Выбери Меня

Снег летел в фары. Машина тихо урчала. Кристи что-то рассказывала про Эндрю, Майя кивала, Макс смотрел в окно.

А я смотрела на снег и думала о том, как странно устроена жизнь. В прошлом году я сидела с Ланой, смотрела фейерверки из окна и думала, что это тоска. А сегодня еду в такси, в красном платье, на вечеринку, и внутри — странное предчувствие.

Что-то изменится.

Я не знала — что. Но чувствовала. Всем телом. Каждой клеткой.

Дом Эндрю был большим, двухэтажным. Окна горели жёлтым, будто внутри горел костёр. Из коридора доносилась музыка — глухо, тяжело, басы уходили в землю.

Заходим внутрь — и нас накрывает волной.

Звук ударил в уши, забился в грудь, пульсирует в такт сердцу. В доме полно народу: знакомые и незнакомые лица мелькают в полумраке, кто-то танцует, кто-то сидит на диванах с банками в руках.

Эндрю нас замечает. Подходит к Кристи, целует прямо в губы. Потом отстраняется, берёт её лицо в ладони и говорит с притворной серьёзностью:

— Ты сегодня такая красивая… Прямо не узнать. Ты моя девушка или её красивая сестра?

Кристи замахивается, но он уже уворачивается. Машет нам всем — из-за музыки всё равно ничего не слышно — и кричит:

— Да пошлите уже внутрь!

Мы проходим сквозь толпу. Кто-то хлопает меня по плечу, кто-то кричит «С новым годом!», хотя до боя курантов ещё часа три. Меня толкают, я толкаю в ответ.

Музыка бьёт по ушам, но это даже весело. Я чувствую, как напряжение уходит из плеч, как шампанское разливается по венам тёплой волной.

Мы с Кристи и Майей выходим в центр комнаты.

Танцуем.

Кристи двигается резко, отрывисто — как будто хочет вытрясти из себя всю энергию за один вечер.

Майя сначала мнётся, оглядывается, но потом я хватаю её за руки, и она сдаётся. Улыбается. На секунду становится похожа на ту девочку, которая не боится быть собой.

— Ну как ты? — кричу я ей прямо в ухо, когда музыка ненадолго стихает.

Она пожимает плечами, смотрит куда-то за мою спину.

Я оборачиваюсь. Макс стоит у стены с банкой колы, смотрит на нас. Или не на нас. На неё.

— Он тебя любит, — говорю я.

Майя краснеет, отворачивается.

— Он ни разу не сказал.

— А ты сказала?

Она молчит. Трогает край своего платья, теребит ткань.

— Я боюсь, — наконец говорит она так тихо, что я едва разбираю слова. — А вдруг я ему не нравлюсь? Вдруг он просто привык, что я всё время рядом?

— Глупенькая, — говорю я. — Он без тебя дышать не может.

Мы танцуем дальше.

Кто-то предлагает поиграть в пинг-понг. Стол стоит в соседней комнате, и мы перебираемся туда. Я играю с каким-то парнем, имени которого не запомнила. Выигрываю — он явно поддавался. Потом проигрываю — уже специально, чтобы не выглядело так, будто я крутая спортсменка.

Потом ещё один глоток шампанского из пластикового стаканчика.

Голова идёт кругом.

Я выхожу на улицу.

Надо подышать.

Снег всё идёт. Хлопья падают на лицо, тают на ресницах. Я сажусь на крыльцо, запрокидываю голову, смотрю на небо. Черное, пустое. Вспоминаю, как бабушка говорила: «Снег — это небо, которое решило спуститься на землю, чтобы обнять нас». Я тогда смеялась.

Сейчас я вспомнила это и слабо улыбнулась.

И тут я слышу шаги.

Кто-то выходит из дома следом. Я не оборачиваюсь — думаю, Кристи или Майя. Но шаги тяжёлые, мужские. И запах. Дым сигарет и мятный шампунь

Он садится рядом.

Я наконец поворачиваю голову и вижу его.

Высокий. Старше нас. Тёмные волосы спадают на лоб из-под капюшона. Под чёрной худи виднеется край татуировки на руке — чёрная, сложная, я не разглядываю детали, но она есть.

Он не улыбается. Не поворачивается ко мне. Не смотрит на меня. Просто сидит.

— Привет, — говорит он. Голос хриплый, грубый. Как будто он не спал сутки или надышался дымом.

— Привет, — отвечаю я.

— Грустишь?

— Нет. Новый год, ведь.

— Ну да.

Он затягивается. Косяк? Сигарета? В темноте не разобрать. Только огонёк мерцает, освещая его пальцы — длинные, с тёмными полосками тату, которые уходят под рукав.

— Угостишь? — спрашиваю я.

Он усмехается.

— Да? А почему бы и нет.

Протягивает мне. Я беру, затягиваюсь. Горло обжигает. Лёгкие сжимаются. Я начинаю кашлять — громко, взахлёб, сгибаясь пополам.

Он смеётся. Не зло — по-настоящему.

— Первый раз?

— Нет, — вру я между приступами кашля. — Просто… закурилось не туда.

Он не верит. Я вижу. Но ничего не говорит.

Просто забирает косяк, затягивается сам, смотрит перед собой.

Снег падает на его плечи, на волосы, на ресницы. Он не стряхивает. Смотрит в темноту, и мне кажется, что он видит что-то, чего не вижу я.

Я тоже смотрю в темноту. Но вижу только его профиль.

— Почему мне кажется, что мы раньше встречались? — говорю я.

Он усмехается.

— Это вряд ли.

Тушит косяк об снег.

— Почему нет?

— Потому что я здесь в первый раз. В таких местах вообще не бываю.

— А в каких ты бываешь?

Он поворачивается ко мне. В темноте не вижу его глаз — только слышу голос, тише, чем раньше.

— В таких, в какие тебе нельзя.

У меня сердце ёкает.

— Покажешь?

Он смотрит на меня долго. Секунду. Две. Три.

Потом отворачивается.

— Нет.

Он встаёт. И уходит, не оборачиваясь.

— Эй! — кричу я ему вслед. — Почему ты уходишь? Ты просто так уйдёшь?

Он останавливается.

Поворачивается ко мне.

И улыбается.

Хищной улыбкой. Я вижу её даже в темноте — под фонарём.

— Ещё увидимся, — говорит он.

— Ты врёшь! — кричу я.

Он складывает руки рупором и кричит в ответ:

— Обещаю!

И тут меня накрывает.

«Обещаю».

Я уже слышала это слово. Тем же голосом. Так же — в спину, на прощание.

Я закрываю глаза, и передо мной встаёт картинка. Озеро. Лето. Мальчик с чёрными глазами. Взъерошенные тёмные волосы. И тот же самый голос, — тогда ещё детский : «Ещё увидимся». «Ты врёшь». «Обещаю».

Это он.

Не может быть.

Но это он.

И тут небо разрывается.

Салюты и фейерверки бьют со всех сторон, рассыпаются искрами, красят снег в розовый, синий, зелёный. Из дома вываливаются Кристи, Эндрю, Макс, Майя. Кто-то кричит «С Новым годом!», и все подхватывают.

А я стою и смотрю на пустую скамейку.

Его уже нет.

Никто не знает, откуда он взялся. Никто не знает, куда ушёл.

Кристи кричит: «Молли, иди сюда, давай поздравляться!», тащит меня за руку, обнимает, целует в щёку.

Я обнимаю её в ответ, улыбаюсь, кричу «С Новым годом!».

Но думаю о нём.

О мальчике с озера, который вырос, стал выше, шире в плечах, и нашёл меня снова.

А я даже имени его так и не узнала.

Снег падает. Фейерверки гремят. Кто-то пускает петарду, и она взрывается где-то над нашими головами.

Я обнимаю Кристи, чувствую, как она пахнет шампанским и мандаринами.

ГЛАВА 2

1 ЯНВАРЯ 2010

Я приехала домой рано утром, когда город ещё спал.

Снег скрипел под кедами, дыхание вырывалось облачками пара и тут же таяло в воздухе. Фонари горели тускло, жёлтым, уставшим светом. Ни одной машины. Ни одного человека. Только я, снег и тишина.

Я тихонько открыла дверь, разулась, стараясь не шуметь. Кеды поставила у порога — мокрые, в пятнах соли, один на боку. В прихожей пахло холодом и мамиными сигаретами.

В гостиной всё было так же, как и вчера.

Мама спала на диване, свернувшись калачиком под старым пледом. Она выглядела маленькой, как ребёнок. Волосы разметались по подушке, одна рука свесилась вниз, касаясь пола. Телевизор был выключен.

На журнальном столике — пустой стакан и бутылка. Наполовину полная.

Я подошла к ней, поправила плед — хотя она и так была укрыта. Убрала волосы с лица.

— С Новым годом, — прошептала я.

Не знаю, услышала ли она. Она не шевельнулась.

Я смотрела на неё и чувствовала пустоту. Не злость. Не обиду. Просто пустоту. Как будто между нами была невидимая стена, которую я не могла разрушить, а она — не хотела.

В коридоре меня встретила Лана.

Сонная, в пижаме с единорогами, с растрёпанными косичками. Она тёрла глаза кулачками и улыбалась — той улыбкой, от которой у меня всегда теплело внутри.

— Ты пришла! — она повисла у меня на шее, обхватила ногами за талию, как маленькая обезьянка. — А где подарки? Дед Мороз принёс?

Я невольно улыбнулась.

— Принёс, конечно. Но сначала мы позавтракаем.

— А что?

— А что хочешь?

— Пиццу!

— С утра пиццу?

— Ну пожалуйста!

Я вздохнула. Улыбнулась.

— Ладно. Пиццу, так пиццу.

Лана запрыгала на месте, захлопала в ладоши. Я достала из рюкзака маленькую коробочку, перевязанную голубой лентой. Кулон в форме солнца из серебра. Не дорогой — позолота уже начала стираться. Но красивый. Я копила на него несколько месяцев. С пособий и тех редких денег, которые иногда присылал отец.

— Спасибо! — Лана прижала коробочку к груди. — Ты самая лучшая!

Она чмокнула меня в щёку и убежала в комнату — показывать подарок плюшевому зайцу.

Я разогрела пиццу. Ту, что осталась ещё с прошлой недели, замороженную, с тонкой корочкой и жидким сыром. Лана ела, болтала ногами и рассказывала, как вчера она проснулась и смотрела по телевизору салют. Как она считала удары часов. Как загадала желание, чтобы я поскорее вернулась.

— Я знала, что ты придёшь, — сказала она с набитым ртом. — Я же загадала.

— Сильно загадала?

— Очень сильно. Закрыла глаза и даже дышать перестала, пока не загадала.

Я погладила её по голове.

— Молодец, малышка.

Я улыбалась. Кивала. Но мысли были где-то далеко. Там, где снег, фонари и его улыбка.

Потом я включила ей мультики. Старые, про приключения, которые мы смотрели сто раз. Лана устроилась на диване рядом со спящей мамой, укрылась пледом, и через пять минут уже не отрывала глаз от экрана.

Я упала на кровать.

Спать. Просто спать.

Я провалилась в темноту почти мгновенно.

Сквозь сон я услышала шаги. Кто-то ходил по коридору. Тяжёлые, неспешные. Мама.

Я открыла глаза.

Было уже поздно — часа три-четыре дня. Солнце клонилось к закату, за окном всё было белым, розовым, чуть фиолетовым. Я встала, пошла в ванную.

Вода была горячей, почти обжигающей.

Я стояла под душем долго. Намыливала волосы, смотрела, как стекает вода, как пар поднимается к потолку, как капли собираются на кафеле и падают вниз.

Он. Я думала о нём.

О том, как он улыбался. Той хищной опасной улыбкой под фонарём. О том, как сказал: «Обещаю». И о том, что он оказался тем самым мальчиком с озера.

Я не знала, верить ли в такие совпадения. Слишком красиво. Слишком не по-настоящему. Слишком похоже на начало какого-то фильма.

Но внутри что-то щёлкало. Как будто вселенная наконец-то решила дать мне что-то. Что-то, что я не просила, но так хотела.

Я закрыла глаза. Представила его лицо. Чёрные волосы, чёрные глаза, тень от капюшона.

«Ещё увидимся».

Врёшь.

«Обещаю».

Когда я вышла, мама сидела на кухне.

Чайник уже вскипел, она держала кружку обеими руками — глиняную, с трещиной на ручке. На столе — пепельница с окурками. Три штуки. Может, больше — я не считала.

— Привет, — сказала я.

Она подняла на меня глаза. Красные, с припухшими веками. Она не выспалась. Или опять выпила. Может, и то, и другое.

Она ничего не ответила.

Я смотрела на неё. На её бледное лицо, на сломанные ногти, на то, как она сжимает кружку дрожащими пальцами.

Она не была злой. Она никогда нас не била. Она даже ругается редко. Но её нет. Её здесь нет.

Она как будто живёт в своём мире — в мире, где алкоголь согревает, а дочери сами справляются. В мире, где можно проснуться первого января, сесть на кухне и не спросить у дочери, где она была. Как дела. Жива ли вообще.

— Ты ела? — спросила я.

— Не хочется.

— Лана голодная. Ей нужна нормальная еда, а не то, что я разогреваю.

Мать поджала губы. Поставила кружку на стол.

— Ты права. Я схожу в магазин завтра.

— Завтра выходной. Всё закрыто.

— Тогда в понедельник.

— Мама.

— Что?

Я хотела сказать: «Ты когда-нибудь возьмёшь на себя ответственность?» Или: «Ты хоть понимаешь, что мы не должны тебя кормить?» Или: «Я устала. Я устала быть взрослой, когда ты сидишь и смотришь в стену».

Я ничего не сказала.

Она вздохнула. Встала, налила себе чаю — заварку сделала жидкую, почти прозрачную. Я заглянула в холодильник, там было почти пусто. Хлеб, масло, яйца — последние. Надо было закупиться до праздников, но она, конечно, забыла.

— Может, ты могла бы сейчас? — спросила я.

— Я устала, Молли. Дай мне отдохнуть.

Она взяла сигарету. Закурила. Отвернулась к окну.

Я смотрела на её профиль. На её плечи — опущенные, сломленные. На седые волосы, которые появились раньше времени.

Я хотела обнять её. Потому что она мне мама. Потому что я помню, какой она была когда-то — весёлой, смешливой, как она пекла блины по воскресеньям и смеялась с мной.

Я помню. Но та женщина исчезла.

Осталась эта — уставшая, пустая.

Я ничего не сказала. Просто вышла.

На кухне остался горьковатый запах дыма, недопитый чай и тишина. Тишина, которая была громче любых слов.

ГЛАВА 3

11 ЯНВАРЯ 2010

Понедельник тянулся бесконечно.

Первый день после каникул — время будто застывает. Ты смотришь на часы, а стрелка не двигается. Или двигается, но так медленно, что хочется вырвать её и перевести вперёд.

Я стояла у окна в школьном коридоре, прислонившись лбом к холодному стеклу. За ним — серое небо, мокрый асфальт, редкие прохожие, которые кутаются в куртки и спешат по своим делам. Зима. Слякоть. Время, когда всё кажется умирающим.

— Молли, ты с нами? — голос Кристи вырвал меня из мыслей.

— А? Да.

— Ты уже пять минут смотришь в одну точку, — сказала Майя, поправляя шарф. — С тобой всё нормально?

— Всё нормально, — я выдавила улыбку. — Просто не выспалась.

Они не поверили. Но не стали спрашивать.

Кристи поправила волосы, стрельнула глазами в сторону лестницы. На ней был новый свитер — ярко-розовый, с вырезом на плече. Она явно ждала, чтобы кто-нибудь его оценил.

— Эндрю вчера рассказал кое-что, — начала она, понизив голос. — Помнишь того красавчика с вечеринки?

Майя поперхнулась чаем из пластикового стаканчика.

— Закашлялась? — усмехнулась Кристи.

— Ничего я не закашлялась, — ответила Майя, вытирая губы.

— Помнишь? — повторила Кристи, глядя на меня.

Я молчала. Смотрела в окно.

— Его зовут Нейт, — продолжила Кристи. — Ему семнадцать. Эндрю позвал его, чтобы тот продал немного травки. Ну, для компании.

— Кристи! — одёрнула её Майя. — Ты чего при всех?

— А кто здесь? — Кристи обвела рукой пустой коридор. — Никого. Только мы.

Я смотрела в окно. На мокрые ветки деревьев от растаявшего снега. На ворону, которая сидела на перилах и чистила перья.

Откуда она знает? Мы были одни. На том крыльце. Или она заметила? Или кто-то рассказал?Сердце кольнуло. Внутри всё сжалось. Я не хотела, чтобы кто-то знал. Не хотела, чтобы Кристи смотрела на меня так — с любопытством, с вопросом, с предупреждением.

Она не знала. Что я думаю о нём каждую ночь. Что его голос въелся в голову. Что я вспоминаю его улыбку и по телу пробегает дрожь.

— Он из Старого города, — добавила Кристи. — Ты знаешь этот район. За железнодорожной станцией.

Я знала.

Мы иногда проезжали мимо на автобусе. Серые коробки недостроенных домов с чёрными провалами окон. Ржавые краны. Заборы в граффити. Горы мусора, которые никто не убирал.

Внутри ночевали те, у кого не было денег даже на самую дешёвую комнату. Те, кого сломала жизнь. Те, кто ломал себя сам.

И он был оттуда. Из бетона и грязи.

— Там полно бездомных, — продолжала Кристи. — Торчки всякие. Говорят, даже полиция туда лишний раз не суётся.

— Кристи, ну зачем ты так? — вступилась Майя. — Не всё же измеряется районом.

— Я ничего, — пожала плечами Кристи. — Просто предупреждаю. Вдруг Молли захочет с ним ещё увидеться.

Она посмотрела на меня. Я не поднимала глаз.

— Не захочу, он просто парень с вечеринки, — сказала я тихо.

— Ты вся прям светишься, когда о нём говоришь, — хихикнула Кристи.

— Я не говорю о нём.

— Именно.

Майя вздохнула, похлопала меня по плечу.

— Она просто шутит, — сказала она мягко. — Но будь осторожна.

Я кивнула.

Внутри меня грело не предупреждение. А то, что у него есть имя.

Нейт.

Нейт из Старого города.

Я повторяла его про себя, пока шла на урок. Нейт. Нейт. Нейт.

Я вошла в класс. Села за парту. Достала учебник, тетрадь, ручку.

Учительница начала лекцию. Я не слушала.

Я смотрела на доску и думала о нём.

О том, как он сидел на крыльце, затягивался, усмехался.

Я должна была испугаться. Должна была забыть его. Или вообще не обратить на него внимание.

Но чем больше я узнавала про него, тем сильнее хотела понять.

Почему он там, а не здесь? Почему он живёт, где нет будущего? И почему меня тянет к нему, как будто там — не тьма, а свет?

Может, потому что я сама выросла в доме, где мать иногда не вставала с дивана, а холодильник пустел к середине месяца.

Может, потому что я знаю — что такое жить в красивом доме, но быть сломленной внутри.

А он сломан снаружи. И это почему-то честнее.

— Молли! — учительница повысила голос. — Ты здесь?

— Да, — я вздрогнула. — Простите.

— Будь внимательнее.

Я кивнула, опустила глаза в тетрадь.

На чистом листе ручка вывела сама собой.

Нейт.

Я зачеркнула. Написала снова.

Нейт.

Посмотрела на это имя, потом на доску, потом в окно.

За стеклом моросил дождь.

— Тебе идёт, — шепнула Кристи с соседней парты.

— Что?

— Мечтать. Ты красивая, когда мечтаешь.

Я не ответила. Улыбнулась краем губ.

После уроков мы вышли на улицу. Дождь уже закончился, но ветер был холодный. Я застегнула куртку до подбородка.

— Ты домой? — спросила Майя.

— Да, — сказала я. — Устала.

— Завтра увидимся, — Кристи обняла меня. — Если будешь скучать по Нейту — звони мне.

— Обойдусь.

— Вот и правильно.

Она засмеялась, Майя покачала головой. Они ушли.

Я осталась одна.

На автобусной остановке было людно. Я встала в сторону, под навес, достала телефон.

Sony Ericsson W995. Папа прислал на Новый год. Сказал в смс: «Моей девочке. С праздником». Я тогда обрадовалась. А потом подумала: он даже не позвонил. Просто отправил посылку.

Телефон умел многое. Играл музыку, выходил в интернет, фоткал. Я редко им пользовалась по-настоящему — только для смс с Кристи и Майей, и для редких звонков Лане.

Я воткнула наушники, открыла плеер.

Песня бежала по кругу. «My Immortal». Evanescence. Я слушала её на повторе, глядя на мокрый асфальт, на лужи, в которых отражалось серое небо.

Я смотрела на экран. Вспоминала его голос.

Хриплый. Грубый.

Он не выходил из головы, а наоборот — въедался глубже.

В автобусе я села у окна. Достала телефон, открыла чат с Кристи.

«Что ещё Эндрю про него говорил?»

Ответ пришёл через минуту.

«Ничего. А что? Ты влюбилась что ли?»

Я не ответила. Просто выключила экран.

Автобус ехал. За окном проплывали дома, деревья, люди, которые спешили домой. Все куда-то спешили.

А я сидела и смотрела в одну точку.

ГЛАВА 4

22 ЯНВАРЯ 2010 ГОД

Мы столпились у окна. Кристи залипала в телефоне, Майя расчесывала свои кудряшки, глядя в отражение зеркала. Эндрю подкатил к нам, жуя сэндвич. Томатная паста прилипла к уголку губ, он вытер её тыльной стороной ладони.

— В субботу вечеринка у меня, — объявил он, прожевав. — Родители уезжают. Дом будет свободен. Ты придёшь, Молли?

Я покачала головой.

— Не получится. Мне Лану забирать после школы.

Кристи надула губы.

— Ты вечно занята.

— Не вечно, — ответила я. — Но в этот раз — да.

Я не стала объяснять. Что мать может напиться к обеду. Что Лане нельзя оставаться с ней одной. Что я не могу положиться на неё.

Эндрю ухмыльнулся, поддел Кристи локтем.

— Может, у Молли свидание с учебником биологии. Говорят, раздел «Размножение» она уже выучила наизусть.

— Ага, — Кристи прыснула. — Теоретически. Практику, видимо, оставила на потом.

— Зато у нас с этим нет проблем, — ухмыльнулся Эндрю и приобнял Кристи, притянув к себе.

Она не сопротивлялась. Только улыбнулась — довольно, хозяйски.

— Фу, ну вы и извращенцы, — скривилась я, отворачиваясь.

Но краем глаза я всё равно смотрела. Как он держит её за талию. Как она кладёт голову ему на плечо. Как им хорошо.

У меня так не было. Не с кем.

— Зато не лицемеры, — парировала Кристи. Чмокнула Эндрю в щёку — громко, вызывающе. — Ладно, жеребец. Посмотрим, как твоя теория заиграет на практике в субботу.

— Приходи, Молли, — сказал Эндрю, не оборачиваясь. — Без тебя будет скучно.

— Я подумаю, — соврала я.

Я закатила глаза, но краем губ всё равно улыбнулась.

Они ушли. Кристи что-то шептала ему на ухо, он смеялся. Майя поплелась за ними, оглянулась на меня.

— Ты идёшь? — спросила она.

— Да, — сказала я. — Догоню.

Я осталась у окна. Смотрела, как они сворачивают за угол. Как Кристи берёт Эндрю за руку. Как он сжимает её ладонь.

После школы я забрала Лану.

Она сидела на скамейке у крыльца, болтала ногами, теребила край портфеля. Увидела меня — улыбнулась. Щербинка между зубами, золотистые кудряшки выбились из-под шапки.

— Молли! — крикнула она. — А я тебя ждала.

— Я знаю, маленькая.

Я взяла её за руку. Ладонь холодная, пальцы в чернилах.

— Ты сегодня рисовала?

— Да! — она закивала. — Мы рисовали дом. У меня самый красивый получился. Учительница сказала.

— Покажешь?

— Дома.

Мы пошли.

Дорога до дома была недолгой. Я любила эти минуты. Только мы, только тишина, только её маленькая рука в моей.

Лана рассказывала, кто с кем поссорился, кто кого стукнул, кто кому дал списать. Я кивала, улыбалась, сжимала её пальцы.

Она не знала. Что я думаю о другом. Что моя голова занята не только учебой и супом на ужин.

Я зашла в квартиру с Ланой.

В прихожей пахло дымом сигарет. Тяжёлым, застоялым. Он въелся в стены, в одежду, в волосы.

Мать сидела за кухонным столом. Как всегда, на том же месте. У окна. Спиной к батарее.

Она похудела ещё сильнее.

Растянутый серый свитер висел на её плечах, как на вешалке. Ключицы выпирали из-под ворота. Её светлые волосы теперь наполовину поседели — тусклые, жёлтые пряди лежали на худых плечах, падали на лицо. Она не поправляла их.

Я никогда не видела её такой.

Домашние штаны с катышками были протёрты на коленях — она носила их уже несколько лет.

Перед ней лежала газета с вакансиями. Истоптанная, исписанная карандашом. Одни объявления зачёркнуты, другие обведены. Рядом — старый кнопочный телефон. Потёртый корпус, потрескавшийся экран.

Она обзванивала объявления. Перебирала их, зачёркивала одно за другим.

— Есть что-то? — спросила я, помогая Лане снять куртку.

— В пекарню нужен уборщик, — ответила она, не отрываясь от газеты. — Рано утром.

Это была уже седьмая работа за три года.

Её увольняли за прогулы. За пьяный вид. Однажды она просто перестала ходить на смены. Не объяснила почему.

— Лана, иди руки мой, — сказала я.

Лана послушно пошла в ванную. Я слышала, как она включила воду, как напевала что-то себе под нос.

Я встала у плиты греть суп. Вчерашний, с фрикадельками. Доставала кастрюлю, ложку, тарелки.

Мать снова набрала номер.

— Добрый вечер, я по объявлению… — голос у неё был тихий, почти неслышный. — Да, да, конечно… Требуется опыт?.. Хорошо, поняла…

Я помешивала суп и думала: сколько ещё?

Сколько раз она будет начинать сначала? Сколько раз я буду верить, что в этот раз — получится?

Я перестала её об этом спрашивать. Всё равно ответа не будет. Или будет — но тот же, что и всегда.

«Я стараюсь».«Я смогу».«Не лезь не в своё дело».

Я разлила суп по тарелкам. Позвала Лану.

Мы сели за стол. Втроём. Мама, я, Лана.

Тишина. Только звон ложек.

Лана уплетала суп, иногда поднимала глаза, смотрела на маму, потом на меня.

— Мам, а Молли мне рассказала, что в субботу у её друзей вечеринка, но она никуда не пойдёт, — сказала она вдруг.

Мать подняла голову.

— Почему?

— Потому что меня забирать, — ответила Лана.

— Я могу забрать, — сказала мать.

Я посмотрела на неё. На её бледное лицо, на трясущиеся руки.