Выбери Меня

Сильвер Спрингс

Выбери Меня

Название: Выбери Меня

Автор: Сильвер Спрингс

Предупреждение

Содержит нецензурную брань. Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.

Книга содержит сцены, которые могут вызвать дискомфорт у чувствительных читателей: наркотическая зависимость, созависимые отношения, физическое и психологическое насилие, попытки суицида, нецензурная лексика, откровенные сцены 18+.

Эта книга — история любви и созависимости. Автор не романтизирует боль, а показывает её честно — без прикрас.

Ограничение: 18+

ПОСВЯЩЕНИЕ

Тому, кто когда-то был моей вселенной.Тому, кто научил меня смотреть на луну. Эта книга - моё прощание...

ПРОЛОГ

РОДИТЕЛИ.

Мне шесть. И Я уже большая. Но когда мама кричит так, что стены дрожат, я чувствую себя маленькой-маленькой.

— Ты меня совсем не слышишь! — кричит мама. — Совсем!

Папа молчит. Он всегда молчит, когда мама кричит. Я не понимаю, почему он не скажет что-нибудь доброе, чтобы она перестала.

Я подхожу к двери и смотрю в щёлочку. Мама и папа стоят на кухне. Папа трясёт маму за плечи — она такая худенькая и хрупкая, а он большой, сильный. Мне страшно. Папа никогда меня не тряс, но вдруг однажды начнёт?

Мама плачет не как мама. Голос у неё чужой — тонкий, противный, как у кошки, которой наступили на хвост. Папа молчит, только руки у него сжимаются и разжимаются.

Потом мама замечает меня. Она смотрит на меня через всю кухню, и у неё такое лицо… Я не знаю, как это назвать. Пустое. Как будто меня нет.

Она уходит. Просто поворачивается и уходит в спальню.

Я стою в дверях, боюсь пошевелиться. Папа видит меня, подходит, садится на корточки. Обнимает. От него пахнет бензином и табаком — пахнет папой. Я прижимаюсь к нему, потому что он тёплый. Даже когда он делает больно маме, он всё равно тёплый.

— Прости, малыш, ты не должна была это видеть, — говорит он. — Всё будет хорошо.

Я киваю, хотя не верю. В животе что-то сжимается в комок. Я не знаю, как это называется, но мне кажется, что этот комок останется со мной навсегда.

Ночью я долго не могу уснуть. В комнате темно, а перед глазами — пустое лицо мамы. Я затыкаю уши подушкой, но всё равно слышу: мама плачет за стенкой. Громко. Так громко, что, наверное, соседи тоже слышат.

Я закрываю глаза и шепчу в подушку:

— Мамочка, не плачь. Пожалуйста.

Но она не слышит. Или слышит, но не может перестать.

Утром я проснулась и сразу поняла — что-то не так. В доме тихо. Слишком тихо.

Ночью я почти не спала. Закрываю глаза — а передо мной та тётя, которая целовала папу. Открываю — она всё равно там. Прилипла к векам.

Помню Я сидела в машине, ждала папу. А он стоял у чужого дома и целовал какую-то тётю. Я не знаю, как её зовут. Она не похожа на маму. У неё волосы другие.

Я хотела отвернуться, но не смогла.

Мы ехали молча в машине. Возле дома он повернулся ко мне и сказал:

— Маме это знать не нужно, хорошо?

Улыбнулся. Подмигнул.

Я просто кивнула. Слова застряли в горле, как сухая конфета.

ОТЪЕЗД.

Я вышла в комнату. Мама молча складывала вещи в сумку. Она не плакала. Она даже не смотрела на меня. Просто кидала вещи, как будто мы уезжаем навсегда. Или как будто она хочет выкинуть всё, что напоминает о папе.

Я стояла в дверях и боялась войти. Мама была как кукла, у которой села батарейка.

Папа Увидел меня — подошёл, сел на корточки взъерошил мне волосы, заглянул в глаза и сказал

— Нужно какое-то время пожить у бабули.

Я посмотрела на маму.

— Мамочка, я поеду к бабуле, — сказала я тихо. — Хорошо?

Мама не обернулась. Я не знаю, услышала ли она.

Потом я подошла к папе. Он уже держал ключи.

— Папочка, — я потянула его за рукав. — Мы же вернёмся?

Он взъерошил мне волосы. Улыбнулся той улыбкой, которая раньше делала всё хорошо, а сейчас почему-то нет.

— Конечно, малышка. Скоро.

Я поверила. Я всегда верю, когда папа так говорит.

Мы сели в машину. Папа включил музыку — что-то весёлое, летнее. Как будто ничего не случилось. Как будто мы едем на пикник.

Я теребила лямки рюкзака. Сжимала их, крутила, не могла успокоиться. Воздух в машине стал толстым, как кисель. Я перестала дышать, потому что боялась услышать что-то ещё.

Мы уже подъезжали к бабушкиному дому, когда папа сказал:

— Ты поживёшь здесь немного. А перед школой мы с мамой тебя заберём.

Я обрадовалась. Первый класс — это же так важно!

— Точно заберёте?

— Точно, — он улыбнулся. — Обещаю.

Я поверила. Я всё ещё верила.

Домик бабушки стоял у самого озера. Маленький, беленький, с синими ставнями. Рядом — большая ферма. Для такого крошечного дома она казалась огромной.

Я выскочила из машины, едва папа заглушил мотор.

На крыльце стояла бабушка. Худенькая, маленькая, почти как я. Волосы седые, заколоты в пучок старомодными шпильками. Увидела меня — и лицо у неё стало мягкое-мягкое, руки раскрылись.

— Ну что, где моя Мол-Мол? Иди обними бабулю.

Я кинулаь к ней на шею.

Мы зашли внутрь. Там было тесно, но уютно. Светлые стены, простые деревянные полки с чашками, в углу — старое кресло с пледом. И уже пахло свежей выпечкой — пирогом, который бабушка, наверное, достала из духовки перед самым нашим приездом.

Бабушка оглядела меня, пригладила мои растрёпанные волосы и спросила:

— Ну что, чем займёмся?

БАБУШКА.

У Бабушки был большой сад за домом, где яблони гнутся к земле от тяжести плодов. Бабушка в старой соломенной шляпе поливает огурцы из зелёной лейки. На мне — резиновые жёлтые сапожки. Они велики, болтаются на ногах, хлюпают при каждом шаге.

— Не спеши, — говорит она, не оборачиваясь. — Вода любит тишину.

Я стою с краю, смотрю, как струя разбивается о землю, как поднимается пар от нагретой за день грядки.

Ближе к вечеру мы идём к опушке. Там, между сосен, бродят лани.

— Подходить нужно тихо. И дышать — медленно.

Она протягивает мне кусок хлеба. Лани подходят, доверчивые, почти ручные. Одна лижет мою ладонь шершавым языком. Я замираю, боюсь спугнуть.

— Вот так, — говорит бабушка. — Они чувствуют твоё доброе сердце.

Потом мы печём пироги. Я мешаю тесто, вымазываюсь в муке, она смеётся, поправляет мне волосы, пахнущие яблоками и солнцем.

— Вырастешь — запомнишь нас, Мол-Мол, — говорит она.

Я не понимаю. Но, запоминаю. Всё. Сапожки, лань на опушке, её руки в муке и этот вечер, который пахнет счастьем.

ПЕРВЫЙ РАЗ В ПЕРВЫЙ КЛАСС.

Я стою у школьных ворот, сжимаю руку бабушки. Вокруг дети, цветы, банты, фотографии. Мамы и папы. Все с кем-то. Только я жду своих.

Мамочка. Папочка.

Я ищу их глазами, перебираю всех, кто проходит мимо. Но их нет.

— Всё хорошо, — говорит бабушка. — Всё будет хорошо.

Она гладит меня по голове. Я не отпускаю её руку. Боюсь, что если отпущу — останусь одна.

Звенит звонок. Потом ещё. Потом — тишина. Уроки кончились. Я выбегаю из школы, надеясь — сейчас, сейчас они придут.

Вместо них ко мне подходит — девочка. Высокая. Чёрные длинные волосы, большие синие глаза. Она смотрит на меня, улыбается.

— Придёшь ко мне на день рождения? — спрашивает она. — Меня Кристи зовут.

Я не знаю, что ответить. Смотрю на бабушку. Она кивает, улыбается.

— Да, — говорю я.

Кристи обрадовалась. Потом стиснула меня в объятиях — крепко, по-настоящему.

НОВЫЕ ДРУЗЬЯ.

Дом Кристи оказался большим и светлым. На окнах — белые занавески, на полу — мягкий ковёр. Пахло ванилью и чем-то сладким.

Мама Кристи встретила меня в прихожей. Высокая, с длинными волосами.

— Ты, наверное, Молли? Кристи тебя так ждала! Проходи, раздевайся.

Она говорила так, будто я была у них сто раз. Будто я своя.

Папа Кристи надувал шары в гостиной. Он смеялся, когда шарик выскальзывал и с шипением летал по комнате. Мама Кристи делала вид, что сердится, а сама улыбалась.

Я смотрела на них и не могла отвести взгляд. Они не ссорились. Не молчали с каменными лицами. Они обнимали Кристи, когда она пробегала мимо, поправляли ей бант, целовали в макушку.

В гостях были Майя, Макс, Эндрю и ещё двое ребят, которых я не запомнила.

Майя стояла чуть в стороне, теребила край платья. Низенькая, худенькая, со светлыми кудряшками. Тихая, почти не разговаривала — только улыбалась.

Макс сидел на диване с прямой спиной и аккуратно сложенными руками. Форма не мятая, волосы зачёсаны, на ногах кроссовки, которые никак не сочетались со школьной формой. Таким мальчикам учителя ставят пятёрки за поведение.

Эндрю вертелся, никак не мог усидеть на месте. Он то дёргал Майю за косичку, то прятал подушку, которая нужна была для игры. Кристи показывала ему кулак, а он только смеялся.

Мы играли в «съедобное-несъедобное». Я поймала мяч на слово «котлета» — Макс закричал: «Несъедобное!» Все засмеялись. Я засмеялась тоже — хотя котлета точно съедобная.

Потом играли в «испорченный телефон». Кристи что-то шепнула Майе, Майя — Максу, а когда слово дошло до меня, оказалось: «Бабуля любит пироги». А передавали, кажется, «в Африке живут слоны». Я не поняла, но было смешно.

Потом мама Кристи вынесла торт — высокий, с кремовыми розами и цифрой «7» из шоколада.

— Загадай желание! — закричали все.

Кристи зажмурилась. А я почему-то тоже зажмурилась. И загадала: «Пусть мама с папой…» А дальше не знала. Не могла придумать, чего им пожелать. Чтобы они снова любили друг друга? Они и так говорили, что любят. Чтобы перестали ссориться? А если они не умеют?

Я открыла глаза. Кристи задула свечи. Все захлопали.

Подарок я отдала одним из последних. Кристи развернула, там был платочек, она посмотрела на вышитый цветок и вдруг обняла меня.

— Как красиво! Твоя бабушка сама сделала?

— Да, — прошептала я.

— Она добрая, — сказала Кристи. — Как моя.

У меня что-то кольнуло внутри. Не больно, а так — сладко и горько.

Когда стемнело, за мной пришла бабушка. Мы шли домой по тёмной улице, я держала её за руку и рассказывала.

— У Кристи мама и папа любят её, — сказала я. — Они обнимаются. Они не ругаются. И Кристи ничего не боится.

Бабушка вздохнула, погладила меня по голове.

— Люди бывают разными, Мол-Мол. И семьи — разными. Одним везёт, другим — нет.

— А мне не повезло? — спросила я.

Бабушка не ответила. Только крепче сжала мою ладошку.

Ночью я долго не могла уснуть. Смотрела в потолок и думала: почему у Кристи так, а у меня иначе? Что я сделала не так?

Но я не знала ответа. И никто мне его не сказал.

МИР РУХНУЛ.

В мае, когда солнце уже пекло по-летнему, а по утрам трава была мокрая от росы, я проснулась от того, что свет бил прямо в глаза. Я зажмурилась, перевернулась на другой бок, но сон уже ушёл.

В доме было тихо. Слишком тихо.

Я села на кровати, прислушалась. Обычно бабушка уже возилась на кухне, ставила чайник, гремела кружками. Сегодня — ничего. Только тишина.

И голоса за стеной. Шёпотом.

Я слезла с кровати и на цыпочках подошла к двери. Приоткрыла.

В бабушкиной комнате стояли папа и какие-то другие люди — я не знала их. Может, родственники? Я видела их раньше на праздниках, но не запомнила. Они говорили шёпотом. Папа держал бабушку за руку. Он был бледный, как стена.

— Ночью ей стало плохо, — сказал кто-то. — Она не стала будить девочку, не хотела пугать.

— Я приехал, как только она позвонила, — ответил папа. — Скорая была уже в пути, но…

Он не договорил.

Я вошла в комнату. Бабушка лежала на кровати с закрытыми глазами. Лицо белое, губы сжаты. На тумбочке — пузырьки с лекарствами, стакан с водой, бабушкины шпильки.

— Бабушка, — позвала я тихо. — Ты спишь?

Папа обернулся. Увидел меня. Подошёл, сел на корточки, взял за плечи.

— Молли, — сказал он. — Бабушка… она не проснётся.

— Почему? — спросила я. — Она же не болела. Она вчера ещё смеялась. Мы вместе смотрели телевизор, она попкорн сделала. Как так?

Папа не ответил. Просто притянул меня к себе и обнял.

Я не плакала. Не могла. Внутри было пусто, как в доме, когда выключают свет. Я смотрела на бабушку и ждала, что она вот-вот откроет глаза, улыбнётся и скажет: «Ну что, напугала я тебя, Мол-Мол?» — как она иногда шутила.

Но она не открыла глаза. Потому что умерла.

Позже я узнала. Ночью ей стало плохо. Она не стала меня будить — не хотела пугать. Позвонила папе. Скорая приехала, но не успела. А я спала. Я спала, пока бабушка умирала в соседней комнате. Она была одна. Я была рядом, в двух шагах, но ничего не слышала. Не проснулась.

Я долго потом думала об этом. И каждый раз, когда вспоминала, меня тошнило.

— Молли, — сказал папа. Он всё ещё держал меня за плечи, смотрел прямо в глаза. — Теперь ты будешь жить с мамой.

Я не поняла.

— А как же бабушкин дом? — спросила я. — Мы же приедем сюда летом? Бабушка хотела научить меня печь пирог с яблоками.

Папа посмотрел в сторону. Потом снова на меня.

— Бабушкин дом… он теперь не наш, Молли. Ты будешь жить с мамой.

Мама. Мама, которая молча складывала вещи в тот день. Мама, которая не обернулась, когда я сказала «мамочка». Мама, которая не пришла на мой первый день в школе. Мама, которая смотрит сквозь меня, даже когда я стою прямо перед ней. Мама которую я не видела уже почти год.

Я хотела сказать «нет». Я хотела закричать. Я хотела упасть на пол и не вставать.

Но я не сказала ничего. Только кивнула.

Потом папа взял меня за руку и повёл к машине. Я шла и смотрела на бабушкин дом. Беленький, с синими ставнями. Маленький, но самый лучший на свете. И я знала, что никогда сюда не вернусь.

Мы сели в машину. Я теребила лямки рюкзака — того самого, с которым приехала к бабушке год назад. Папа завёл мотор. И мы поехали к матери.

ВОЗВРАЩЕНИЕ.

Папа высадил меня перед небольшим домиком. Вокруг не было ни цветов, ни деревьев — как возле бабушкиного дома. Только серая, вытоптанная земля и желтая трава.

Он обошёл машину, присел на корточки, достал какую-то коробочку и протянул мне.

— Это твой телефон. Он уже включён. И в нём забит мой номер. Звони в любое время. Я отвечу и приеду.

Он поцеловал меня в макушку и кивнул в сторону дома.

— Теперь ты будешь жить здесь. С мамой.

Я посмотрела на домик. Серые стены, три маленьких окна. Он казался будто из картона — хрупким, ненастоящим. На веранде стояла мама. Я узнала её, но она была другой. Ярко-зелёное платье обтягивало большой живот. Волосы такие же белые, та же причёска, что и раньше — но лицо опухшее, уставшее.

Я уставилась на коробку в руках. Забрала её, кивнула и пошла к дому.

— Молли! — крикнул отец вслед.

Я обернулась.

— Позвони мне, — сказал он.

Я не ответила.

В доме пахло дымом, сигаретами и порошком, которым стирают одежду. Три комнаты: гостиная, соединённая с крошечной кухней, и две спальни. Пол скрипел под ногами, стены были в ободравшейся краске. Но в доме было чисто.

Мама смотрела на меня и плакала.

— Мамочка, почему ты плачешь?

Она не ответила. Попыталась обнять меня, но не смогла — мешал живот.

— Мама, ты ждёшь малышку?

— Да, — ответила она и зарыдала ещё сильнее.

Я стояла, не зная, что делать. От неё пахло так же, как тем средством, которым бабушка обрабатывала мои коленки, когда я падала и обдирала их.

— Можешь выбрать себе комнату, — всхлипнула она.

Я вошла в спальню, села на кровать. Пружины жалобно скрипнули.

Открыла новый телефон. Нашла номер папы, нажала «вызов». Он ответил сразу.

— Да, Молли. Как меня слышно?

— Хорошо, — вздохнула я. Голос дрожал. — Папочка, мне здесь не нравится. Забери меня.

Он шумно выдохнул.

— Молли, малыш, нужно немного пожить с мамой. Как только я разберусь со своими делами, я сразу тебя заберу.

Я смотрела на стену с ободранной краской, на занавеску, которая была когда-то белой, а теперь стала серой. На свои руки, которые сжимали телефон.

— Обещаешь? — спросила я.

— Обещаю, — ответил он.

ВМЕСТО ШКОЛЫ КЛАДБИЩЕ.

Мне не нравилось в школе. Уроки были скучные, неинтересные. Я уже знала всё, что они рассказывали, наизусть.

Единственное, что я любила — играть с Кристи. И с Эндрю. И с Максом. На переменах мы носились по коридорам, смеялись, прятались за шкафами. Но звонок — и снова тишина, парта, доска, чужой голос учителя.

Сегодня я не пошла на остановку. Не села в автобус. Пошла в другую сторону — в ту, где сосны, где тишина, где нет ни звонков, ни домашних заданий.

Кладбище.

Я знаю каждую тропинку. Знаю, где повернуть, где перешагнуть через корень, где земля мягче.

Бабушка здесь. Под старым камнем, обросшим мхом. На плите выцарапано её имя и даты — я их запомнила с первого раза.

Я сижу на земле, поджав колени. Солнце пробивается сквозь сосны, ложится пятнами на траву. Тихо. Только птицы и ветер.

Я собираю камешки. Серые, гладкие, тёплые от солнца. Ставлю один на другой. Башня растёт медленно. Третий, четвёртый, пятый.

— Привет, — шепчу я.

Башня качается. Я поправляю её. Осторожно.

И думаю: скоро каникулы, скоро лето. Я буду приходить сюда каждый день.

Я знаю, что бабушка видит и слышит меня.

ЗНАКОМЬСЯ — ЛАНА.

Знойное, жаркое лето. Воздух плавится за окном, мухи бьются о стекло. Я лежу на кровати, раскинув руки и ноги, надеясь поймать хоть капельку прохлады. Пот течёт по лицу, волосы прилипли к шее.

Вдруг — крик. Мамин. Резкий, рвущий тишину.

— Молли! Вызывай скорую!

Я срываюсь с места. Сердце колотится где-то в горле. Пальцы дрожат — набираю номер, сбиваюсь, стираю, набираю снова.

— Скорая помощь, — говорю я. Голос чужой, не мой.

Больница пахнет хлоркой, лекарствами и страхом. Я сижу на пластиковом стуле, смотрю в окно на пустой двор. Рядом — тётя в белом халате. Она что-то говорит, улыбается, но я не слышу. Только мамин крик в голове.

Потом разрешают зайти.

Мама лежит на кровати, вся в поту, бледная, как простыня. Глаза закрыты, дышит тяжело. Я никогда не видела её такой. Страшно. До дрожи.

А рядом — кроватка. Маленькая, с кружевным балдахином. Я смотрю туда, боюсь подойти.

— Иди, — шепчет мама, не открывая глаз. — Познакомься.

Я делаю шаг. Второй. Заглядываю внутрь.

Она такая маленькая. Крошечная. Личико сморщенное, кулачки сжаты. Грудка вздымается ровно, спокойно. Она не знает, где находится. Не знает, что её ждёт.

— Знакомься, Лана, — говорит мама.

Я смотрю на неё. На эту крошку, которая теперь будет жить с нами. Дышать с нами. Плакать — тоже с нами.

И вдруг я понимаю: я больше не одна. У меня есть сестра.

Я наклоняюсь к ней. Почти касаюсь носом её носа.

— Клянусь тебе, — шепчу я. — Обещаю. Мы выберемся вместе из этого. Уедем далеко-далеко. И будем жить хорошо.

— Вместе, — говорю я. И верю в это.

МАЛЬЧИК С ОЗЕРА.

Я брожу около бабушки дома. Мне запретили сюда заходить после её смерти. Чужие дяди сказали, что дом больше не наш. Папа говорил то же самое, но я всё равно прихожу. Не в дом — рядом. Просто быть здесь.

Сегодня я сидела на берегу озера. Вода тёмная, спокойная. Мимо проплывает тина — зелёная, склизкая. Я ковыряю её палкой, вожу туда-сюда, смотрю, как расходятся круги.

— Грустишь?

Я вздрагиваю. Голос звонкий, незнакомый.

Поднимаю голову.

На меня смотрит мальчик. Чёрные волосы падают на лоб, глаза — такие же чёрные, большие, глубокие. Я таких глаз никогда не видела. Они как две ночи без звёзд.

— Нет, — говорю я. — С чего ты взял?

Он усмехается, кивает на палку в моей руке.

— Сколько можно ковырять эту тину?

Я не знаю, что ответить. Опускаю глаза. Мы сидим какое-то время молча. Я слышу его дыхание. Он не смотрит на меня — на воду. Тина проплывает мимо, уходит вдаль. Он смотрит, как она исчезает за поворотом.

— Иногда мир жесток, — говорит он вдруг. Не громко. Спокойно. — Просто так. Без причины. Бывает больно, и ты ничего не можешь с этим сделать.

Я смотрю на него. На его чёрные глаза, на его спокойное лицо. Он не улыбается. Не шутит. Просто говорит то, что знает. Как взрослый.

Потом он встаёт. Отряхивает джинсы.

— Ты куда? — спрашиваю я.

Он ухмыляется. Не улыбается — ухмыляется, как будто знает что-то, чего не знаю я.

— Ещё увидимся, — говорит он.

— Врёшь, — кричу я ему вслед.

Он складывает руки рупором.

— Обещаю! — кричит он, не оборачиваясь. И уходит.

ГЛАВА 1

31 декабря 2009

В этом году зима выдалась снежной.

Снег начал падать ещё в ноябре и не прекращался до сих пор. Он лежал на крышах, на деревьях, на проводах. Он скрипел под ногами, слепил глаза по утрам, заставлял мир замедляться и замолкать. Родовлица утонула в белом. Даже привычные серые дома выглядели иначе — чище, светлее, как будто город натянул на себя новую одежду и ждал, когда его заметят.

Я стояла перед открытым шкафом и смотрела на вешалки.

Платьев было немного. Синее — слишком длинное. Чёрное — слишком простое. Красное — короткое, без бретелек. Оно висело с краю, будто ждало, когда я его замечу.

Красное, матовое, чуть ниже бедра. Я провела пальцами по ткани — гладкая, холодная, как снег за окном. Оно было куплено на прошлый Новый год, но так и не надето. Тогда я не пошла никуда. Сидела с Ланой, смотрела фейерверки из окна, слушала, как мама ворочается на диване.

Сегодня я его надела.

Платье облепило тело, как вторая кожа. Декольте — глубже, чем я помнила. Я повернулась перед зеркалом, прикусила губу. Сзади — открытая спина, лопатки торчат, позвонки выпирают. Я не знала, красиво это или нет. Но переодеваться уже не хотелось.

Обулась в конверсы. Старые, поношенные, с пятнами от краски на резинке. Кристи — закатила бы глаза. Но конверсы были удобными, а бегать на каблуках по снегу я не умела.

Я накинула куртку. Вспомнила, как бабушка говорила: «Надевай шапку, простудишься». Я никогда не слушалась. Сейчас — тоже.

Заглянула к Лане.

Она спала, раскинув руки, уткнувшись носом в плюшевого зайца. Волосы разметались по подушке, губы приоткрыты. Спокойная, маленькая.

Я поправила одеяло, поцеловала в макушку. Волосы пахли детским клубничным шампунем. Она даже не шевельнулась.

— С новым годом, маленькая, — прошептала я. — В следующем году мы встретим его вместе, обещаю.

Она не услышала.

Я прошла через гостиную.

Мама уснула на диване. Телевизор работал, показывал какой-то старый фильм — чёрно-белый, с людьми в шляпах. Мама лежала на боку, поджав колени, в руке — пустой бокал. На журнальном столике — наполовину пустая бутылка. Вино, дешёвое, красное. Оно оставило тёмное пятно на скатерти.

Я выключила телевизор. Тишина накрыла комнату, и стало слышно, как за окном шуршит снег. Легко, едва уловимо, будто кто-то шепчет.

Мама даже не проснулась.

Я посмотрела на неё. На бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на её руки — тонкие, дрожащие во сне, с обкусанными ногтями и жёлтыми пальцами.

Она начала пить задолго до развода. Но после — перестала контролировать.

Я любила её. Но не могла на неё смотреть. Или могла, но это было слишком больно.

Я взяла ключи и вышла.

Холод обжёг лицо. Снег скрипел под конверсами. Небо было чистым, чёрным, звёзды — колючими яркими точками. Дышать было легко. И тяжело одновременно.

Я пошла к воротам.

Такси ждало у дома. Кристи высунулась из приоткрытого окна, махала рукой.

— Ты чего так долго? Давай быстрее, замёрзли уже!

— Я же сказала, через пять минут.

— Твои пять минут — это вечность!

Я села в машину, хлопнула дверью.

Кристи окинула меня взглядом.

— Серьёзно? Красное платье, декольте — и кеды? Ты идёшь соблазнять или в поход?

— Это называется стиль, — парировала я.

— Это называется «я не надела шпильки, потому что не умею в них ходить», — Кристи толкнула меня плечом.

Майя хихикнула. Макс усмехнулся.

— Девчонки, — сказал он. — У вас всегда так?

— Только когда мы вместе, — ответила Кристи.

Она тронула водителя за плечо:

— Поехали уже, а то платье Молли растает от такой красоты.

Водитель вздохнул, вырулил со двора.