Монах

Глава 10

И с другой мечтой. Не покорить страну, не встроиться в неё, не стать частью нового потока людей и событий. Всё это больше не имело для меня смысла. Я уже прожил достаточно жизней внутри одной жизни, чтобы понять: попытка “освоиться” это просто ещё одна форма беспокойства. Я прилетел сюда, чтобы найти покой. Дананг встретил меня влажным воздухом, мягким шумом моря и ощущением, что всё здесь движется медленнее. Город не давил, не требовал, не втягивал. Он просто существовал рядом. Я снял небольшую комнату недалеко от побережья. Без планов. Без маршрутов. Без идеи, что будет дальше. Первые дни я просто ходил. Утром к воде. Днём по узким улицам с кафе и лавками. Вечером обратно к морю, где свет медленно растворялся в горизонте. И постепенно стало происходить то, чего я не ожидал: внутри начало утихать даже то, что я считал своей сутью постоянное наблюдение, анализ, поиск смысла. Я больше не искал. Я смотрел. Иногда я садился у воды и просто слушал. Шум волн здесь был другим не таким агрессивным, как в местах, где я жил раньше. Он не перебивал мысли. Он их растворял. Люди вокруг тоже были другими. Не хуже и не лучше. Просто менее вовлечёнными в драму собственной жизни, как мне казалось. Туристы, местные, случайные прохожие все они двигались в одном ритме, не требующем объяснений. Я перестал носить образ монаха постоянно. Но он не исчез. Он стал чем-то внутренним, а не внешним. Иногда ко мне подходили люди просто из любопытства или из странного уважения к моему молчаливому присутствию. Спрашивали, откуда я. Зачем приехал. Что ищу. Я отвечал честно: Ничего. Они не всегда понимали. Но и не настаивали. Потому что “ничего” в этом месте звучало не как пустота, а как форма честности. Прошлое больше не тянуло меня назад с прежней силой. Оно было как дальний берег, который всё ещё виден, но уже не влияет на движение воды. И в этой новой тишине я начал понимать простую вещь: покой это не место. И не страна. И не состояние, которое можно достичь раз и навсегда. Это момент, в котором человек перестаёт убегать от самого себя. И впервые за очень долгое время мне не хотелось бежать дальше. Но Вьетнам оказался не Таиландом. И даже при том, что язык, жесты, культурные коды Юго-Восточной Азии были мне уже знакомы, здесь всё ощущалось иначе. Та же близость к сиамскому миру не делала меня своим. Слишком много лет социалистического влияния изменили ритм, взгляд, отношение людей к любому, кто выбивается из нормы. Здесь меня не воспринимали как монаха. И это было первым настоящим ударом за долгое время. Не было ни любопытства, ни уважения, ни той мягкой терпимости, с которой ко мне относились в других местах. Иногда я чувствовал открытое раздражение, иногда холодное безразличие, а иногда и тихое презрение, как к человеку, который выбрал странный и бесполезный путь. Мой образ больше не работал. Оранжевый цвет не вызывал ассоциаций с духовностью он просто выделял меня из привычной социальной ткани. И впервые за долгое время я понял, что больше не могу оставаться наблюдателем. Мне пришлось выйти в люди. Не как учитель. Не как монах. И даже не как странник, которому позволено просто существовать на обочине мира. А как обычный человек, который снова должен взаимодействовать с реальностью напрямую без защиты образа, без уважения, без автоматического принятия. Я начал с простого. Работа. Не духовные поиски, не внутренние практики, а банальная необходимость существовать внутри системы, которая не обязана была меня понимать. Я брался за всё, что мог: сопровождение, перевод, мелкие поручения, помощь туристам, иногда случайные задания от русскоязычных групп, которые появлялись здесь всё так же непредсказуемо, как и раньше. И постепенно произошло странное. Чем меньше во мне было “монаха”, тем легче со мной начинали разговаривать. Люди не хотели видеть символ. Им был нужен человек. И это открытие оказалось болезненнее, чем я ожидал. Потому что за образом духовного пути я когда-то спрятал простую вещь необходимость снова быть частью мира, а не наблюдать за ним со стороны. Днём я работал. Вечером сидел у моря. И всё чаще ловил себя на мысли, что покой, который я искал, снова отодвигается, но уже не из-за внешних обстоятельств, а из-за самой жизни. Которая не спрашивает, готов ли ты. Она просто продолжается. И тогда я снова решил уйти от мира. Это решение уже не было ни романтическим, ни духовным скорее усталостью, доведённой до ясной формы. Мне казалось, что если я снова выйду из потока людей, городов и историй, то наконец смогу дойти до тишины, которая не зависит ни от обстоятельств, ни от стран. Я уехал в горы. Там я купил дом с небольшим участком земли. Идея была простой: жить уединённо, производить шоколадные конфеты, работать руками и больше не участвовать в чужих играх. В этом плане было что-то почти детское желание заменить сложный мир на простое ремесло, где всё зависит только от тебя. Первые дни всё действительно выглядело так, будто я наконец нашёл своё место. Горы были тихими. Воздух чистым. Вечера длинными и спокойными. Но очень быстро выяснилось, что спокойствие снова оказалось иллюзией. Дом, который я купил, находился в зоне заповедника. Более того иностранцам здесь запрещалось владеть землёй, а сам участок формально не входил в территорию поселения. Он был как бы “между” нигде и одновременно везде, с точки зрения закона. И очень скоро ко мне пришли с требованием выселиться. Сначала это были разговоры. Потом официальные уведомления. Потом давление. Я слушал их спокойно. За годы жизни в Азии я научился одному: за словами почти всегда стоит не смысл, а позиция. И тогда я сделал то, что умел лучше всего начал говорить. Не как спорящий человек. А как тот, кто понимает язык системы изнутри. Я объяснял, что земля, находящаяся в границах заповедника, не может одновременно подчиняться и поселковым нормам, и частным административным решениям. Что здесь есть противоречие юрисдикций. Что формально их требование не имеет той силы, на которую они рассчитывают. Я говорил спокойно. Без давления. Без угроз. Просто выстраивал логику. И чем дольше я говорил, тем сильнее менялось их поведение. Я видел, как в их реакции появляется не злость и не упрямство, а сомнение. Не в моей правоте. А в том, стоит ли вообще идти дальше. В конце концов всё закончилось неожиданно тихо. Не было суда. Не было расследований. Не было громких решений. Просто однажды давление исчезло. Как будто эта история сама себя исчерпала, столкнувшись не с сопротивлением, а с ясностью, которую невозможно было обойти привычными способами. Меня оставили в покое. И я снова остался один на этот раз в горах, среди деревьев, где тишина была уже не городской иллюзией, а настоящим состоянием пространства. Но даже здесь я начал понимать: мир не отпускает человека просто так. Он лишь меняет форму, в которой снова и снова возвращает его к самому себе. Я стал монахом. И на этот раз это воспринималось здесь, в горах и небольших общинах, почти нормально. Без восторга, без страха, без лишних вопросов. Я знал язык, знал историю, знал правила жизни и поэтому могли просто принять меня как одного из тех, кто выбрал странный, но понятный путь. Я мог говорить. Мог объяснять. Мог утешить. Иногда даже казалось, что я наконец занял своё место не как символ, не как чужак, а как человек, к которому можно прийти за спокойствием. Но прошлое не умеет исчезать окончательно. Меня нашли туроператоры. Сначала один звонок. Потом второй. Потом предложения, которые звучали почти так же, как раньше: сопровождение, перевод, маршруты, закрытые группы, индивидуальные поездки. В условиях пандемии мир стал другим. Многие боялись выезжать, терялись, не понимали, куда двигаться дальше. И в этой неопределённости гид-полиглот снова стал редкостью. Спрос вырос сам собой. Я не скажу, что я рвался за деньгами. Эта часть жизни больше не имела надо мной той власти, что раньше. Мечта о шоколадных конфетах о маленькой мастерской, где можно было бы просто работать руками и исчезнуть из больших историй уже была почти на грани срыва, где-то на дальнем фоне, как забытая идея из другой жизни. Я соглашался скорее из инерции, чем из желания. Жить. Двигаться. Быть полезным. Не сопротивляться потоку. И в этом состоянии появилось странное ощущение, которое я долго не мог назвать. Ни счастье. Ни усталость. Ни просветление. Просто ровная внутренняя тишина, в которой не было ни борьбы, ни цели. Жив и ладно. И этого почему-то оказывалось достаточно. Я жил между экскурсиями и монастырями, между разговорами и молчанием, между чужими ожиданиями и собственным отсутствием амбиций. И иногда, глядя на всё это со стороны, мне казалось, что я не выбираю жизнь. Я просто позволяю ей происходить.

Глава 11

И вот я лежал в своей лачуге мокрый, опьянённый ромом, с ощущением странной усталости, которая приходит не от одного дня, а от всей прожитой жизни сразу. Дом, который когда-то казался началом новой главы, снова превратился в недостроенную мечту. Идея шоколада, мастерской, простого ремесла — всё это теперь выглядело почти наивно, как попытка договориться с миром, который никогда ничего не обещает заранее. Я смотрел в потолок и думал: «Это, наверное, и есть моя карма». Не наказание. Не награда. А просто повторяющийся узор попытка уйти от мира и каждый раз обнаруживать, что мир уже внутри меня. Я медленно поднялся. Взял с полки старую книгу француза, которую когда-то достал из ящика под деревом. Страницы были помяты, местами влажные, как и всё вокруг. Я не искал в ней ответов. Мне нужно было движение. Просто выйти. И я пошёл в горы. Дорога была знакомой и одновременно новой. Горы не менялись, но я менялся внутри каждого шага. С каждым подъёмом шум в голове становился тише, а тело яснее. Я шёл без цели, но с направлением. И в какой-то момент понял, что это и есть единственное, что у меня осталось: не мечта, не план, не роль а сам процесс движения. Я вспоминал всё, что было до этого: монастырь, города, людей, сделки, страх, выборы, попытки спрятаться и попытки вернуться. И всё это постепенно переставало быть историей. Становилось просто облаком памяти. Лёгким, почти прозрачным. Где-то на середине подъёма я остановился. Сел на камень. И впервые за долгое время не стал ничего объяснять себе. Не стал искать смысл. Не стал оправдывать путь. Я просто сидел. Дышал. И слушал горы. И в этой тишине не было ни прошлого, ни будущего. Только то, что остаётся, когда человек перестаёт убегать даже от самого себя. И вот, как будто сама карма решила поставить точку в моей усталой попытке исчезнуть, всё случилось на перевале. Я сидел на камне, когда на узкой горной дороге остановился бусик. Старый двигатель перегрелся и не тянул вверх по склону. Машина дымилась, водитель суетился, кто-то открывал капот, кто-то махал руками, а шумные французы, высыпавшие наружу, сначала разбежались по дороге, словно им дали неожиданную свободу. Кто-то фотографировал горы. Кто-то ругался. Кто-то смеялся, не понимая, что происходит. Я не вмешивался. Я просто был частью пейзажа неподвижной, тихой, почти лишней фигурой на фоне этой суеты. Прошло около получаса. Машина так и не ожила. И тогда стало ясно: дальше либо ждать, либо идти пешком. А пешком здесь идти было некуда кроме как обратно или вверх, где не было ничего, кроме дороги, перевала и тишины. И в этот момент кто-то заметил меня. Сначала один. Потом второй. Потом вся группа, как будто только сейчас вспомнила, что в мире есть не только техника и паника, но и человек, который просто сидит на камне и не участвует в их хаосе. Они пошли ко мне. Сначала с вопросами. Потом с удивлением. Потом с почти детской надеждой как будто я был частью маршрута, о которой им забыли рассказать. Кто-то протянул шоколад. Кто-то бутылку воды. Кто-то задал вопрос на ломаном английском: Why are you here? Я посмотрел на них. На их усталость, растерянность, раздражение, страх и любопытство, смешанные в одном движении группы людей, внезапно лишённых привычного контроля над дорогой. И ответ, который я дал, был не про слова. Я просто пожал плечами. Потому что “почему” давно перестало иметь форму, которую можно объяснить. Они начали задавать новые вопросы. Кто прав. Куда идти. Зачем всё это. Будто дорога, которая сломалась, вдруг превратилась в философский спор. Я слушал их и чувствовал странное спокойствие. Не потом что у меня были ответы. А потому что у меня их больше не было вообще. И это впервые не создавало внутреннего конфликта. Я поднялся. Посмотрел на перевал. И сказал им просто: Дорога всё равно идёт дальше. Даже если машина нет. Они не поняли. Но замолчали. А потом начали смеяться облегчённо, почти нервно, как люди, которым вернули ощущение, что мир снова можно пережить. И в этот момент я понял, что моя “карма” не пришла ко мне на перевале. Она просто ещё раз показала, что никакого выхода из мира не существует. Есть только разные способы идти по одной и той же дороге. Разговор постепенно затих, но внутри меня осталось странное чувство как будто вся эта случайная встреча была не остановкой, а поворотом. И вдруг я вспомнил о книге. Той самой, французской, которую я таскал с собой уже не первый день. Скорее как символ, чем как чтение. Я достал её из сумки с почти детским трепетом. Впервые за долгое время мне показалось, что она может быть не просто текстом, а чем-то большим. Я показал её Полю. Он действительно оказался самым спокойным и внимательным из всей группы. В отличие от остальных, он не торопился смеяться, не задавал лишних вопросов. Он просто взял книгу в руки. Открыл. Медленно пролистал страницы. Потом ещё раз. И замолчал. Эта пауза длилась дольше, чем весь наш предыдущий разговор. Это не просто книга, наконец сказал он. Я напрягся. Он провёл пальцем по одной из страниц, где среди французского текста были странные пометки, линии, числа то, что я раньше воспринимал как случайные заметки автора. Это карта, сказал он. Он развернул страницу ко мне. Вот здесь координаты. Вот привязка к местности. А вот это… он постучал по строке, похоже на маршрут. Французы вокруг начали переглядываться. Кто-то попытался заглянуть через плечо. Но я уже перестал слышать их голоса. Потому что он продолжил: Здесь написано… “не лес знает всё, а лес приведёт вас к истине”. Он поднял глаза. Это не философия. Это направление. Я почувствовал, как внутри всё снова сдвинулось едва заметно, но необратимо. Как будто мир, который я только что почти отпустил, снова мягко взял меня за плечо. Ты уверен? спросил я. Пол пожал плечами. Я уверен только в том, что это координаты. Остальное… он усмехнулся, зависит от того, во что ты хочешь верить. Я посмотрел на горы. На дорогу. На людей, которые ещё минуту назад спорили о сломанном автобусе, а теперь внезапно стали участниками чего-то другого. И впервые за долгое время я почувствовал не покой. А движение. Не внешнее. А внутреннее. То самое, которое всегда начинается там, где заканчиваются объяснения.

Глава 12

Неожиданно машина всё-таки завелась. Сначала это было просто глухое урчание, потом уверенный рёв двигателя, и вся группа, ещё секунду назад обсуждавшая смысл жизни и координаты из французской книги, одновременно оживилась. Кто-то засмеялся. Кто-то хлопнул в ладоши. Кто-то сказал, что это “добрый знак”. И в этом внезапном облегчении всё напряжение перевалочной дороги растворилось, как будто сама ситуация потеряла свою серьёзность. Я стоял чуть в стороне, всё ещё держа книгу в руках. Поль посмотрел на свой смартфон, быстро сверил координаты, прищурился, потом перевёл взгляд на меня. Он хлопнул меня по плечу легко, по-дружески, как будто мы были знакомы давно. Судя по карте, мой друг, тебе с нами по дороге. Я не успел возразить. Да и, если честно, не хотел. Меня просто буквально втянули в салон без сопротивления, без объяснений, как будто так и должно было быть с самого начала. Дверь захлопнулась. И автобус снова двинулся вверх по серпантину. За окном медленно поползли горы, влажный воздух, туман, и та странная тишина, которая бывает только там, где человек перестаёт понимать, управляет ли он дорогой или дорога управляет им. Я сидел у окна, прижимая к себе французскую книгу. Теперь она уже не выглядела просто текстом. И не просто картой. Она стала чем-то третьим поводом продолжать путь, который, как мне начинало казаться, никогда и не начинался с моего выбора. Поль что-то говорил впереди, французы оживлённо обсуждали маршрут, кто-то снова смеялся, но звук их голосов уходил на задний план. Потому что внутри меня снова появилось то самое ощущение движения. Не географического. А смыслового. Как будто каждый поворот дороги был не просто поворотом в горах, а очередной попыткой мира объяснить мне что-то без слов. И я вдруг понял: всё, что я считал своей жизнью монастырь, города, бегство, работа, покой это были не остановки. Это были пересадки. А настоящий маршрут, возможно, только начинался сейчас. Автобус поднимался всё выше. Дорога становилась уже, воздух плотнее, а облака начали опускаться так низко, что казалось, мы едем не сквозь горы, а сквозь само небо. Французы постепенно притихли. Шутки стали реже, телефоны ловили сеть всё хуже, и даже Поль время от времени просто смотрел вперёд, будто пытаясь удержать в голове маршрут, который на глазах терял привычную логику. Я же, наоборот, чувствовал странное спокойствие. Не уверенность. И не тревогу. А состояние наблюдения, в котором всё происходящее перестаёт быть случайным, даже если разум не успевает понять почему. Книга лежала у меня на коленях. Я снова открыл её. Те самые страницы с координатами теперь выглядели иначе — не как набор цифр, а как часть ритма дороги. Иногда совпадения становятся слишком плотными, чтобы оставаться совпадениями. Поль наклонился ко мне. Ты всё ещё думаешь, это просто туристическая шутка? спросил он. Я усмехнулся. Я давно перестал думать, что здесь бывает “просто”. Он кивнул, как будто этого ответа ему хватило. Через час автобус остановился. Дорога закончилась. Точнее она превратилась в тропу, дальше которой техника уже не могла идти. Водитель что-то громко объяснил, пассажиры начали выходить, собирая вещи, проверяя рюкзаки, оглядываясь вокруг с тем выражением, которое появляется у людей, когда привычная реальность перестаёт быть полезной. Перед нами был лес. Плотный, старый, почти неподвижный. Он не выглядел ни красивым, ни опасным. Он выглядел живым по-другому так, будто не реагировал на присутствие человека, потому что никогда и не считал человека частью своей системы координат. Поль снова открыл телефон. Сеть пропала окончательно. Он посмотрел на меня. Здесь начинается пеший маршрут, сказал он. Я закрыл книгу. И впервые за всё время путешествия почувствовал, что она как будто стала легче. Мы пошли первыми. За нами остальные. Лес принял нас без звука. Ни ветра. Ни птиц. Ни привычных лесных шумов, которые обычно дают человеку иллюзию понимания природы. Здесь была другая тишина. Та, в которой даже мысли начинают звучать слишком громко. Через некоторое время Поль остановился. Координаты совпадают, сказал он тихо. Но здесь нет ничего туристического. Я посмотрел вокруг. И вдруг понял, что это и есть самое важное. Потому что “ничего туристического” это единственное состояние, в котором человек перестаёт быть гостем. И становится участником. Мы стояли на границе леса. И дальше каждый шаг уже не был частью маршрута. Он был частью выбора. Я задумался и вдруг понял странную вещь. Французы ,это ведь не просто случайные туристы. Это люди из Европы, из мира, где всё давно разложено по системам, языкам, правилам и версиям реальности. Люди, которые, как мне показалось в этот момент, не приняли не столько английский язык, сколько саму идею мира, построенного без их участия. Они всегда оставались немного в стороне, но при этом были уверены, что именно их взгляд на вещи самый точный. И почему-то именно они сейчас были здесь. И именно им, как ни странно, могла быть нужна эта книга. Я передал её Полю. Он взял её так, будто это не предмет, а ответственность. Вся группа собралась вокруг него, но интерес держался недолго. Страницы, координаты, странные записи всё это быстро перестало быть развлечением. Люди начали расходиться, кто-то ушёл обратно к дороге, кто-то просто сел в стороне, потеряв интерес к поиску смысла, как только он перестал быть лёгким. Но Поль остался. Он вчитывался в каждую строку, сверялся с навигацией, иногда что-то бормотал себе под нос, будто пытался совместить два мира бумажный и цифровой, древний и современный. И затем он уверенно двинулся вглубь леса. Мы пошли за ним. Деревья становились плотнее, воздух тяжелее, и в какой-то момент лес перестал ощущаться как пространство он стал состоянием. И вдруг мы услышали голос. Оля… Короткий, почти случайный крик, как будто кто-то позвал не нас, а саму тишину. Все резко бросились на звук. И там, где мы ожидали увидеть что-то вроде тропы или ориентиров, нас встретило другое. Грот. Небольшое углубление в скале, тёмное, влажное, с неприятными зловонными потёками по камню. Он не выглядел как место, куда приходят скорее как место, откуда что-то уходит и никогда не возвращается. Группа быстро отступила. Слишком быстро. Слишком инстинктивно. Люди разошлись в стороны, будто сама идея остаться рядом с этим местом была опаснее, чем заблудиться в лесу. Поль стоял чуть дольше остальных. Потом подошёл ко мне и спокойно вернул книгу. Вот финал твоих поисков, сказал он без насмешки, но и без особого сочувствия. Скорее с той холодной ясностью, которая появляется у людей, когда они перестают искать смысл и просто фиксируют результат. Я посмотрел на него. Потом на грот. И сделал шаг вперёд. Внутри было сыро, темно и тихо по-другому не как в лесу, а как в месте, где тишина уже давно никого не ждёт. По стенам висели застывшие капли смолы. Тяжёлый запах давил на сознание, заставляя дышать медленнее. Я опустил взгляд вниз. Дно грота было усыпано этими каплями. И только приглядевшись, я понял, что это не просто смола. За сотни лет они превратились в камешки мутные, неправильные, но всё же янтарь. Не красивый. Не музейный. Но настоящий. Я медленно набрал пригоршню и завернул их в носовой платок. И в этот момент понял странную вещь: всё, что казалось поиском истины, в итоге всегда выглядит не как откровение, а как то, что ты успел собрать в темноте, пока другие уже развернулись и ушли обратно. Снаружи закричали, что автобус ждёт. Я резко вышел из грота и побежал по тропе. Потому что жизнь, как обычно, не спрашивала, закончил ли ты поиск. Она просто продолжала движение. С французами я доехал до города. И никто из них уже не обсуждал карту. В мире одной тайной стало меньше, но оставалась загадочная субстанция, которую ещё предстояло исследовать. Совершив паломничество в святилище Мишон, я поговорил с монахами о гроте и застывшей смоле, но они не знали ответа. Не получив объяснения этой загадке, я вернулся домой .

Глава 13

Дом, милый дом. Только он успокаивал меня и давал уверенность в том, что Земля круглая, а моя вторая жизнь после реинкарнации окажется лучше нынешней. Крыша протекала, её давно следовало перекрыть, но мне было лень. Вместо этого я прилёг на старый матрас, чтобы погрузиться в нирвану и во сне совершить прыжок веры в свою будущую оболочку. Шум дождя по прохудившейся крыше постепенно превратился в колыбельную. Мысли растворялись одна за другой, а сознание медленно скользило за грань сна, туда, где, возможно, уже ждала моя следующая жизнь. Меня снова укрыла Ай. Она часто приходила ко мне и считала чуть ли не святым. Ей было немного за сорок. Детей у неё не было, поэтому муж выгнал её из дома. Теперь она жила у родителей, ухаживала за ними и за рисовым полем, которое кормило всю семью. Меня она тоже подкармливала. Впрочем, и я делился с ней едой, когда мне приносили подношения. Так мы и жили без лишних слов, словно две безмолвные тени, случайно встретившиеся на одном пути. Моё ложе стояло посреди комнаты. Сквозь прохудившуюся крышу дождевые капли просачивались по всему дому, оставляя на полу тёмные пятна. Я лежал, укрытый полиэтиленом, и сквозь мутную плёнку наблюдал, как. Ай прибирается в комнате. Её силуэт расплывался за тонкой завесой пластика, словно видение из другого мира, а мерный шум дождя постепенно убаюкивал меня. Она перебрала мою котомку. Достав сушёную рыбу, убрала её в ящик, чтобы та не отсырела. Затем вытащила свёрток, развернула его, принюхалась и, достав один камешек, положила себе в рот. Видимо, не найдя в нём ничего вкусного или полезного, поморщилась, вынула его и вернула обратно. После этого спрятала свёрток в непромокаемый ящик. Моя нирвана позволяла одновременно находиться и в этом мире, и где-то за его пределами, поэтому я внимательно проанализировал увиденное. Ай любопытна и немного чудаковата. Ну как можно сунуть в рот камешек с таким неприятным запахом? Или она всё подряд пробует на вкус? Хотя, если подумать, чего только люди не суют в женский рот...С этой мыслью, я уснул. Но дождь закончился. Капли, которые успокаивали меня и убаюкивали своим ритмом, исчезли. Пришлось встать. Я стряхнул воду со своего непромокаемого одеяла и повесил его сушиться на стену. Сезон дождей был в самом разгаре. Неожиданно мой взгляд зацепился за тело Ай, лежавшее у порога. Я подошёл ближе. Не спит. Коснулся её шеи. Пульс был. И всё же испуг мелкой дрожью пробежал по телу. Подняв её на руки, я отнёс её к кровати. Ай была совершенно безвольной. Когда я опустил её, тело тяжело и бесформенно рухнуло на матрас, словно у неё не осталось ни сил, ни желания сопротивляться собственной слабости. Их полы ее халата выпала её большая грудь . Я удивился как она умудрялась скрывать такое сокровище. Грудь была по крайней мере третьего размера с прекрасным шоколадным соском небольшого размера и что удивительно грудь была белой. Белая кожа редкость для вьетнамок. Развернув халат убедился что белая не только грудь но и все тело женщина было белым. А на лобке вообще не было волос. Приподняв её руку, я с удивлением заметил, что под мышками у неё не было волос. Странно, но тогда я не придал этому особого значения. Когда же я снял с неё шапку, которая, казалось, никогда не покидала её головы, то невольно замер. Она была совершенно лысой. Несколько секунд я просто смотрел на её гладкий череп, не понимая, что и думать. Этот факт озадачил меня. За всё время нашего знакомства я ни разу не видел её без шапки и даже не задумывался, что она может скрывать под ней такую тайну. В голове тут же закружились догадки одна невероятнее другой. Болезнь? Обет? Наказание? Или какая-то история, о которой она предпочитала молчать? Неожиданно я поймал себя на том, что испытываю странное возбуждение не телесное, а скорее возбуждение исследователя, внезапно наткнувшегося на загадку там, где ещё минуту назад всё казалось простым и понятным. Ай, которую я считал прозрачной и предсказуемой, вдруг оказалась человеком с тайной. Моя рука неожиданно коснулась ее груди . Текстура была плотной а кожа гладкой . Живот тоже был твердый со складками мышц . И лобок гладким И пространство между ног гладким и влажным. Сунув палец ей в промежность обнаружил складчатую структуру и жёсткую мышцу. Я не был импотентом но женщины перестали меня интересовать уже много лет назад. Но тут меня охватил азарт исследователя. Я разделся и лег на нее. Он сам нашел вход и мои бедра сделали непроизвольные движения . Мне стало приятно и хорошо. А когда волна оргазма накрыла меня я заснул. Проснулся я от нежных поглаживаний ее рук . Подняв голову я поймал ее нежный взгляд без осуждения о происшедшем. Глаза ее смеялись и лицо ее было не таким и страшным. Шрам на щеке чуть прикрытый глаз . Это все последствие ее замужества. Сколько лет она была замужем я не знал но судя по шрамам долго. Она провела рукой по своей голове и улыбнулась . От улыбки она стала красивее и я почувствовал как снова возбуждаюсь. Почувствовала это и она. Ловко подставив свою щелку она обхватила мои бедра руками и стала получать свою долю удовольствия. Я не мешал ей позволяя наслаждаться процессом . Когда она завершила процесс закатывая глаза и морща носик я поцеловал ее в губы . Она ответила просовывая язык мне в рот и щекоча им мое небо. Каждая женщина от природа красива по своему подумал я осматривая ее тело. Ай безропотно позволяла себя рассматривать . Потом встала и достав из ящика варенный рис завернутый в лист начала меня кормить . Наверно в благодарность за секс подумал я или наши отношения перешли на другой уровень. Рис уходил не только в мой рот но и сама она закидывала себе в рот комки риса. Когда он кончился она помыла руки в бадейке и накинув халат и одев шапку исчезла . Что это было думал я .Видение или может быть я в нирване .