Рассказы Петровича

- Сынок, - продолжила Алла Петровна, - не нервничай ты, и так здоровья никакого нет. Старший у них в бригаде Серёжа, голубоглазый такой, светленький мальчик, лет тридцать ему. Грамотный, техникум закончил. Он у них с этой, как его, с мягкой линейкой такой, ходит…

- С рулеткой, - поправил Олег.

- Да, с рулеткой, ходит, всё замеряет, записывает, всё что-то на канкуляторе считает. Витя, одноклассник Серёжи, тот больше с инструментами – режет, сверлит, бурит. Немного такой, мужиковатый, но вежливый. А самый болтливый Пашка, но он и пашет больше всех. Он студент, подрабатывает. Серёжа его цемент мешать заставляет, воду носить. Жалко мне его, упахивается в жару-то такую. В общем, всё у них ладится, не переживай, сынок. Я их кормлю, супчики варю, картошечку жарю. А чего им по столовым шастать, стаканы облизывать, время терять?

- Тормозки могли бы брать, - недовольно клацнул зубами Олег, давая понять маме, что разговор пора заканчивать – рабочие дела не ждут.

- Сынок, - торопливо запричитала Ала Петровна, - правду говорю – хорошие парни. Серёжа – вон – прям говорит изречениями, мне так нравится. Заповедь, говорит, новую даю вам: да любите друг друга, как я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга. Это так в Библии писано. А вот ещё, я прям запомнила: «Бог есть Любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог – в нем». Всё, сынок, работай, не отвлекаю. Люблю тебя!

Алла Петровна вернулась в дом, когда-то выстроенный мужем из подручного материала - самана, но в последующие годы - уже сыном - аккуратно «завёрнутый» в салатный фантик из польского сайдинга. Время катилось к обеду, нужно было кормить проголодавшуюся бригаду. Стол молодым людям Алла Петровна накрывала в небольшом флигеле, стоявшем в глубине старого, но плодоносного сада.

- Вы фрукты- то едите? – спросила Алла Петровна, разливая по тарелкам свежесваренный борщ. – А то пропадают ведь. Гляньте, какие в этом году яблоки уродили. А груши – загляденье, ни в какой Турции такие не растут. Сын ездит редко, а я ни сливу, ни грушу, ни яблоки не ем, желудок не принимает.

- Вы за нас, Алла Петровна, не беспокойтесь. Рвём понемногу, хороший у вас садик, видно, что с любовью саженый, - гипнотизируя женщину своими голубыми глазами, спокойным баритоном ответил Серёжа. – И огурчики с вашего позволения с грядки испробовали. Малосолите?

- Ой, да я так, бутыльков десять на зиму закрываю, ради того чтоб было. Родители так с детства приучили, они ж у меня войну прошли, - окинув сидящих за столом парней благодарным искрящимся взглядом, махнула тонкой рукой Алла Петровна. – А есть некому, открываем за зиму только на новый год, на Рождество, да на двадцать третье февраля, когда сын с невесткой и внуком приезжают. Ой, вы, наверное, хотите консервации? Мои вы хорошие. Витя, ты спустись в погреб, да возьми бутылёк огурцов или помидоров, там и зёлёненькие, и красненькие есть, и покрупнее, и помельче, ляда вот здесь, под ковриком.

- Это мы уже поняли, что погреб находится под нами, - улыбнулся Витя, поднимая угол ковра, где обнажилась сбитая из суровых дубовых досок деревянная крышка. – Эх, хороший вы человек, Алла Петровна. Это сколько вам лет?

- Да восьмой десяток недавно разменяла.

- А выглядите очень грациозно. Обворожительно. Представляю, какой красавицей вы были в молодости. Хорошая мама, наверное. Мне бы такую. Мне ведь с матерью не повезло. Умерла рано, отец привёл в квартиру молодую мачеху, с которой всю жизнь как кот с собакой. Слава Богу, женился я два года назад, сняли с женой квартиру. Теперь живу как кум королю сват министру.

- Так ты ещё и в квартире живёшь? – перебила Алла Петровна. – Небось, дары природы только в магазине и покупаете? Так ты возьми там пару бутыльков домой, порадуй жену.

- А можно и нам с Пашкой? – вмешался с просьбой Серёжа. – Мы тоже квартиранты – четыре стены, два окна, один туалет и гул трассы за окном. Витёк, доставай побольше, нам ещё здесь несколько дней упахиваться, попробуем домашние солёности.

- Да берите, конечно, на здоровье, - неуверенно проговорила смутившаяся Алла Петровна.

- Спасибо вам! Служите господу вашему, и он благословит хлеб твой и воду твою; и отвращу от вас болезни. Как сказано у Иакова, всякое даяние доброе и всякий дар совершенный нисходит свыше от отца светил, у которого нет ни изменения, ни тени перемены! – монотонно, словно читая проповедь, сказал Серёжа, глаза его искрились, лицо излучало весёлый свет. – Правильно ведь, Алла Петровна?

- Конечно, Серёжа, - скромно согласилась хозяйка, опустив взор. – Мне так нравится, когда ты Библию цитируешь.

Забор меняли по всему периметру двора. Грузная, еле передвигающая ногами соседка баба Катя побухтела немного, мол, в кои-то веки такие железные частоколы вошло в моду ставить – ни поговорить, ни на соседский огород одним глазком глянуть – чего там Алла Петровна у себя в этом году вырастила. Коту теперь не влезть на забор, приходится по своим кошачьим делам по другим дворам шастать.

Работа шла к своему завершению. Яркие зелёные листы металла, закреплённые на металлических трубах с квадратным профилем, сверкали великолепием и создавали атмосферу теплоты и уюта во дворе. Перед выходными днями маме позвонил Олег.

- Привет, мам, докладывай, как там завершается стройка?

- Всё хорошо, сынок, не переживай. С ребятками лажу, делают на совесть, мне нравится, только от Кати, соседки, теперь отгородилась, неудобно как-то стало. Теперь поговорить с ней хожу за двор, к её калитке. Но ничего, всё хорошо, - бодро доложила мама.

- Так ты это, скажи архаровцам, чтобы они калитку междворовую повесили, будете с бабой Катей друг к дружке по грядкам в гости ходить.

- Я намекнула им это. Но они, сынок, торопятся. Уже следующий объект взяли. Пашку туда отправили, что-то там надо предварительно демонтировать. Да и Серёжа сказал, что умрёт соседка, продадут дети её дом какому-нибудь цыганскому табору… И что потом? Заваривать ход? Наверное, он прав…

- Мам, да баба Катя ещё своему деду Васе изменит на моих похоронах. Давай так, ты с ними не расплачивайся до моего приезда. Я хочу работу лично принять, ну и про калитку поговорить, за отдельную плату, не велика работа – две петли приварить, - строго приказал маме Олег.

Но не знал сын, что уже полностью расплатилась Алла Петровна за труды строителей. И не один Пашка уехал на новый объект, а все трое. Посчитали каждую вырытую ямку, каждое ведро бетона, каждый сварочный шов и закрученный винт. И премиальные попросили сверху, за срочность. И в спешке оставили после себя кучу металлического лома, разбросанные по огороду саморезы, обломки электродов, комья бетона и голые бесплодные деревья отцовского сада…

За уборкой двора и застал Аллу Петровну приехавший в субботу вечером Олег. Походил, посмотрел, важно поцокал языком.

- Нет, мам, определённо нормальные шабашники за собой мусор вывозят. Да и забор, согласись, выполнен так себе, на троечку, - печально проговорил Олег, присаживаясь на скамейку под дворовым навесом. – Эх, чёртова работа, не успел вовремя.

- Захотел бы – успел, - орудуя веником, недовольно отозвалась мать.

- Захотел бы… Хотеть-то мы многое можем, да не всегда принадлежим своим хотелкам. – Слушай, мам, а ты чего такая колючая сегодня, как не родная?

- Да так, - отмахнулась Алла Петровна.

- Что, «так»? Случилось чего?

- Ага. Случилось…

- Ну, не тяни кота за хвост…

- Боюсь, что расстроишься.

- Что? Говори уже. Умер кто?

- Да ломика нашего найти не могу, чем зимой лёд на крыльце колоть буду – ума не приложу. Видать, нечаянно увезли вместе со своими инструментами, - выпрямилась и подняла уставшие глаза Алла Петровна.

- Нечаянно, говоришь? Только ломик?

- Да, по-моему, и лопату тоже.

- На лопате список потерь закончился?

- А ты сам посмотри. Ребята во флигеле переодевались. Кажется, и трубы увезли, которые лишние оставались, а за них же тоже деньги плочены.

Олег поднялся со скамейки и исчез за дверью флигеля. Через несколько минут вышел с перекошенным от удивления и злобы лицом, объявив:

- Мам, да тут не только ломик с лопатой, я там половину отцовских и своих инструментов найти не могу. Ни дрели, ни болгарки, ни электрорубанка, ни набора напильников – это то, что бегло заметил. Ты им разрешала брать инструменты, этим верующим?

- Только консервацию разрешала, ну, так, покушать. А инструменты у них свои были, - испуганно подняв руки, боясь неадекватной реакции сына, ответила Алла Петровна. Олег любил маму, но мог иногда позволить себе при ней перейти на не самые литературные выражения.

- Консервацию, говоришь? Сейчас проверим, - Олег снова вошёл во флигель и ловко нырнул в подвал. – Ма-ма-а! Да тут, кажись, вычистили всё. Во всяком случае, из того, что я видел последний раз, осталось лишь пяток банок с вареньем. Вот уроды, а!

- Ох, а говорили, чтобы я не беспокоилась. А я-то поглядываю, а они всегда с полными сумками домой уходили. Какие-то друзья к ним на машине каждый день подъезжали. Ещё и деньги взяли всё до копеечки, - прослезившаяся от обиды , Алла Петровна присела. – Ты не ругай меня, сынок. Ну, дура я, дура…

- Да говорил же тебе…

- Дык хорошие же ребята мне показались. Да и что я сама против них сделаю?

- Телефон-то есть. Позвонила бы мне, если что-то заподозрила.

- Телефон… Вот сейчас и позвоню им по телефону, - воодушевилась Алла Петровна.

*

- Какой лом, Алла Петровна? Какая лопата? Что вы? Как вы могли про нас такое подумать? Посмотрите внимательно, наверняка где-то во дворе стоят себе тихо, ждут хозяйку, – отозвался в трубке такой полюбившийся умиротворяющий голос Серёжи. – А если и взял кто – ничего страшного. Как говорится, не о себе только каждый заботься, но о других. Если там у вас что и пропало, то не расстраивайтесь, это такая мелочь. И не думайте ни о ком плохо. Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящих вас и молитесь за обижающих вас. Так нас писание учит, Алла Петровна, мы же с вами так приятно беседовали, а вы нас под подозрение. Кто говорит, что он во свете, а ненавидит брата своего – тот еще во тьме, Алла Петровна.

- Ну-ка, мам, дай я с ним поговорю, - выхватил трубку мобильного телефона Олег. – Слушай, ты, пастор недоделанный, ты же со своими криводелами весь флигель обчистил. Мне что, ментов вызвать!?

- Хамить, мужчина, не надо. Не знаю, кто вы, но догадываюсь, что сын, - уверенно и спокойно прозвучал голос в трубке. – И вы, я уверен, очень любите свою маму. Любите свой родительский дом. Зачем подвергать потенциальной опасности объекты своей любви? Никому не надо воздавать злом за зло. Правильно ведь? Согласитесь, что разумно будет просто радоваться жизни. Ну, если не жизни, то хотя бы забору, который мои криводелы вам поставили. Всего вам доброго! Как говорил апостол Матфей, счастливы добрые, потому что к ним будет проявлена доброта. Счастливы чистые сердцем, потому что они увидят Бога.

Гипноз

Шло десятое лето необъявленной войны, которую по велению её зачинщиков современники назвали русско-украинской, но каковую по её окончании историки назовут третьей мировой. Ещё никто не знает, чем закончится это кровавое побоище: кто поднимет флаг победы, а кто будет платить контрибуции, на какие глубины просядет славянская демография, а кто снимет кровавую пену каиновых миллиардов перед тем, как отправиться в ад. Никто из воюющих сторон, разделённых между собой случайно образовавшимся государством под названием Украина, ещё не собирается отступать, а впереди – месяцы, годы и одна непостижимая безвестность.

*

Рядовой Александр Дробышев в свои тридцать три уже отвоевал. Остались сущие формальности перед тем, как уйти в запас. Медики военно-врачебной комиссии установили итоговую категорию годности к военной службе, определив, что травма головы неизлечима, а болезнь прогрессирует. Дробышев уже сидел на рюкзаке, и вызов к главному врачу военного госпиталя Юрию Георгиевичу Родионову воспринял как ещё один мизерный шажок к выписке и долгожданному возвращению домой.

- Дробышев, за тобой приехали, - сказал Юрий Георгиевич, взглядом указав на одиноко сидящего в углу его кабинета человека в камуфляжной форме. – Вот, товарищ сам всё объяснит.

Человек в камуфляже пересел к приставному столу, где перед Родионовым неуверенно разместился бледный и исхудавший Дробышев. Неизвестный был невысоким коренастым мужчиной лет сорока, с поседевшей узкой бородкой и чёрными, как смоль, длинными усами, комично закрученными вверх.

- Так вот ты какой, гипнотизёр Дробышев! – произнёс незнакомец, сразу представившийся как замкомандира разведроты Кирьянов, приехавший за Александром с просьбой отлучиться на один день для участия «в особо важном деле». – Очень надо, Саша! Два часа туда, два обратно, на один денёк, и доставим обратно с благодарностью от всего подразделения.

Дробышев вопросительно посмотрел на главного врача, тот утвердительно кивнул, что означало лишь одно – вопрос согласован. Отпираться было не столько бесперспективно, сколь неудобно, оставалось лишь уточнить причину и детали отлучки из госпиталя.

- Чем могу быть полезен? Я для особо важных дел уже как бы фигура отработанная, - пожал плечами Дробышев.

- Саша, нужна твоя помощь, - твёрдо сказал Кирьянов, подкрутив чапаевский ус. – Твой дар нужен. Я обещал командиру, что без тебя не вернусь.

- Да какой дар, дружище? О чём вообще речь? – недоумевающе спросил Дробышев.

- О чём речь - этого пока сказать не могу. Задача будет поставлена на месте, - пояснил Кирьянов, потом повернулся к Родионову и добавил: - Скромняга-парень, представляете… Подвиг совершил, и молчит. Вернулся из вашего госпиталя в мою роту разведчик, и рассказал историю про гипнотизёра Дробышева. Он тут на кроватях прохлаждается, а там о нём легенды слагают.

- А что за легенды? Позвольте поинтересоваться, - заинтриговался доктор.

- А сам он не рассказывал? – возмущённо пробасил Кирьянов. - Говорю ж, скромняга. Сам я подробностей не знаю, но поведали так, что накрыла птичка, ну, в смысле дрон, позицию группы бойцов. Один двухсотый, два трёхсотых и ещё трое на ногах. Стали выносить раненых, один из них орал от боли так, что кровь в венах стыла. Думали, что всё, не жилец. Уже стал отключаться. Так вот, говорят, Дробышев ввёл его в состояние транса и всю дорогу, когда тот был в полубессознательном состоянии, разговаривал о перипетиях детства, юности, первой любви, потом внушал жизненно утверждающие установки, пока, наконец, живого не передал медикам. Чем, собственно, и спас. Представляете? Я так говорю, Саша, или нет? – Кирьянов повернул лицо к Дробышеву.

- Примерно так. Только я сам не знаю, как оно получилось, - неуверенно хмыкнул Александр.

- Не знает он. Всё ты знаешь, братишка. У тебя позывной Гипноз. И этим всё сказано, - по-командирски рубанул Кирьянов. – В общем, времени мало. Давай, Сань, собирайся. Выручай.

- И всё-таки… Куда мы едем и какая моя функция? - понимая, что не получит ответа, всё равно спросил Дробышев.

- По дороге поговорим, - ответил Кирьянов и, поднявшись со стула, протянул руку Родионову. – Спасибо вам за понимание, доктор. Все, как и договорились, доставлю в целости и сохранности сегодня вечером, в крайнем случае, завтра утром.

*

В расположение разведроты ехали на забрызганной чёрной донбасской грязью юбилейной «буханке», за рулём которой сидел молчаливый водитель с посечённым шрамами лицом. Работу свою он знал хорошо, мчался на максимальных скоростях, порой не обращая внимания ни на дорожные знаки, ни на сигналы светофора. Кирьянов с Дробышевым разместились на боковых сиденьях в салоне

- Слышь, Моряк, ты не увлекайся, нам товарища надо поберечь, ему сегодня работать. Доктор сказал, чтобы аккуратнее, - громко крикнул водителю Кирьянов.

- Вас понял, - посмотрев в зеркало заднего вида, спокойно отозвался Моряк и немного сбавил скорость, в салоне стало тише.

- Чего молчишь, Гипноз? Расскажи лучше, кто тебе такой позывной дал или сам придумал? – настойчиво дёргая чёрный ус, спросил Кирьянов.

- Всё просто, - театрально улыбнулся Александр. – Рассказал товарищам причину своего увольнения из школы.

- И что за причина?

- Я психологом школьным работал. Как-то рассказал старшеклассникам, что мой дед был гипнотизёром. Ну, не так, чтобы занимался этим профессионально, он вообще в колхозе работал. Но мог, например, войти в чужой двор и взять в сарае, чего надобно, а собака даже рот открыть не могла. Животные вообще в глаза деду не смотрели, что домашние, что дикие. Люди в деревне тоже лица воротили, боялись. А что? Он на собрании колхозном председателя в транс ввёл и ушёл огород копать, так собрание и закончилось, не начавшись. А председатель только часа через два очухался. Однажды в деревню две цыганки заявились, начали золото у людей выманивать. Помните, была такая эпопея с этим золотом? «Порча, - говорят, - на тебе, смертельная, на украшения сделана, неси все золотые изделия из дома, будем снимать порчу». И люди несли, отдавали всё самовольно. Так и кружили цыганки по району, и милиция не могла их поймать. Пока не нарвались цыганки на деда моего. Глянули они ему в глаза и замерли. Дед сходил домой, переоделся во всё чистое, вернулся – они стоят, как вкопанные. Дед шепнул им что-то, они и тронулись за ним молча, и притопали к участковому в соседнее село. Цыганки, правда, как и председатель, тоже пару часов не могли слова вымолвить, сидели в опорном пункте милиции как мумии египетские. Мог бы дед со своим талантом большие деньги зашибать, родись он где-нибудь в Москве или Ленинграде.

- Так ты, выходит, от деда тоже дар получил?

- Нет у меня никакого дара, так, чуть-чуть могу, понарошку... Школьники мой рассказ про деда на смех подняли, а меня это зацепило. Я ж школьный психолог, можно сказать, уважаемый человек, к тому же не вру, а правду говорю. Ах, так!? Дай, думаю, попробую гипноз на самом весёлом и недоверчивом папашкином отпрыске. Собрал всю волю в кулак, перегнал энергию из этого кулака во взгляд свой, смотрю, а клиент поплыл. Глянул мне в глаза и рухнул, где стоял. В чувство пришёл быстро, но шум по школе разошёлся. Стали ко мне заглядывать, типа, а давайте ещё попробуем… Ну, давайте, мне самому стало интересно, на что я способен, и смогу ли этой энергией разумно управлять. А тут – целая толпа подопытных сама приходит, чего ж не воспользоваться. В общем, закончилась эта эпопея тем, что накатали родители на меня жалобу в прокуратуру. Началась проверка, и директриса, чтоб на школу тень не наводить, по-быстренькому меня и уволила.

Кирьянов расплылся в почтительной улыбке, от чего кончики усов едва не коснулись уголков широких глаз.

- И ты сюда подался?

- А после того скандала мне бы в городе всё равно работать не дали. Жены нет, родители с копейки на копейку перебиваются, а тут я ещё – лишний рот. Выбор был небольшой: либо уголовная статья за применение психического насилия в отношении несовершеннолетних, либо административка и военный контракт. Я выбрал второй вариант. Теперь вот отвоевал своё. Думал, домой, а тут вы со своим особо важным делом. Так что за дело-то?

Кирьянов недоверчиво глянул на Моряка, громко пошамкал челюстями, раздумывая, потом тихо, почти шёпотом проворчал:

- Пацаны пленного укропа притащили. Засекли схованку, где расчёт эрсэзэошников шкерился. Месяц жизни не давали никому, падлы. Выдвинулись, чтобы уничтожить, а в результате разведки боем вытащили из норы целого командира реактивного артиллерийского дивизиона. Чего он там ловил – непонятно, однако вот такая нам выпала удача, Саша. Но есть нюанс - командир с приколом оказался. Допросили, всё стрекочет складно: из Вышгородского района Киевской области, женат, двое детей… Оттарахтел как по шпаргалке всё – и про хату с садочком, и про учёбу в Киеве, и про тренировки в Британии, и про программу подготовки. А как подходим к главному – к сведениям о подразделениях ракетчиков, о руководящей структуре, о вооружении, расположении складов, средствах связи, маршрутах, точках наблюдения, схемах взаимодействия, ну, ты сам понимаешь структуру допроса - вот тут – беда…

- Не колется?

- Как тебе сказать? Начинает отключаться, типа в обморок уходит и бред несёт. Показали доктору, говорит, физически почти всё нормально, чуть моторчик барахлит, но он у всех военных не в порядке, а вот насчёт психики – тут другой специалист нужен. А нам из этого борова надо хоть какие-то сведения добыть, пока он ещё в наших руках и не передали по инстанции. Ну, здесь про тебя наш подлечившийся боец и вспомнил. Про подвиг твой гипнотический. Да ты, может, и знал его – позывной Крот из Стаханова, он тебя в госпитале видел, и как на Бога смотрел. …

- Не, не знал…

- Ему про тебя и рассказал твой спасённый. Подумали и решили, если ты обладаешь даром гипнотизёра, ты ведь и укропчика можешь в обмороке допросить?

- Вы с ума сошли? – подпрыгнул Дробышев. – Какой нахрен пленный? Какой обморок? Это не по моей части. Разворачивай коней, поехали обратно.

- Ты не кипятись, Сань. Надо попробовать. Понимаешь, тут дело принципа. И не только для меня, для всех моих пацанов. Не каждый день такой фрукт нам с дерева падает. И надо скушать его, получив максимальное удовольствие и объём позарез нужных сведений, - умиротворяюще почти промурлыкал Кирьянов.

- И как вы себе представляете этот допрос?

- Укроп – субъект непредсказуемый. Твою задачу вижу так: ты присаживаешься рядышком, никто тебя не представляет, пленный не понимает, кто ты. Вопросов не задаёшь, комментариев не делаешь, ни на что не реагируешь. Просто слушаешь, ловишь его за метлу, если надо, делаешь пометки на листочке – ты же психолог, можешь понять, когда человек врёт, когда искренен, когда ему хорошо, а когда реально плохо. А вот если опять наш клиент рухнет в обморок, вот тут и предлагаю попробовать твоё искусство. А-а?

- Ерунда какая-то. Да это и незаконно, - шикнул Дробышев, он внутренне ощущал, что предлагаемая задача для него непосильна.

- Незаконно, говоришь? А законно целые деревни с живыми людьми жечь? Пленных стрелять законно? Незаконно, блин… Это тебе не школа, родители в прокуратуру не напишут, не переживай. Да и предки у него под Киевом, а мы Киев возьмём не скоро. Вот такой расклад, Сань.

*

Разведрота Кирьянова располагалась на окраине какого-то посёлка в побитом осколками одноэтажном бараке с глубокими подвальными помещениями. В гражданской жизни, вероятно, это было либо небольшое предприятие, либо вспомогательное помещение шахты или завода. Взрыхлённая прошедшими недавно боями земля вокруг барака колола глаз выжженными травами и останками обгоревших деревьев.

Дробышева и Кирьянова встретило два высоких бойца, от которых пахло потом и порохом. Скупые рукопожатия без представлений. Александра провели по длинному коридору с облупленной керамической плиткой и предложили спуститься в просторную полуподвальную комнату с одним зарешёченным окном. За столом на кривой табуретке в одиночестве сидел седовласый офицер, представившийся командиром разведроты Леонидом.

- Значит, ты тот самый Гипноз? – скупо улыбнувшись, глухо спросил командир.

- Так точно, - казённо кивнул Дробышев, поправляя на себе основательно обвисшую за время лечения форму.

- Я-то представлял себе, что явится сейчас настоящий шаман – глаза чёрные, нос пикой, руки-крюки, морщины –барханами, а тут привезли обычного парнишку белобрысого, Емельку с печки, - сдержанно пошутил Леонид.

- Ну, какой есть…

- Присаживайся, Саша, - предложил командир. – Кирьянов, а ты давай, через пять минут заводи вояку. В общем, ещё раз предупреждаю: никаких имён, позывных, косых взглядов, острот, подколок, перемигаваний и смефуёчков. Пленный сидит в углу. Я веду допрос, остальные молчат и слушают, ловят каждое слово. Если возникают дополнительные вопросы, пишете на бумаге, передаёте мне. Я уже буду сам анализировать уместность и формулировать предмет. Теперь ты, Гипноз… Кирьянов, в принципе, тебе всё рассказал, но я добавлю: мы очень рассчитываем на твой дар. Если сможешь ввести пленного в состояние транса и поговорить, вытянуть из него душу, но лучше важные сведения, это очень поможет в нашей дальнейшей работе. Понимаешь, очень поможет. Список вопросов тебе, в принципе, не нужен, ориентируйся на те, что буду задавать я. А там уже как знаешь сам, ты специалист, тебе и колдовать. Очень тебя прошу, отнесись с пониманием и полнейшей серьёзностью. Вопросы есть? Вопросов нет. Ну, всё, по местам.