Рассказы Петровича

- И это правильно, - удовлетворённо кивнув, продолжил мысль Дробышев.

Поднялись наверх. Заслоняя клонящееся к закату солнце, на небе пенились хмурые облака. Едва осязаемый ветерок приятно щекотал щёки, осушая капельки пота на лице Дробышева. За какой-то один день совершенно неизвестные ему ранее люди гипнотически стали близкими настолько, что не хотелось с ними расставаться. И искренне подмывало продолжить разговор о прошлом и настоящем, о справедливости и о людях, и, конечно, о Сирко. Только не о том великом казаке, который безжалостно бил врагов Руси на южных её украинах, и не о внезапно покинувшем бренный мир военнопленном Андрее Александровиче, а о коллективном Сирко - который явился в край степей и терриконов в чудовищном образе нацистского завоевателя, отправленного в преисподнюю почти восемьдесят лет назад.

Жребий

Кто в восьмидесятые интересовался ждановским футболом, конечно, могут помнить Колю Халдая, который замечательно бегал за местный «Портовик» и даже иногда забивал голы в ворота не самых легких соперников. Вместе с ним топтался по траве и Гена Рощин, но толку от него было мало. Просто с Колей они учились в одном классе, мотались на сеансы в кинотеатр «Буревестник», по-мушкетёрски кричали «один за всех и все за одного» и влюблялись в одних и тех же девчонок Приморского района.

Сегодня Коли не стало. Гене в Донецк позвонил бывший вратарь их футбольного коллектива Юра Боков и сообщил, что хоронить Халдая на Старокрымском кладбище будут завтра. Наверное, в таких случаях надо морщить лицо, всё-таки из этой бренной жизни ушёл не самый последний человек, но у Гены было прямо противоположное настроение – перевозбуждённое и приподнятое, как будто он собрался не на похороны, а на свадьбу. Причём на свою.

«Что купить в поездку? Сколько денег с собой брать? Кому доверить кота, если придётся задержаться? Что надеть на кладбище? Заказать венок или вообще не стоит?», - вопросы роем жужжали в слегка поседевшей и поредевшей голове. И если бы у Гены была жена, то он бы не слишком перенапрягал извилины по несложным житейским вопросам. Но, бросив на прощание фразу «мы не подходим друг другу», жена с дочерью ушли из ещё неустроенного дома молодого коммерсанта тогда, когда в Донецке гудели криминальные девяностые. После этого Гена много раз обещал себе жениться снова, но годы летели, а подарить свою фамилию другой женщине Рощину не хватало то времени, то желания, а то и подходящей кандидатуры.

*

Нет, конечно, Гена не радовался смерти Коли, он очень любил своего футбольного и школьного друга, переживал и, в общем-то, знал, что Халдай скоро умрёт. Они даже считались по жизни кумовьями, хотя Колиного сына до церкви так и не донесли. В тот назначенный для крещения день помешала сытная дегустация настоянных Колей домашних вин. А после этого конфуза окрестить малыша не дала загруженность Гены по своим вполне успешным коммерческим вопросам.

У Коли дела тоже шли неплохо. Быстрое продвижение по карьерной лестнице на металлургическом комбинате, высокие заработки, приличный дом в старом центре города. Но потом, в четырнадцатом, началась война. Когда бомбили Донецк, пересидеть лихолетье Коля пригласил Гену к себе, и тот принял предложение, целый месяц прогостив у друга юности и его прекрасной жены Афины. Через время между Мариуполем и Донецком прошла граница с блок-постами, она же линия соприкосновения или, проще говоря, - фронт. И так восемь долгих лет общения только в социальных сетях, которые нещадно выкорчёвывались киевскими спецслужбами.

В феврале двадцать второго года бои начались на улицах Мариуполя, и уже Гена любезно пригласил друга в Донецк. Но украинские националисты не выпустили Колю с Афиной из города, а в марте и вовсе оборвалась всякая связь. Гена не находил себе места, звонил во все колокола, поднимал связи, пока, наконец, в мае питерские волонтёры не сообщили ему, что семья Халдая выжила, но осталась без крова. Единственный сын поругался с родителями и уехал через украинскую сторону куда-то в Финляндию или Норвегию. Из-за этой ссоры Колю парализовало, и, проживая в чужой квартире, Афина теперь ухаживает за прикованным к постели супругом.

*

Разыскав в полуразрушенном испепелённом Мариуполе своих друзей, Гена долго уговаривал Афину перебраться к нему в донецкий дом и перевезти неподвижного друга. Приводил аргументы правильности этого шага, показывал в смартфоне номера знакомых неврологов, тряс кошельком, демонстрируя готовность вложиться в лечение. Но Афина была непреклонна:

- Спасибо, Генчик, мы как-нибудь потихоньку сами, - и поцеловала Рощина.

Боже, как Гена ждал этого поцелуя! Значит, она всё ещё любит его. Пусть чуть-чуть, пусть не так, как тогда, в юности, пусть это даже был дружеский поцелуй, но от него по телу пошло такое тепло, какого Гена не испытывал всю свою жизнь.

- Афин, а ты помнишь? – спросил Гена.

- Конечно, - поправляя рукой длинные русые волосы, скромно улыбнулась Афина.

Да, это была первая любовь в их жизни. Они встречались на Песчаном пляже, пили лимонад, целовались до потери сознания и мечтали о своём доме. Афина ходила на стадион и болела за своего парня так, что на трибунах глохли футбольные аксакалы. А когда Гену забрали в армию, она обещала его дождаться. С Колей их призвали в один день. Только Гена попал на флот, а Коля служил во внутренних войсках, поэтому и вернулся в Жданов на год раньше друга. И встретив Афину, сделал ей предложение, от которого она не смогла отказаться. Как она потом объяснила это Гене, «просто была молодой дурой в метаниях», бросила жребий – монетку - выпала решка - Колина сторона. И решила не ждать.

Жалела ли она об этом поступке? Афина не откровенничала, лишь однажды, умывшись слезами, попросила, чтобы Гена сохранил дружбу и простил её. И Рощин простил, потому что продолжал любить Афину и хотел хоть иногда видеть её, слышать и дышать ароматами её духов и тела. Хотя поначалу, после возвращения со службы, был очень зол, и на нервах уехал в Донецк – учиться, работать, строить бизнес. Чуть позже начал размышлять, что если от него ушла жена, то точно так же может в какой-то миг поступить и Афина. И ждал этого момента.

Тогда, в ещё пахнущем дымом и печёным человеческим мясом Мариуполе он спросил её:

- А не хотела бы всё вернуть?

- Не задавай мне этот вопрос, Генчик, не делай мне больно. За ошибки молодости платим жизнями, а когда жизнь подходит к концу, уже и платить нечем.

*

Гена включил домашний компьютер, открыл переписку с Афиной. Ссылаясь на плохой интернет, а он в Мариуполе действительно был не ахти, она писала редко и в основном про Колю. Как он пытается говорить, как начал двигать пальцами на правой руке, как согнул ногу в колене. В конце декабря она одним абзацем поздравила Гену с наступающим новым годом, а вторым написала, что Коля, наверное, скоро умрёт. Рощин ничего не ответил, лишь послал грустный смайлик.

«На похороны приедешь?», - написала Афина, добавив в конце сердечко.

Чёрт побери, да это же явный намёк на будущие отношения! Однозначно, она любит его, нет в этом никаких сомнений. Нужно навести порядок в доме. Или не нужно? Пусть Афина сама это сделает по своему усмотрению и вкусу.

- Ну, что, мой хороший, вот и всё, начинаем с тобой новую жизнь - Гена довольно потрепал за мохнатое ушко своего кастрированного британского кота Боню. - Что скажешь, сколько мне букетов покупать? Один или два? В одном десять гвоздик, а в другом – тридцать роз. Стоп, тридцать – это же чётное число. Пятьдесят? Опять чётное. А сколько тогда? И уместно ли будет дарить цветы вдове? Чего молчишь, Бон? А что ты можешь сказать? Тебя женская тема уже давно не интересует.

*

Бывший вратарь Юра Боков жил в домах-сталинках где-то неподалёку от стадиона «Ильичёвец». Этот район не так сильно пострадал от войны. Здесь и встретились.

- Слушай, тебя немного в заблуждение ввели с этими похоронами, - сказал Боков сухо.

- В каком смысле? – насторожился Гена.

- Да уже закопали, наверное, Коляна, на час раньше сдвинулась церемония. Поехали сразу на кладбище, - махнул рукой Юра.

- Вон, оно как Блин Ну, поехали, только через центр. У вас здесь пару приличных букетов купить можно, а то я засуетился и не взял?

- Это можно. Как сам? – поинтересовался Юра, садясь в машину.

- Бывало и лучше, но грех Бога гневить, жив, и на том спасибо.

- Да-да, сейчас так.

Проскочили мимо залитого июньской зеленью Петровского парка, через Кировский массив. Остановившись у цветочного ларька, Гена мысленно отметил, что всё вокруг стало каким-то иным, заброшенным, выцветшим, опустевшим. Десять алых гвоздик на могилу Коли выбрал быстро, а с розами замялся.

- Девушка, скажите, сколько надо дарить роз зрелой женщине?

- А по какому поводу? День рождения или чего там? – переспросила продавщица.

- Так сразу и не скажешь. Ну, чтоб женщине было приятно.

- Не знаю, у меня всего осталось штук пятьдесят с небольшим. Сколько надо?

- Давайте все, чтоб только нечётное число было.

Ровно пятьдесят пять искусно упакованных роз аккуратно легли на заднее сидение.

- Хорошо живёшь, - заметил Юра. – Сейчас такой букет, наверное, целое состояние?

- Брось, - сморщился Гена. – Это для Афины. Ты же помнишь, какие у нас были с ней отношения

- А, ну, да, для Афины- вздохнул Юра и замолчал.

Припарковав автомобиль около кладбища, Гена взял в руки оба букета, несмело покрутил их, посмотрел по сторонам, словно застеснявшись.

- Слышь, Юр, совет нужен, а то хоть жребий бросай.

- Чего?

- Как думаешь, уместно будет сейчас взять букет для Афины?

- А чего не уместно-то?

- Ну, как бы повод немного не тот.

- А какой ещё повод нужен?

- Ну, обстановка иная. Может, не комильфо на похоронах мужа цветы подавать вдове?

- Подожди, Ген, а ты ничего не знаешь что ли? – опешил Боков.

- А что я должен знать?

- Так умерла Афина месяц назад. Колька даже не хоронил её, он сам в коматозе находился. Да-а-а Чего вылупился? Умерла. Какую-то бациллу подхватила, пневмония, и сгорела в больнице. Если бы деньги лишние были, может, и спасли бы, какие-то пилюли, капельницы купили, но Похоронили Афину, Ген. Думал, ты в курсе. Чего ты? Что с тобой?

Гена побледнел, зашатался, и, протяжно охая, тяжело опустился на ссохшуюся приазовскую землю. Было много на его пути жизненных потерь, но ещё не было такой болезненной и уничтожающей.

- А что ж выЧто ж вы не позвонили мне, не сказали, что деньги нужны? Что же вы? – провалились Генины плечи и заколыхались в скупом мужском рыдании.

Он развернул букет для Афины и, пересчитывая цветы, чтобы изъять лишнюю нечётную розу, заговорил сам с собой:

- А что же ты? Ты-то что, Рощин? С нового года мог хотя бы раз приехать к Афине и узнать, как ёе дела, как Колька... Мог ведь! Мог! Денег тебе было мало? Времени у тебя не хватало? Всего у тебя хватало, Рощин! Да ты ведь ждал этого момента, ждал, а не надо было ждать. Не надо было!

Забытое письмо

1

За почти тридцать четыре года с момента появления Егора Хохлачёва на свет, мама ни разу ему не рассказывала о его биологическом отце, который бросил её на четвёртом месяце беременности, предпочтя семейной жизни карьеру музыканта. Собственно и в Москву-то отец Егора – Геннадий - приехал из Мариуполя в предпоследний год существования Советского Союза лишь затем, чтобы получить свой шанс, как он сам говорил, выиграть лотерейный билет.

Ночевал под зданием столичной филармонии, обходил рестораны, кафе и студии, и везде предлагал кассеты с магнитозаписями своих альтернативных гитарных творений. А потом встретил её, Наталью, такую же искательницу лучшей жизни - провинциалку из глухого донского хутора. И, возможно, не обратил бы на неё пристального внимания, если бы на мимолётной встрече в «Лужниках» она не представилась землячкой мамы. Мама у Геннадия – тоже донская, как оказалось, из соседнего с Натальей, обезлюдевшего ещё в семидесятые годы хутора, в своё время выбралась по замужеству в Мариуполь, где на всю жизнь так и получила прозвище - Казачка. И именно еле заметные, но характерные казачьи черты и пронзительный говорок, свойственные большинству донских женщин, и пленили одинокую душу Геннадия. Недаром говорят, что мужчина ищет спутницу жизни, похожую на мать.

Но заряда любовной батарейки хватило ненадолго. Даже не попрощавшись с Натальей, вскоре отправился Геннадий покорять большую сцену в славный город Ленинград, где получил долгожданную работу в каком-то популярном коллективе старейшей в стране филармонии. Но, как иногда случается в жизни, пришёлся не ко двору, лотерея оказалась проигрышной, а второго шанса восхождения на музыкальный олимп судьба Геннадию не предоставила. Так поездом прямого сообщения он и вернулся в Мариуполь, точнее даже не в сам город, а на его далёкую окраину – рабочий посёлок Каменск, что растянулся между автомобильной трассой, ведущей на Донецк, и берегом речушки под названием Кальчик.

О существовании своего настоящего отца Егор Хохлачёв узнал случайно. Перечитывая после безвременной кончины мамы её документы, открытки и письма, он наткнулся на слегка пожелтевший вырванный из тетради листок. Это оказалось неотправленное мамой письмо, где она сообщала «своему любимому Гене» о том, что «у него в Москве есть сын», и что «она очень сожалеет, что всё так нелепо произошло». Что именно произошло, в письме не пояснялось. Из всего прочитанного Егору стало понятно только то, что он вовсе не Хохлачёв и совсем не Владимирович. Эти фамилию и отчество мама внесла в метрику Егора сама, будучи в девичестве Хохлачёвой и всю короткую жизнь проносившая отчество Владимировна.

Пояснения по поводу своей перекрученной родословной и скудную историю о биологическом отце Егор услышал от родной маминой сестры – тёти Лены, здравствующей со своей семьёй в Урюпинске, куда московские Хохлачёвы частенько наведывались в гости. Не смог удержаться Егор от того, чтобы не приехать к тёте Лене с маминым письмом, и не задать прямой вопрос:

- Зачем от меня отца скрывали?

Сконфуженная тётя Лена полдня приходила в себя, соображая, как бы тактичнее рассказать племяшу историю несчастной любви своей сестрички, а вечером, за общим столом, где собрались двоюродные сёстры Егора, тихо, словно оправдываясь, объявила:

- Да, Егорушка, есть за твоей мамкой вина. Властная она была натура, ты ж её хорошо знал. Мы ж все, Хохлачёвы, такие – со стержнем. Хотела она Генку в бараний рог – да под каблук. «Или я, - говорит, - или музыка твоя!». Думала и хотела же как лучше, чтоб остепенился мужик, отбросил свои мечталки дурные, на нормальную работу пошёл, деньги чтоб зарабатывал для семьи. А он в позу стал: «Или принимаешь такого, как есть, или попка о попку – и врозь!». Ну, мамка твоя и взъерепенилась, молодая была, мозги совсем жидкие, как кисель сливовый. И подсказать некому – сама- самёхонька в той столице огромной. Насмотрелась глупенькая «Москвы слезам не верит» про лимиту гонористую, и махнула рукой: «А не нужны мне эти мужики проклятые!». Сама рыдала ночами, на вокзал бегала – в Мариуполь собиралась ехать, всё Генке письма сочиняла. Да ни одного так и не отправила. Гордыня пересилила, свыклась понемногу, а потом Сашка, отчим твой, на горизонте нарисовался …

- Как нарисовался, так и стёрся, - недобро хмыкнул Егор, потирая широкой ладонью потный лоб.

- Твоя правда, - согласилась тётя Лена.

- А фамилия-то у отца какая? – раздражённо спросил Егор.

- Да почём я знаю, фамилию енту его? Прицепился, как банный лист! – запричитала тётка. – Я того Генку один раз в жизни и видела, когда от родителей продукты для мамки твоей возила. Ну, посидели тогда втроём, чайку попили, а вечером того же дня я обратно и укатила. Красивый такой парень был, чернявый, длинноволосый. Я патлатых вообще не люблю, но Генке причёска такая шла. Тебе парик нацепить – почти одно лицо у вас. И на гитаре он играл хорошо, песни пел популярные, и свои тоже пел. Что я ещё могу сказать?

- А где он в том Мариуполе хоть примерно жил? – не унимался Егор.

- А зачем тебе? С ума что ли сошёл? – топнула ногой разволновавшаяся тётка. – Может, у человека семья, он про тебя и знать не знал. А тут в Москве сынок выискался.

- А, может, знал!..

- Ещё лучше. Если знал, и никак не отреагировал, значит, сто лет ты ему был нужен. Жизнь идёт своим чередом – у каждого своя. Зачем человека беспокоить? Тем более уже немолодого человека. Это сколько ему лет сейчас? Под шестьдесят, наверное…

- Вот и выяснить бы – знал или не знал. А если знал, то почему так поступил со мной?

- Ты как ребёнок, Егорушка. Уже у самого сыну восемь лет, а рассуждаешь детскими мыслишками… Кстати, как там Никита Егорыч наш Хохлачёв?

- Не знаю, тёть, Лен. Вероника как с катушек сорвалась - козни строит, сына вижу редко, даже очень редко.

- Что, никак у вас с Никой не наладится?

- Да это уже никому не нужно, она с другим живёт. А я, тёть Лен, скажу, что после нашего развода на луну не выл, наоборот, как будто балласт какой-то с плеч сбросил. Легче стало мне без Ники. Но одиноко. Потому, наверно, и потянуло мамины бумаги перечитывать…А теперь вот про отца узнал… Сам не знаю – огорчаться или радоваться, внутри всё перевернулось. И увидеть предка своего тянет, но и претензий к нему накопилось за жизнь – тьма тьмущая.

- Эх, угораздило же Наташку это письмо сохранить. Она, наверное, сама за него забыла, - предположила тётя Лена,

- И хорошо, что сохранила, - легко ударив по краю стола кончиком ладони, сказал Егор. – Значит, есть Бог на свете, раз он мне правду раскрыл. Мне теперь из принципа хочется разыскать отца. Может, даже знаешь для чего? А чтобы Никитке своему человеческий пример показать. А то тоже вырастет безотцовщиной, и не вспомнит меня никогда.

- А-а, вон, ты о чём, - усмехнулась тётя Лена. – Ну, не знаю… Всё, что я слышала от него и Наташки, так это о каком-то Каменске, где Генка жил. На речке, вроде, плотина у них там какая-то. Это не в самом городе, а где-то в пригородах Мариуполя. Но когда это было-то… И как ты его искать собрался?

- А у нас, тёть Лен, в Мариуполе работа наметилась. Нашу фирму в подряд на восстановление энергообъектов взяли. Я записался добровольцем, ну, и засуетился, чтобы хоть какую-то информацию об отце собрать. Не густо, конечно, - печально вздохнул Егор. – Каменск, речка, плотина, гитара, Геннадий с чернявыми длинными волосами…

- Да он, поди, уж седой, - с серьёзным лицом заметила тётка.

- Может, уже и лысый, - обнажив строгий ряд белоснежных зубов, засмеялся Егор.

- Лишь бы живой, - охнула тётя Лена, в напряжении сдвинув брови. – Люди говорят, что там, в Мариуполе, очень много гражданских погибло в двадцать втором году. К нам в Урюпинск тоже беженцы приезжали… Бедные люди, такие страстя рассказывали…

2

Погостив у тётки чуть меньше недели, Егор вернулся в Москву. К этому времени руководство энергокомпании, в которой он трудился, уже заключило все необходимые договора на проведение ремонтных и восстановительных работ на мариупольских объектах. Всем добровольно вызвавшимся работникам выписали командировки, а в назначенный день Егор прибыл к офису компании, где директор горячо напутствовал выстроенную колонну, состоящую из автомобилей спецтехники, гружёных материалами и оборудованием грузовых машин, пассажирских автобусов со специалистами и легковушек с начальством.

Прохладной апрельской погодой встретил печальный Мариуполь москвичей. Высвободившиеся после отбытия очередной смены выстуженные строительные вагончики смогли вместить лишь половину прибывших специалистов. Всем, кому не повезло, а среди них оказался и Егор, пообещали в течение дня подыскать какое-нибудь приемлемое жильё или временно поселить в палатках. Согласно давно устоявшейся русской традиции, организационные вопросы затянулись, а некоторые упёрлись в непреодолимые препятствия, предоставив большинству работников свободное время.

Не желая его разменивать по мелочам, Егор решил воспользоваться паузой и найти отца. Благо, прораб и лучший приятель Хохлачёва – Валерий Осокин - прибыл в южный город на личной «Тойоте», и без лишних вопросов согласился прокатиться с Егором на именуемую Каменском дальнюю мариупольскую окраину. Исходных данных об отце хоть было и немного, но всё же они давали большой шанс найти музыканта Геннадия, живущего где-то недалеко от Кальчика. Егор внимательно изучил карту местности. Когда ехали, ему порой даже казалось, что он уже был здесь и знает каждый поворот.

- Где причаливать-то будем? – спросил Валерий, бросая взор по сторонам.

- Мне кажется, что логичнее всего будет у школы, - предложил Егор. – Школа в малых населённых пунктах – это центр всех человеческих коммуникаций: дети, родители, бабушки, дедушки, учителя и выпускники – все, так или иначе, пересекаются по жизни и друг друга знают.

- Логично, - согласился Осокин.

Поселковая школа ярко сияла изумрудными переливами новых панелей. Здесь недавно был закончен ремонт. Огороженный забором Дом культуры напротив печально взирал пустыми окнами на Первомайскую улицу, напоминая о недавно прошедших ужасных боях. На уцелевшей детской качели читала потрёпанную книгу пожилая скромно одетая женщина.

- К вам можно обратиться? – выйдя из машины, спросил Егор. Интуиция и опыт подсказывали ему, что женщины в возрасте знают гораздо больше мужчин – они чаще бывают на рынках и в магазинах, общаются на скамейках у домов, на почте, в отделениях банков и административных учреждениях, на дачах и огородах, и в обязательном порядке знают не только всех людей посёлка, но и свежие сплетни о них.

- Конечно, можно, - приветливо подняла глаза женщина.

- Ищу в Каменске одного человека, возраст под шестьдесят лет, зовут Геннадием, живёт где-то в районе речки, дом с видом на плотину, вроде бы, - попытался объяснить Егор, осознавая, что со своей неуклюжей конкретикой выглядит в глазах местной жительницы немного нелепо. – А ещё он в молодости был музыкантом, гитаристом.

- Геннадий? Музыкант? С видом на плотину? – задумалась женщина. – По памяти так быстро и не вспомнишь… Это Лиза, почтальонка, может знать. Она здесь, считай, всех в лицо знает. Сейчас я ей позвоню.

Незнакомка долго искала в телефоне нужный номер, потом торопливо сделала вызов.

- Лизонька, это Тая с Первомайской… Узнала, да? Лизонька, ты ж в посёлке всех знаешь. Скажи, кто у нас Геннадий, мужчина лет шестидесяти, живёт, как я понимаю, на Плотинной. Есть там такой? Золотовский? Это тот, что с палочкой еле ходит? Точно! А у меня из головы дырявой и вылетело. Вот спасибо, Лизонька! – женщина с радостной улыбой повернулась к Егору с Валерием. – Ребятки, езжайте вон в ту сторону, там свернёте вниз, улица Плотинная, она там одна вдоль речки тянется. Есть там такой, Геннадий Золотовский, отчество не скажу, больной такой мужчина, еле ходит. Но так просто его двор и не найдёшь - домов друг на дружке нагородили, спросите у кого-нибудь, люди покажут.

Егор поблагодарил женщину, его сердце забилось учащённо - до отдающего во всех частях организма монотонного тяжёлого стука в висках. Столько дней он готовился к этой встрече с отцом, а теперь не может сообразить, что ему сказать. И говорить ли вообще? Будет ли это уместным – заявить уже немолодому и непонятно чем больному человеку: «Здравствуйте, я ваш сын!». А если у него жена, дети, которые понятия не имеют о любовных приключениях Геннадия Золотовского в молодости? Как бы ни попасть впросак. На этот случай у Егора был приготовлен один вполне годный шаблон.