От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи

У них были грандиозные амбиции и своя шкала ценностей. Они были преисполнены верой в своё блестящее, общеевропейское будущее. Они всем сердцем восприняли концепцию Грамши о «культурном ядре», о культурной гегемонии малых групп, а вместе с ней впитали в себя и западный культурный код. Они рассчитывали на феерический научный взлёт и жаждали купаться в общественных овациях, их многочисленные статьи в прессе походили на эпистолы, становясь своего рода посланиями обществу. Разумеется, все они были гениями разговорного жанра и чемпионами словесных состязаний. Они считали себя лицом поколения и претендовали на то, чтобы стать интеллектуальной элитой страны.

Это была мощная, сплочённая единомыслием, идейными восторгами, взаимными интересами и личными знакомствами группа пассионариев. В этой группе каждый успешно вспахивал свой научный надел, но вместе, сообща они тяготились бездельем, пребывая в уверенности, что в обозримом завтра и при определённых обстоятельствах будут востребованы для великих дел и исполнят сословный долг передовой интеллигенции.

Эта группа единомышленников не могла оставаться «бесхозной».

И её оприходовали.

Вскоре она пришлась и ко дню и ко двору: пассионариям прозападной выделки выдали мандаты боевиков перестройки, которым предстояло, покончив с коммунизмом, наставить историческую Россию на путь истинный, приведя её в райские кущи западной цивилизации.

7

О том, что партию готовят к закланию, Кедров начал догадываться ещё в 88 году. Опытный аппаратчик, кадровик, он улавливал пёстрые дуновения, исходившие с пятого и шестого этажей Первого подъезда и, повторяя чей-то забавный, но точный каламбур, считал их либо безобразием чрезмерного разнообразия, либо разнообразием нелепых безобразий. В любом случае, этот непривычный разнобой говорил о большом непорядке. К тому же начались странные перемены в, казалось, незыблемом цековском распорядке.

Связь международных отделов ЦК с зарубежными посольствами всегда шла через закрытые шифры, в специальной комнате для чтения, с записями в пронумерованных тетрадях. Но в 88-м дипломатическую шифропереписку запретили, в партаппарат уже не поступала информация по спецканалам. Суперсекретный архив в Институте марксизма-ленинизма стал недоступен абсолютно. Смысл этих нововведений Кондрату был ясен: партийный штаб аккуратно отодвигали на обочину новой, переменчивой жизни.

Вдобавок Кедрову стали чаще названивать секретари обкомов, осторожно давая понять: что-то идёт не так. Разумеется, не Кедров рекомендовал их на «царствование», однако он готовил предварительные документы, запрашивал расширенные объективки из КГБ… Ну, там много чего надо основательно изучить, прежде чем дело дойдёт до утверждения на Секретариате ЦК. По ходу этой канцелярщины Кондрат с некоторыми «абитуриентами» сблизился, и теперь они иносказательно жаловались ему на обнаглевших неформалов, хотя Кедров понимал, что цель звонков иная: получить намёк относительно того, какой линии держаться. В их областном представлении «на столе» у главного по кадрам со Старой площади лежит дорожная карта грядущих событий.

Но Кедров сам пребывал в смутных чувствах. В какой-то ненастный по новостям день шевельнулась мысль пойти к Кузьмичу, дать информацию о звонках с мест. Но сразу осадил себя: во-первых, с пустяками к начальству не ходят, во-вторых, не след уподобляться областным секретарям, подспудная цель похода – не сказать, а услышать. Однако Лигачёв отмолчится. Доверие между ними абсолютное, но Кузьмич – человек особой выделки, из динозавров. После доноса его семья пострадала от предвоенных репрессий, и у него рот на замке. Глухо! Сверх допустимой меры – ни слова, автоматом срабатывает инстинкт самосохранения. Да и что он теперь знает о глубоких замыслах? По-прежнему сидит в кабинете Суслова, но по секретарскому раскладу пересажен на сельское хозяйство. Предубойная выдержка на мясокомбинате.

А 89 год внёс ясность.

Зимой позвонил Мартын:

– Кондрат, я войну в Кенигсберге закончил, ты в Берлине, Прагу мы не брали. Может быть, в воскресенье возьмём?

Поколение фронтовиков друг друга с полуслова понимало. Договорились на пять часов в ресторане «Прага», и обязательно в японском зале. Они и на восточный фронт не поспели.

Обменялись семейными новостями, не поднимая рюмки, помянули боевых друзей – тех, кто недавно отбомбился, о своих болячках вспомнили. Потом Глеб сказал:

– Cкоро стану безработным. По собственному желанию.

Кедров не спеша жевал сашими.

– Рассказывай.

– Ты же знаешь, ввели выборы директоров, и отныне меня должны избирать.

– Знаю. В курсе.

– Две Госпремии, три ордена Ленина, четверть века директорства, а теперь – выборы! Понятно, девяносто девять процентов дадут «за», но выборы альтернативные, кто-то ещё выдвинется. А на производстве сейчас головы подняли самые нерадивые, самые бездари, кого драить приходится. Одного из них и зарядят в конкуренты, как пить дать. У меня, кстати, мысль, что выборы, пусть отчасти, придуманы, чтобы раскрутить неформалов. У них вся шваль собирается, одного из горлопанов против меня и выставят. И я должен с каким-нибудь проходимцем, чемпионом Сухумской барахолки альтернативничать? Кука с маком! – Достал «Союз-Аполлон», чиркнул зажигалкой, затянулся. – Унизительная процедура, Кондрат, достоинство не позволяет в этих играх участвовать. Не слишком ли твои, с верхних этажей, начудили? Чтобы директором избрали, чтобы по навету нервы не трепать, надо с крикунами ладить? Пошло́ оно на хрен. Я возражаю. «По собственному желанию» – мой личный протест. В атаку мне подниматься поздно, да и не могу понять, с кем воевать. Но и молчать не имею права. Завтра подам заявление.

Кедров продолжал медленно жевать. Через минуту спросил:

– Говоришь, от части для неформалов придуманы? А по другой части?

Глеб понял сразу.

– Ты всегда в корень смотришь. В том дело, что это страшный удар по производству, а если взять мой завод, удар по оборонке. Я-то понимаю, что без директорской воли такой сложнейший комплекс технологий, как у меня, разладится. А какая воля, если неформалы начнут твой авторитет поганить?.. Больше скажу, Кондрат. Бродит в башке мыслишка, что кому-то на руку, если я с завода уйду. Знают мой характер, вот и подначивают. Мне ребята уже шепнули, что в альтернативу готовят особо рьяного крикуна, которого я по добросердечию в прошлом году не выгнал. А было за что, по его разгильдяйству задержка с изделием случилась. Он пошатнулся, вот в неформалы и полез.

– Говоришь, удар по производству?..

– По оборонке, Кондрат. Мы же сразу сбой чувствуем, дело у нас тонкое. Скверное у меня подозрение, что хотят обнулить тот задел, какой у нас по ракетам есть. Ты меня понял, Кондрат? Знаешь, как у технарей про твои верха теперь говорят? Горбачёв циркулем начал квадраты рисовать. На все руки мастером оказался.

Помолчали, уткнувшись в тарелки. Потом Кедров сказал:

– Глеб, я тебе отличную удочку подарю, мне её советник Горбачёва Загладин презентовал, ему её из Праги доставили, он в журнале «Проблемы мира и социализма» работал, связи с чехами сохранились, вот его и балуют.

– Нет, Кондрат, на берегу сидеть не буду. Меня везде с руками схватят, и я уже присмотрел НИИ, куда замом пойду. Мне машина служебная нужна, вот в чём дело. Мы с тобой только на танках умели ездить, в молодости о личных авто мысли не было. А потом пошли служебные. Вот и остались без водительских прав. Теперь учиться поздно.

Японскую рыбную свежатину они дожёвывали без аппетита, настроение было смутным.

В тот раз Кондрат вернулся домой в невесёлых мыслях. Он утвердился в мрачных прогнозах относительно завтрашнего дня и понял, что перестройка с её новым мы́шлением, как коверкает Горбачёв, прямой наводкой бьёт по оборонке, а это говорит слишком о многом.

Второй ржавчиной 89 года стал звонок Лещени.

В Москву Матвей прилетел накануне вечером, поселился в гостинице «Россия» и позвонил утром. На вопрос, по каким делам прибыл в столицу, ответил кратко:

– К вам прилетел, Кондрат Егорович.

Это означало, что дело срочное, и Кедров даже с пропуском возиться не стал, сказал секретарше продиктовать фамилию Лещени на вахту первого подъезда.

Внешне Матвей выглядел молодцом, мужик косая сажень в плечах. Но выражение лица выдавало душевное беспокойство, взгляд потухший, прежнего куража нет и в помине. На дежурный вопрос о житье-бытье отвечать не стал, а сразу предъявил «мандат»:

– Кондрат Егорович, пришло для меня время последнего совета-завета отца: к вам пасть в ноги. Затем и прилетел.

Кедров велел Матвею сесть по одну сторону длинного заседательского стола, стоявшего вдоль окон, сам сел напротив, спиной к свету. В не деловых разговорах тет-а-тет он всегда занимал эту позицию, позволявшую наблюдать за собеседником, сидевшим лицом к свету.

– Ну, глаголь.

Матвей готовился к разговору, предполагая постепенное вползание в больную для него тему. Неожиданный прямой вопрос застал врасплох, заставил начать с того, чем хотел закончить. Пришлось бить с носка:

– Понимаете, Кондрат Егорович… суть дела можно изложить двумя словами и одним местоимением: у меня отнимают совхоз. – Кедров сидел молча, с каменным лицом, словно не слышал. И Матвей после небольшой паузы пустил в ход домашнюю заготовку. – У вас в Москве объявились асфальтовые фермеры, которые на земле не работали, однако поучать взялись со страстью. И показали по телевидению фильм «Архангельский мужик». Вы, возможно, видели? Шуму вокруг него было много.

Кедров этот скандальный фильм, три года назад вызвавший в столице бурю восторгов, смотрел дважды. Вокруг него кипели споры: вот она, альтернатива колхозам! Уж так о нём газетничали, что глаза-уши намозолили. И Кондрату надо было сформировать свою позицию. Фильм смутил. Крестьянин-одиночка, обосновавшийся в лесной глуши и работающий на себя, в шесть раз(!) производительнее колхозника. Ура! Но почему камера не заглянула в дом? С материнским молоком усвоил Кедров, что для крестьянина дом – главный символ жизнестроительства, а дома-то в фильме и нет. К тому же его зоркий глаз не увидел над шиферной крышей телевизионной антенны, а это и вовсе! Что-то не то, глубину толщиной меряют. Выходит, этот справный мужик спит на печке, жрёт при свечке? Стало интересно, как скажет об архангельском мужике Матвей, раз уж он с него начал. Тем более недавно этим фильмом снова принялись размахивать как дубиной, сокрушая колхозную деревню.

И Кедров продолжал хранить каменное молчание, ни вопросом, ни междометиями, ни мимикой не выдавая интереса. Матвей дал волю чувствам.

– Когда я тот фильм увидел, рассмеялся. Уж мы, таёжники, знаем, что в глуши вести хуторское хозяйство ну никак нельзя. Дикарём, что ли, жить? Дочь-шестиклассница в школу за двадцать вёрст моторкой мчится по реке. Одна! Да кто ж ему дозволил ребёнком рисковать? Изверг. А «скорую» как вызвать? Вдруг аппендицит? О травме, – этого в сельском деле сколько угодно, – уж и не говорю. Экономический тип однодворца в наших условиях немыслим, это я на пальцах могу доказать. Дитём был, но помню в Коломинских Гривах мужика с памятной фамилией – Неизвестных. Не в самих Гривах он жил, а на правобережье. Там, сказывали, когда-то дымил трубами посёлок Петрово, но река подмыла берег, разлив до погребов добрался, полая вода в улицы вошла, несколько домов рухнуло, и люди оттуда съехали. Остался на правом берегу Оби только Неизвестных. Разобрал дом, перенёс его на высокий бугор. На левый берег лишь зимой выбирался, по ледовой переправе, в однолошадной кошеве, устланной овчиной. – Матвей улыбнулся. – Он в деревне нас навещал, и помню, гордился: у меня на избе табличка «Госстрах. Имущество застраховано». На всю жизнь врезалась мне в память та смешная довоенная табличка с Госстрахом. Так вот, Неизвестных говорил, что он дурень набитый, что в одиночку вести хозяйство нельзя, а он, чудак с приветом, вцепился в свой бугор, живут с бабкой дикарями, да там и помрут… Извините, Кондрат Егорович, что ударился в воспоминания, но они к месту. Тот фильм у нас приняли за романтическую сказку, и вдруг из Томска ка-ак попёрло: вот он, пример, вот как умные люди шестикратно производительность поднимают! И по-ошло. В экстазе бились. Есть у нас одно чучело с такой фамилией, что не выговорить, виртуоз неформального жанра, так он напрямую рубил: дворами живите, наподобие архангельского мужика! Я, конечно, своё слово везде сказал, Лещени никогда не подквакивали, всегда поперёк глупостей стояли, за нами ни одного гектара позора нет. Ну, и начали совхоз прижимать, потихоньку, но с нарастанием, изматывают, как щуку на леске, чтобы потом за жабры вытащить. А этот год «Архангельскому мужику» вдруг Государственную премию дали и, видать, неспроста. Потому что меня в область выдернули, большой правёж устроили и сказали: либо подписывайся, что через два года совхоз ампутируешь, либо пиши заявление. Ну, я им и показал полруки от плеча, извините, Кондрат Егорович. Вот такие дела. Я заявление не написал, но завет отца вспомнил, и сразу к вам.

Кедров молчал. Кукуруза! Уже проходили это с Хрущёвым, сеяли кукурузу за полярным кругом. И вот снова? Где-то в средней полосе хутора, наверное, возможны, но не в тайге. Не может этого Горбачёв не понимать, в селе вырос. А если понимает, но даёт «Архангельскому мужику» Госпремию, значит, обозначает новую линию партии? В Томске это мигом смекнули.

В 88-м Кондрат предполагал, что Горбачёв нацелился списать партию в утиль, а в 89-м уже чётко понимал, к чему клонит дело. Быстро парень чешет, куда быстрее, чем думалось, для того и съезд нардепов сообразил. И вот Лещеня подтвердил: колхозам-совхозам каюк. Сколько у меня времени осталось?

В такие острые моменты в голове у Кедрова словно счётчик срабатывал, мгновенно, интуитивно подсказывая, что надо делать. О том, как делать, он думал во вторую очередь, уже твёрдо зная, какой результат ему нужен. Так было на Висло-Одерском плацдарме, когда убило лейтенанта Кдряшова и Кондрат вызвал огонь на себя. В ту роковую минуту раздумья о том, что делать, его не посещали, решение принял мгновенно. Но в недолгие минуты, оставшиеся до огненного смерча, не бездействовал, успел здраво, без паники оценить ситуацию и нашёл подходящую воронку, которая спасла ему жизнь. Сейчас, сидя напротив Лещени, Кедров тоже длинно не думал. Не вдаваясь в обсуждения, сказал:

– Вот что, Матвей. Наталья сейчас отведёт тебя в буфет на втором этаже, посиди там полчасика, кофейка с пирожными отпробуй. А я кое-чем займусь.

И вызвал секретаршу.

Времени у него в обрез, это Кедров уже понимал. И пока он в этом кабинете, пока во власти, пока не отстранён, надо действовать без промедлений, тихо, чётко, быстро. Ни дня не терять. Что делать, ясно: застигнутому бедой Лещене нужен дорожный посох, в тайге его со свету сживут, умеют, искусники. Могут и негласное дознание учинить – с этим вариантом Кондрат тоже знаком. Теперь – как делать? Что ж, подумаем, на то он и кадровик.

Минут через сорок пригласил в кабинет Матвея, велел сесть за приставной столик, скомандовал со своего рабочего места:

– Значит, так. Будешь работать в хозяйственной службе ЦК. Как директор совхоза ты к этой работе готов. Через неделю чтобы приступил. Ты семьёй не обременён, холостому что голому – только подпоясаться. Жильё на первых порах наймёшь сам. Всё ясно?

Нажал клавишу внутреннего телефона.

– Наталья, отведи нашего гостя в Управделами. Там его ждут.

И в тот же день в ускоренном режиме зарядил все необходимые для работы в ЦК проверки. Кто такой Лещеня, Кедров знал. Однако порядок есть порядок, всё должно идти по процедуре.

Но 89 год и на этом не успокоился. Тревожило Кедрова, что странный разлад пошёл у Дмитрия с Варей, похоже, в оценках текущей жизни столкнулись. Дед частенько заезжал к молодым побаловать себя вознёй с внучкой, и каждый раз, когда разговор заходил о перестройке, – а сегодня без этого никак! – чувствовал, что между ними искрит.

Дмитрий теперь на коне. В его Институте чуть ли не перестроечный штаб, генерируют идеи, никакого отношения к рабочему движению не имеющие. Прежнее название – словно крыша, под которой совсем иные дела проворачивают. «А идеи-то антирабочие, – с тоской думал иногда Кедров. – Какие сейчас «Пролетарии всех стран, соединяйтесь»? Наоборот, ныне пролетариев – в сторону».

В добродушные с виду семейные тёрки сына Кедров не вмешивался, однако мысленно волей-неволей принимал участие в спорах – разговоры-то не кухонные, о судьбах страны речь, это вам не финтифлюшки, как говаривал Сталин. И в глубине души вставал на сторону Вари. Это его огорчало не потому, что сын проигрывал в матче, – в том дело, что взгляды Дмитрия от месяца к месяцу становились радикальнее. Как отца, Кондрата всё больше беспокоило их разное понимание прошлого и будущего, было ясно, рано или поздно предстоит серьёзный разговор, который расставит точки над «и», и он опасался грядущего столкновения мнений. Слишком часто на крутых перекатах истории идейный разлом проходит через семьи, когда брат идёт на брата, сын на отца. В Гражданскую такие конфликты были трагическими, сейчас кровью не пахнет, однако перспектива душевного разлада с единственным сыном страшила.

С тех пор как отладилась, прочно устоялась его номенклатурная жизнь, вобравшая в себя максимум доступных честному, элитарному бюрократу материальных удобств, он был уверен в наследном благополучии рода Кедровых, надеясь смежить очи в душевном благолепии.

Теперь уверенность пошатнулась.

8

Карьерные кадровики – люди особого склада. А уж цековский номенклатурный кадровик, без малого тридцать пять лет наживающий геморрой в своём кресле, говоря словами Аркадия Райкина, человек «спицфичсский». Слишком много судеб прошло через него, слишком глубоко приходилось ему тайно и дотошно внедряться в чужие жизни. Сколько карьер он помог сделать и сколько поломал! Но знал заповедь «От многих знаний многие печали» и во всём, что касалось служебных дел, язык проглотил. Никогда нигде ничего лишнего не хрюкнул.

Однако же, в плюс к своей кадровой «спицфичссности» обладал Кондрат Кедров ещё одним нечастым для номенклатурщика свойством. В ранние годы заняв высокий пост в ЦК, – благодаря Золотой Звезде героя, – он напрочь отказался от дальнейшей карьеры. Это уберегло его от участия в жестоких аппаратных играх, которые неугомонно, неутомимо и затейливо вели обитатели цековских джунглей. Никогда не суетился он, делая ставку на Первого, каким был Хрущёв, или Генерального, каким стал Брежнев, ни перед кем не бил чечётку, – а в аппарате уж какие мастера были этого лихого жанра! – никогда не двоился, не примыкал к негласным партийным кланам, которые раз в десятилетие с неумолимым постоянством нарождались в ЦК. Как шутили аппаратчики, спокойно нёс своё бревно на ленинских субботниках. Потому и усидел в престижном кресле от Сталина до Горбачёва.

Но, не исключено, глубже Кедрова, никто в аппарате ЦК, даже на уровне секретарей, не понимал замысла изощрённых кадровых «ходов», посредством которых велись подковёрные войны, а порой устранялись либо «главковерхи» либо слишком рьяные претенденты на партийный трон. Кедров помнил, какая закулисная и с виду – с виду! – беспорядочная кадровая возня предшествовала снятию Хрущёва. Помнил, через кого и какой красивой комбинацией с использованием зарубежных вбросов в середине 60-х вывели из игры «железного Шурика», как прозвали члена Политбюро Шелепина, который считался лидером комсомольской поросли, подсиживал Брежнева и сколачивал в ЦК группу поддержки. Кадровик Кедров быстро распознал аппаратную игру Шелепина, но, разумеется, никому ни гу-гу, рот на пудовом замке, пусть верхние сами разбираются.

Ну, Брежнев и разобрался, отправив Шелепина в командировку в Лондон, где его дискредитировали шумными демонстрациями с лозунгами «Вон!».

Эта аппаратная возня стала для Кондрата рутиной, и он не обращал на неё внимания, исправно занимаясь своим делом, уткнув нос в бумаги с грифом «секретно», а зачастую и с вензелями «хранить вечно». Однако встречались ситуации, которые побуждали задуматься. Возникали они не в связи с вопросами по конкретным личностям – в таких случаях Кедров выходил на КГБ, только и всего, – а по мере накопления фактов. Приметил он за многие годы, что запросы Международного отдела на оформление сотрудников пражского журнала «Проблемы мира и социализма» очень уж однотипны. В анкетах тех, кто прошёл отбор у Черняева, глаз опытного кадровика упал на графу «Образование». В большинстве случаев это были не журналисты, а философы, историки, в общем, публика дистиллированная. А когда Кондрат сказал инструкторам сделать выборку лет за десять, картина и вовсе стала любопытной, а возможно, требующей повышенного внимания. Почти все забойные должности в журнале занимали люди, которые либо вместе учились на филфаке МГУ, либо многократно пересекались по работе в академических институтах. Полез глубже и выяснил, что защита их кандидатских и докторских тоже даёт повод для размышлений – по датам, по научным советам, а особенно по составу оппонентов. Цирк: кони бегают по кругу! Анкеты – это же увлекательный детектив для того, кто умеет их читать и имеет возможность их сопоставлять.

Кондрат и умел и имел. А потому сделал неопровержимый вывод: эти ребята держатся очень кучно, сплотка у них тесная, везде тянут друг друга.

Но почему Международный отдел с таким постоянством собирает их в престижном, заграничном журнале? Почему некоторых шлют в Прагу по два раза? Как международник по базе, Кедров понимал особенности журналистской работы за рубежом. А тут в основном не журналисты, а философы, историки, социологи. И круг общения у них наверняка соответствующий.

Разумеется, ответов на возникшие вопросы у Кондрата не было, а доискиваться он ни права не имел, ни желания – холка у него от той проблемы не прела. Просто взял любопытную фактуру на заметку. И со скрытым смыслом вспоминал народное присловье: улетают гуси, да прилетают тож не лебеди.

А ответ на недоумения явился сам собой после смерти Брежнева. Из канадской «ссылки» вернулся бывший начальник Агитпропа Яковлев, возглавивший Институт мировой экономики и международных отношений – именно вокруг ИМЭМО вился рой «проблемистов». И уж кому-кому, а кадровику Кедрову стало ясно, что началось формирование нового партийного, впрочем, на сей раз околопартийного клана. Впрочем, в 83 году ещё сохранялась загадка: зачем? Какие обозначены цели? Кого будет обслуживать группа элитариев, прошедших школу безцензурного зарубежного журнала ЦК КПСС?

В 85-м стало ясно – Горбачёва.

Окончательно всё прояснилось, когда началась перестройка и бывшие «проблемисты» легализовались публично, став её ярыми прорабами. «Ничего нового под Луной», – думал Кедров. В Праге за четверть века вызрела группа оппозиционных идейных боевиков, которую умело приспособил к делу многоопытный на сей счёт Яковлев, выкинувший дешёвый, но громкий лозунг: не от хорошей жизни затеяли мы перестройку, а ради хорошей жизни.

С каждым месяцем разброд политических настроений нарастал, что не могло не тревожить Кондрата. Демократия Горбачёва становилась разнузданной, загадочный феномен гласности обернулся ядрёно-ядерным поношением советской истории. И в душе Кедрова начались подвижки.

У бывших фронтовиков своя шкала оценок, свой спрос за подлость. Нарушил закон, украл, взятничал – что ж, получай срок по людскому суду, боевые заслуги не спасут; у каждого после войны своя жизнь. Но если кто отличился подлостью, над таким в душе прошедших через смертный бой вершится суд Божий, – за предательство бескорыстного фронтового братства.

Такой суд Кондрат вершил над Яковлевым, с которым многое было непросто.

Начальник Агитпропа командовал газетами и журналами по должности. Но раньше жёсткая узда была незримой, безымянной. Однако Яковлев со второй половины 60-х таиться перестал, управлял прессой открыто, порой громко, ссылаясь на журналистскую «разнузданность», пришедшую на смену слепому послушанию сталинских лет. Теперь за этими борзописцами с их словесной джигитовкой глаз да глаз нужен, того и гляди, скатятся к «самовыражению». О еженедельных выволочках главным редакторам на совещаниях в Агитпропе ходили легенды, каждый раз кого-нибудь песочили. Передавали шутку Яковлева по этому поводу – «Недодой корову портит», и его назидательные слова, обращённые к главредам: «Точка вашего сидения зависит от вашей точки зрения».

Но яковлевский Агитпроп дежурными взнузданиями не ограничился, у него обозначилась своя политика в самом чувствительном вопросе тех лет.

Два десятилетия минуло после войны, маршалы Победы, не страдавшие забытьем, подошли к возрастному рубежу, который обязывал их оставить для истории воспоминания о великом народном подвиге. Потоп маршальских мемуаров затопил книжные прилавки, вызвав небывалый ажиотаж, вокруг них бушевали страсти и споры, их читали под лупой, выискивая микроскопические неточности. Но главный интерес – в другом. Летописцы войны считали, что потомки не должны блуждать в потёмках, выискивая историческую правду, и наперебой, хотя и с разной степенью откровенности, впервые после хрущёвского забвения начали возвеличивать Сталина.