От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи

Но так или иначе, а Кедрову стало ясно: Луи бывает у Степновых именно потому, что хорошо знает загадочного Супера. Было любопытно взглянуть на эту легендарную личность.

Виктор приехал, конечно, не через пять минут, а через полчаса. К этому времени общий стол распался, американцы пересели в кресла, о чём-то весело болтая со Степновым, Стерх и Балаев «дежурили» у большого окна с широким подоконником, глядевшего в сад, и тоже вели свой разговор. Дмитрий с Варей остались вдвоём, и он спросил, чего это она сегодня так молчалива. Ответить Варя не успела, из кухни её поманила Антонина.

Наконец прибыл жданный гость, и все оживились. Виктор производил приятное впечатление: чуть выше среднего роста, плотного сложения, лицо правильного, можно сказать, идеального славянского типа, тонкие очки, одет просто. Он не стремился «тянуть одеяло на себя», а наоборот, старался привлекать к себе меньше внимания. После общего приветствия дружески поздоровался с американцами, сел рядом с ними.

Но минут через пять заводная Антонина снова собрала всех за круглым столом, поставив на него множество разнокалиберных чашек-кружек и стопку чайных блюдец, насыпав рядом груду чайных ложек.

– Русский вариант табльдота в отеле Хилтон. Берите каждый, кто что хочет. И быстрее, шустрее! Сейчас принесём чай и кофе с тортом. Наливать себе будете сами. Спиртное тоже выбирайте сами, в нашем доме прохибишн нет. Вуаля!

– Стиль «кэжуал», повседневность, – откликнулся Сюарт.

Варя подошла с электрическим чайником – новинка, заграничная редкость! – Антонина принесла большой кофейник, нарезанный торт с раздаточной лопаткой, и мужчины с энтузиазмом принялись за дело. В этой относительной тишине вдруг открылась дверь, и в комнату вошёл среднего роста лысоватый мужчина средних лет.

– Сла-ава! – Воскликнул Степнов. – Какой сюрприз! За стол, сразу за стол! – Глазами поискал свободное место, оно оказалось около Вари. – Вот сюда.

И Супер – конечно, это он, сомнений у Кедрова не было, – сел рядом, представился Варе, услышав ответ, восхитился её прекрасным русским именем, поздравил Дмитрия, обладающего таким прелестным, бесценным сокровищем, и включился в общий застольный разговор, который шёл в прежнем «баечном» духе.

Виктор Луи жаловался на чрезмерное обилие датских поздравлений, на которые надо отвечать, и объяснял недоумевающим, что «датские» – это от слова «дата», праздники. Стюарт рассказал не очень понятную историю о каких-то вкусняшках, расширяющих сознание, на которые подсела американская молодёжь, а Харли подтвердил, что в Джорджтаунском университете увлечение сахарной пудрой переросло в проблему, не сравнимую по напряжённости с прежними студенческими выпивками.

– Это в СССР табак да кабак, а у нас телега прогресса умчалась далеко вперёд. У нас теперь живут по триаде «секс, возбудители, рок-н-ролл».

Потом рассказал о новых американских фэшн – «планировании семьи» и желании женщин выйти замуж за пожилых людей.

– Богатые люди старыми не бывают! – воскликнул Стюарт.

Примерно через полчаса Супер распрощался, на выходе перекинувшись несколькими словами с Луи и Степновым, поднявшимися, чтобы проводить его. За ним уехал Виктор Луи, потом стали собираться американцы. Когда уходили Кедровы и Балаев, хозяин дома дружески похлопал Дмитрия по плечу.

– Дима, ты у нас в первый раз…

– Смотри-ка, стихами запел, – перебила Антонина.

Юра отмахнулся, договорил вполне серьёзно:

– Но не в последний. – С намёком повторил: – Да-алеко не в последний.

Как только «Волга» выехала из ворот, Дмитрий задал вопрос, который клокотал в голове, обжигал кончик языка:

– Гена, что это было?

Балаев рассмеялся:

– А ничего и не было. Просто собралась компания хороших людей со светлыми лицами, они поглядели друг на друга, поболтали ни о чём и разъехались. Пить здесь не пьют, все на машинах. Радость общения, Дима! Сплошной монплезир.

Кедров понял, что Геннадий шутит, что на самом деле за этой беспечной субботней сходкой у Степновых кроется нечто весьма важное для понимания той круговерти, которая после ухода Брежнева началась не только в верхах, но главное – для него, Кедрова, – в научном мире, точнее, в мире гуманитариев. Он варился в этой среде и, аки зверь в предчувствии землетрясения, ощущал глубинные колебания общественной почвы. Его снедала мысль о том, что во времена разброда и шатаний нельзя пассивно ждать неотвратимых перемен, необходимо участвовать в этих переменах, быть на передовой. В институте он слыл прогрессистом – это «опознание личности» вошло в обиход несколько лет назад, когда при больном Брежневе власть начала постепенно терять твёрдость, наподобие студня, извлечённого из морозилки. Ну и что? Как приспособить свою прогрессивность к делу? Как нащупать точку входа в новую игру? Как угадать время для входа? Чтобы не поспешить, людей не насмешить, но и успеть, не опоздать.

В последнее время Кедрова всерьёз беспокоили эти вполне жизненные заботы, и сегодняшнее странное гостевание неуловимо, отчасти загадочно было связано именно с размышлениями о «точке входа». Он, впрочем, сразу прикинул, что дом Степновых – не его компания. Интересно, даже занимательно, однако в этой среде он будет чувствовать себя неуютно, дальше Польши не ездил. Балаева в Институте считают середняком, особых умственных заслуг за ним не числится, и теперь ясно, как он компенсирует свою научную неприметность. А Кедров – из подающих надежды, с ним приятельствует сам Карякин, суперпрогрессист, прошедший школу в пражских «Проблемах мира и социализма»… Но всё-таки, всё-таки что это было?

Молчали минут пять, пока не выехали на Минское шоссе.

– Понимаешь ли, Дима, – заговорил Балаев, – в доме Степновых действительно ничего не было, в том смысле, что никаких дебатов или дискуссий, никаких тебе хмельных бесед, никаких многодумий. На эту пустоту ты и обратил внимание – зачем собрались? Ни выпить, ни закусить, ни поплясать, ни делишки какие-никакие обделать. Греху не подвержены. Женщины не декольтируют, одеты дежурно. Сейчас во всех интеллигентских компаниях судачат о замахе Андропова на переустройство общества, а наши сегодняшние просветленцы о возможных переменах – ни гу-гу, никаких коротких замыканий. Благополучные апологеты застоя. Идеальный орднунг. Фейерверк банальностей. Даже странно, да?

– Очень странно. Я бы даже сказал, загадочно.

– А всё очень просто. Дом Степновых – это своего рода градусник, измеряющий температуру общества. Какой бы тебе пример привести?.. По части болезней ничего в голову не идёт… А! Вот, скажем, вернулся космонавт из невесомости, ходить не может, ему необходимо время, чтобы восстановить мышечный тонус. Врачи разрешают сначала сесть, потом встать, затем сделать несколько шагов, наконец, совершать прогулки, а потом можно и на пробежку. Так вот, в доме Степновых легко понять, на какой стадии возвращения к нормальной жизни находится космонавт в данный момент времени. Про сталинские времена не говорю, но скажи, возможны ли были такие посиделки при Хрущёве? Полный суповой набор для судебного процесса над диссидентами! Только в конце брежневской эпохи что-то начало поворачиваться, но всё равно с оглядкой собирались, узким кругом, без разглашений. Наказаний уже не было, однако карьеру могли подпортить. А сегодня у Степновых открытый дом. Знаешь, кого я у них видел? Беллу Ахмадулину! Кагэбэшники, инокоры, – выделил голосом, – сын Вилли Брандта, писатели в гостях у фотокорреспондента кремлёвского пула. Разве допустимо было такое смешение языков и народов ещё лет пять назад? А теперь можно! Маркер времени. Запах времени. Вот что это было, Дима.

– Оч-чень любопытно, – откликнулся Дмитрий.

Наконец подала голос Варя:

– Геннадий, вот вы привели забавный пример с космонавтом, вернувшимся из невесомости. Скажите, пожалуйста, по вашему мнению, что сегодня разрешают ему врачи? Сидеть, ходить, бегать?

Балаев рассмеялся:

– Варя, прекрасный вопрос, я бы сказал, глубокий! Но отвечает на него каждый по-своему. А я для уяснения общей диспозиции всё же дам наводку. Космонавт не просто из невесомости вернулся, а пребывал под сильнейшим психологическим давлением длительного одиночества. От такого давления люди тоже приходят в себя постепенно. А общество тем более.

«Сидеть, ходить или бегать, что сейчас разрешено врачами?» – думал Кедров, слушая наводку Балаева и понимая, на что тот намекает.

– Гена, пусть так. Сегодня я посмотрел на твой градусник и кое-что понял. Но зачем инокорам, Феликсу, тебе собираться на этот пустой светский раут под крышей генерала КГБ? Все, кто был сегодня у Степновых – кроме меня и Вари, – прекрасно наслышаны о сегодняшних врачебных советах.

– Ди-има, дорогой, а зачем в «Войне и мире» гости собираются в салоне Анны Павловны Шерер? Чтобы удостоверить свою причастность к кругу избранных. – Сказал серьёзно: – У Степновых никто никаких дел не утрясает. По моим предположениям, дела делаются в доме Луи, куда я ни разу не был зван. Но знаю от Юры, что там случаются журфиксы для инокоров. А визит к Степновым – своего рода заявление о готовности прибыть к Луи… Ладно, ребята, у какого метро вас высадить?

– На «Киевской». Оттуда мы по кольцевой до «Серпуховки», а там пару остановок на троллейбусе по Люсиновской.

Но троллейбуса Кедровы ждать не стали, решили прогуляться пешочком. Под руку, тесно прижавшись друг к другу.

– Что-то ты, Варвара Васильевна, была сегодня не очень многословна. Ну-ка, выкладывай свои впечатления.

Варя помедлила, потом ответила:

– Сложные, Димка, впечатления. Во-первых, о любопытных кухонных разговорах с Антониной. Она женщина заводная, сразу достала пару рюмок, налила водочки и – «Давай за знакомство!» Я, понятно, под благовидным медицинским предлогом ушла в кусты, а она – и свою и мою опрокинула. Меня ни о чём не расспрашивала, зато о себе кое-что, по ассоциации с этими американцами, сказала. Оказывается, в годы войны в Москве, помимо посольства, сидела американская военная миссия, в которой ребята были бравые, – это её слова. И даже промурлыкала песенку «Мы парни бравые, бравые, бравые, и чтоб не сглазили подруги нас кудрявые…» Я первый раз слышу, но очень запоминающиеся слова. А то, что те американцы были бравыми, она знает из личного опыта. Понял?

– Понял, что она на Лубянку работала, а может, и работает. В годы войны крутить с американцами по своей инициативе было невозможно.

– Понимаешь, Дим, среда новая, я предпочла помалкивать, зато очень внимательно слушала застольные реплики, по которым пыталась составить представление об этой публике. Через реплики-то самая суть и вылазит. Кстати, помнишь, разговор зашёл о том, что Москве не так просто будет наладить добрососедство с Западом. А что этот Супер, Вячеслав ответил? Он сказал: «У нас сама природа так распорядилась, что крутые берега рек – западные. Но ничего, взберёмся!» Примечательный ответ. От генерала КГБ!

– Но всё-таки, если итогово, какие впечатления?

Варя снова задумалась, ответила:

– Впечатление одно. Страна может пойти вразнос. Если этот Феликс, американцы, сам Степнов позволяют себе такой разброс мнений при генерале КГБ, выходит, космонавту уже дозволено делать пробежки. Хлебают новую свободу полными ложками. Как бы не подавиться, не захлебнуться.

Несколько шагов прошли молча.

– Возможно, ты не права. Генерал КГБ через Степнова и Луи ведёт свою игру с иностранными корреспондентами, только и всего.

– Дай-то Бог. Но я так поняла Балаева, что эта игра идёт в доме Луи. А у Степновых бывает много нашего народу. В общем, мне всё это не по душе, тревожно, Дима.

4

Гонки на лафетах завершились с воцарением Горбачёва. Страна, изнывавшая под застойным гнётом слабоумных старцев, встрепенулась, прильнула к телевизорам, увлеклась надеждами на обновление. Миллионы людей с изумлением наблюдали, как новый начальник государства и его очаровательная супруга – не в пример прежним клушам, по недоразумению именуемым первыми леди, – бесстрашно ныряют в восторженную толпу на ленинградских улицах.

Однако, те, кто по долгу службы или роду занятий обитал в предпольях верховной власти – пусть не формально, – те, которые по личному расчёту или душевному влечению исподволь готовили пришествие молодого генсека, они уже в день коронации Горбачёва понимали, куда покатится жизнь. Считавшие себя лучшими, отборными, избранными, открыто или негласно пребывавшие на особом попечении власти, они отчётливо представляли себе, что надо делать, чтобы перехватить руль управления у изживших себя старцев. Это была контрэлита, рвавшаяся сменить прежнюю, брежневскую элиту, которая всё ещё обладала контрольным пакетом власти и влияния.

Для Вари этот перелом в жизни страны совпал с глубокими личными переживаниями – она ушла в декрет. Позади были жуткие волнения, связанные с первичным анализом, потом множество медицинских консультаций в клинике 4-го управления Минздрава, куда её определил свёкор. Сейчас визиты к врачам участились и, слава богу, всё шло по графику.

Привыкшая к каждодневной занятости на работе, она в первые дни декрета чувствовала себя неуютно. Вдобавок Дима на пять дней улетел в Варшаву, на региональную конференцию Международной организации труда. Его не впервые командируют на «сходки» МОТ, но на сей раз он получил особо важное задание: купить изысканное приданое для новорожденной Леночки – в цековской клинике на новейшем медицинском оборудовании определили, что родится девочка, и после недолгих семейных споров для неё уже приготовили имя. Оставшись в квартире одна, Варя маялась мечтами-думами о первом ребёнке, устала от этих бесконечных переживаний и решила развеяться. А как отвлечься, отдохнуть мозгами? С восьмимесячным животом ни в театр, ни в кино не сунешься. Вариант один: в гости к Альбине!

С Альбиной Рябовол они близко сошлись в студенческие годы. Это была любопытная история. После школы Варе предстояло поступать в институт, однако никаких предпочтений у неё не проявилось, и за жизнеустройство дочери взялся отец. Чтобы всё сделать наверняка, он подыскал надёжных знакомых в Московском авиационно-техническом институте – кстати, самый центр, у Петровских ворот, – и Вера с блеском сдала вступительные экзамены. А потом, когда они подружились с Альбиной, выяснилось, что её точно так же пристраивали родители: папа заведовал знаменитой антикварной комиссионкой на Калужской площади и через постоянных клиентов, охотившихся за редкостями с нарочно заниженной ценой, тоже «вышел» на кого-то из МАТИ. И уж совсем смешно стало, когда сокурсник Витька Рябовол, женившийся на Альбине в студенческие годы, раскололся и сказал, что поступил в институт тем же макаром. Его мать заведовала кулинарией в ресторане «Будапешт», у неё отоваривался кто-то из МАТИ – рядом, рукой подать, – и она договорилась о проходном бале для шустрого непоседливого сына. Всё один к одному! Разница обнаружилась только в институте: Варя училась на совесть, а Витькина мама регулярно снабжала кого надо дефицитными продуктами. Да и в комиссионке у папы Альбы раритетов с «интересной» ценой хватило на все пять курсов, включая защиту диплома.

Само собой, всех троих оставили в Москве. Варю, с её идеальной анкетой, распределили в «почтовый ящик», где открылась вакансия материаловеда в одной из групп, работавших над атомным реактором нового типа. Витьку сослали технологом по обслуживанию самолётов в аэропорт Шереметьево, построенный только что, к Олимпиаде. А Альбину, которая не жаждала инженерить, свекровь умыкнула из-под распределения и пристроила ретушёром в журнал «Советский Союз» – тоже рядом, на Петровке. У заведующей кулинарией ресторана «Будапешт» широкие связи.

Конечно, Альбине пришлось срочно поступить на краткосрочные курсы ретушёров, зато она была очень довольна, ибо оказалась, по её словам, среди безу-умно интересных людей, не в пример узколобым инженерам. Да и на работу ходить всего три раза в неделю.

Сговорившись с Альбиной, Варя прикинула, что домой вернётся на такси, а в ту сторону нужно попросить у Кондрата Егоровича машину – Рябоволы жили на Октябрьском поле, не ближний свет. Но заботливый свёкр, который особо опекал невестку, ушедшую в декрет, твёрдым, не терпящим возражений голосом отрезал:

– Варвара, никаких такси. Будешь полчаса на улице торчать, пока поймаешь, а в дороге может растрясти. Позвони, когда начнёшь собираться домой, я за тобой снова пришлю машину. А сейчас жди у подъезда через двадцать минут.

Альбина, невысокая, пухленькая, чаще всего пребывавшая в весёлом настроении, встретила накрытым столом и кофе с пирожными.

– Ну, подруга, докладай, как там Леночка. В порядке?

И удостоверившись, что ход нормальный, принялась щебетать о новых, поразительных слухах, которые она почерпнула от безу-умно интересных людей, среди которых теперь крутится.

– Ты не представляешь, что сейчас творится! После того как генсенком сделали Горбачёва, у нас все ждут перемен. Волнение умов чрезвычайное. Журналисты, они народ хваткий, понимающий, что к чему, гадают, куда жизнь повернётся. А повернётся она, Варя, обязательно, даю сто процентов!

Диму тоже беспокоила эта тема, и он неоднократно допрашивал на сей счёт отца. Жаловался, что Кондрат Егорович в оценках перспектив очень скуп, наверное, занял выжидательную позицию. Да и должность, видимо, не позволяет откровенничать с сыном, в Институте известно, кто у Кедрова отец, если Дмитрий будет шибко много знать, мигом сообразят, от кого утечка.

Шумно втягивая горячий кофе, Альба объясняла про свои сто процентов:

– У нас в журнале кто работает? Ад-жу-бей! Зять Никиты Хрущёва, бывший главный редактор «Известий». Связи-то у него наверху сохранились, к нему часто солидные люди заглядывают, он мно-ого чего в курсе. А на той неделе пригласил выступить перед коллективом профессора МГУ Гаврилу Харитоновича Попова, мне сказали, это известный экономист. И он говорил, будто вот-вот объявят об ускорении промышленности, а брежневские времена назовут застойными. После его лекции к нам, в комнату художников, зашёл Алексей Иванович – это Аджубей – и сказал, о чём они с Поповым тет-а-тет общались. Среди экономистов много недовольных Госпланом, – это, мол, отпадший улей, так и сказал, – он изжил себя, полёг в боях за светлое будущее, и надо переходить на новую систему хозуправления. Нужна то ли бюджетная терапия, то ли бюджетная хирургия, он, этот Попов, пока сам не знает. Но с Госпланом вроде всё ясно, утилизация, на перегной. Да, да, так, со слов Алексея Иваныча, и сказал. А больше всего, знаешь, Варька, что меня удивило? Попов говорит, что надо переходить к идеологии личного успеха, вот оно как! Представляешь, какие пироги теперь готовятся выпекать?

Схватила помаду, зачем-то лежавшую на столе, быстро, без зеркала, по памяти подкрасила губы.

– Привычка! В журнале каждую минуту надо быть комильфо, манерничать приходится, публика у нас особая. Чекистов немало.

– Чекистов? – вытаращила глаза Варя.

– Ну, у кого чеки в «Берёзку». – Хихикнула. – А ты что думала? Снова вернулась к журнальным сплетням.

– Когда Аджубей ушел, мне объяснили, что он тесно с учёными связан, часто ездил в новосибирский академгородок. А когда сняли Хрущёва, Суслов сказал: «У нас что, Аджубей – министр иностранных дел на общественных началах?» И его вышибли из газеты. Алексей Иванович ведь и в Америке был, с президентом Кеннеди встречался. Он во внешней политике всё соображает. А на той неделе мы, человек десять, ходили обедать в ресторан «Центральный», на Горького, минут пять ходьбы. Без разносолов, без выпивки – просто пообедать. Очередной номер журнала сдали и пошли отдохнуть после запарки. А у нас есть фотокорреспондент Юрий Васильевич Степнов, который с Хрущёвым и Брежневым по всему миру колесил. Он, говорят, тоже с большими связями и тоже много знает. И оба они, Аджубей и Степнов, говорят, что ждут нас большие перемены, очень большие, что фон жизни изменится, эпоха уходит стахановскими темпами. Её будут – в щебень! Я была в шоке и ахе. Большой, Варя, переполох готовится. И если бомбанёт, кто под раздачу попадёт, неведомо. Мол, с историческим маскарадом пора кончать. Но я считаю, всё нормуль будет. А ещё они много рассказывают про старые годы. Мы ведь с тобой, Варя, ничегошеньки из прошлых лет не знаем, а я, бел свет, сейчас балдею от интересных узнаваний. Отель «Центральный» раньше «Люксом» назывался, и там жили Есенин и… Стендаль. Да-а, Стендаль! В 1812 году, как интендант французской армии. Век живи, век учись. Э-эх, шоколадно живём, Варька, всё так ошеломительно!

Альба ворковала без удержу, исправно воспроизводя услышанное в новой для неё среде, не вдумываясь в суть происходящего, наслаждаясь невиданным ранее всезнанием. Варя решила не огорчать её тем, что знакома с Юрой Степновым, хотя сама удивилась изрядно. До чего тесен мир! И постаралась кое-что для себя выяснить:

– Ты говоришь, этот Степнов с Хрущёвым и Брежневым ездил? А сейчас, наверное, с Горбачёвым полетит?

– Ой! В том-то вся проблема. Новый журналистский пул только-только сколачивают, неизвестно, включат ли в него Юрия Васильевича. По идее должны, как-никак журнал «Советский Союз»! Но Степнов всё равно переживает, и что мне, Варя, нравится в нём, этого не скрывает. И знает, что в скором времени у Горбачёва будет много, очень много зарубежных визитов. Говорит, ни у кого не было столько, сколько будет у Горбачёва. Вообще, говорит, международные дела скоро выйдут на первый план. Триумфально.

Исчерпав текущие восторги, Альбина спустилась на грешную землю. Сперва пожаловалась на Витьку, которому работа в Шереметьево не в радость, отчего у него вечно плохое настроение. Потом стали перебирать фамилии сокурсников, обсуждая, кто и как устроился. Под конец надумали, что на пятилетие окончания института обязательно надо собраться всей группой и погудеть в каком-нибудь ресторане. Обзвон Альба взяла на себя.

5

Кедров вспоминал свою командировку в Томск летом 1982 года, ещё при Брежневе. Напряжённых дел в тот раз не набежало, но дельце одно в родных краях всё-таки было, и важное: предстоял разговор с секретарём обкома Лигачёвым. С Кузьмичём они были в дружбе, когда-то в ЦК их аппаратный вес был равным: Егора дважды, в разные сроки, назначали замзавом отдела пропаганды. Но, понятно, в 82-м Кондрат думать не думал, что через год Андропов вызовет Лигачёва в Москву, и Егор станет для Кедрова прямым начальником, а Горбачёв сразу после воцарения сделает его членом Политбюро. Первый случай в партийной иерархии, когда член ПБ перешагнул через должность кандидата и сразу стал вторым человеком в партии.

Обычно в Томске Кондрат навещал старого знакомого директора «Рассвета» Степана Николаевича Лещеню, по-приятельски просто Степана. Они познакомились в шестидесятых, когда в одну из командировок Кедров по случаю заскочил в Коларово, старинное сибирское село, в прошлом ямщицкое, разбойное, уютно примостившееся на берегу Томи. Редкой красоты здесь места! Последний вздох, последний всплеск Кузнецкого Ала-Тау – за Томью начинается равнина. В тот год коларовский клуб избрали для районного слёта передовиков – обычное занятие, когда народ сидит на зимних квартирах. Но сам слёт был не стандартным, потому и посоветовали московскому гостю наведаться в совхоз.

Никаких трибун. Нет и привычных рядов с деревянными креслами, в которых удобно посапывать во время казённых выступлений. По периметру зала расставлены столы с фруктами и пирожными, с бутербродами, а над ними возвышался, поистине царствовал огромный, начищенный до зеркального блеска сорокавёдерный самовар. Человек тридцать, почти все в тот раз выступили, такого обилия речей не выдержала бы ни одна традиционная аудитория, уморили бы. А тут, прихлёбывая горячий чаёк, неторопливо ошкуривая апельсины, народ заинтересованно делился друг с другом радостями-заботами.

Придумал эту свадьбу Лещеня, с которым Кондрат в тот же вечер сошёлся на «ты» в его доме, за рюмкой горькой. Жизнь показала, что сошёлся навсегда, очень уж по душе был ему этот мощный, забористый земляк с витиеватой судьбой.

Его отец выбрал среднюю Обь в 22-м году, когда малоземельные белорусские крестьяне во все концы слали ходоков в поисках пригодных для пахоты угодий. Несколько лет кулижничал, корчуя палами малорослую тайгу, потом сеял на росчистях зерно. И вроде бы начала новая жизнь ладиться, да в 38-м умерла жена, вскоре, надорвавшись тяготами, помер и сам Лещеня. Восемь детей остались сиротами, а тут – война: четыре старших сына погибли на фронте, в военной суматохе потерялись три сестры, и поскрёбыш Степан остался в мире один-одинёшенек. Судьба того поколения… По случаю забросило его в Коломинские гривы, где подрядили сеять вручную. А наука непростая: приставной шаг должен быть мерный, ладонь положено пропеллером поворачивать, чтоб зерно с неё чуть вверх, вразброс летело, а не пятном ложилось. Но тут уж память предков сказалась, да и было Степану у кого сызмальства посевному делу учиться: отец – потомственный землепашец. Вот и оценили парня, прижился, семью завёл.