Полная версия
Корни кузнеца
К обеду пришел сельский староста Афанасий. От борща степенно отказался, а чайку под яблонькой попил с крыжовниковым вареньем. За столом ухаживала Домна.
– Чай, сестра варила вареньице? – спросил.
– Сестрица!
– Знатное варенье. А что, будем ли сход на неделе собирать?!
– А какая надобность? Да и покосы на носу. Не время болтать-то…
– Акинфия бы надо выпороть, – глядя на Домну, погладил бороду Афанасий. – Опять против Бога воду мутит.
Домна, услышав разговор, вспыхнула и побежала разгонять индюков… Афанасий вопросительно поднял бороду ей вслед. Поп махнул рукою: мол, пустое всё.
– Васько, коваля внучок, опять разыгрался. Надысь приезжали старожилы, жаловались: Васько-то их бондарева мальчишку встретил и в речке едва не утопил. Насилу отбили…
– Это которого бондаря-то?
– Дак Грешневикова, который с краю третий дом.
– Это который у Силантьевны козла увел?
– Он самый.
– Ну дак чего же?! Поделом вору и мука! Оно, конечно, Ваську бы не грех приструнить, дак… Как он подрос, в Чуманке и потише стало.
– Потише! Потише!
– Опять же бондарей полно, а кузнец один!
– Кузнец один!
– На том и порешили. Сход собирать после зажинок. Амбары засыпем, браги наварим, тогда и поговорим…
Староста встал изо стола и раскланялся. В это время Матренка, кузнецова дочь, забежала проведать Дуняшку. Девицы радостно защебетали под навесом.
После смерти матери Матронка совсем отчуждилась от семьи. Невестки без конца делили что-нибудь, ругались из-за Надейки, делили кухни. Братья в семью не лезли. Им хватало кузни. Отец все чаще уходил со двора к сватам… Но когда Матрона попыталась упрашивать его, чтобы он отпустил её хотя бы на богомолье, отказ был решительный: – А меня кто покоить будет? Ро́стил-ро́стил и отдай готовенькую дармоедам! Вон у тебя есть угол – и молися. Кого хошь зови к себе… Собирай вороньё. А из дому тебе нету моего слова! Отца бросать. Поди не собака. Бог, он, сказывают, везде есть… Старик едва не заплакал на этих своих словах…
* * *Чуманка подросла, как-то сливалась двор ко двору. Стирались наречия, оканье, аканье. Молодняк вообще говорил одинаково. Но от старожилов всё же отличались. Садились глубоко, коренились густо. Пришельцев принимали на сходах и всё больше просеивали. Бондарей уже не брали, отсылали вверх по Чуманке. Осенью пришел сапожник Яков. Сапожника взяли. Оно хоть и многие шили сами себе и деткам типа чуней, но все на абы как. Без красоты. За форсом ездили на ярмарки в Баево. Это накладно…
Старый кузнец на сходки ходил. Подсохший, почерневший от угара, он въедливо следил, чтобы в поселение не просочились кузнецы. Его не любили, но считались с ним. И то сказать, зачем в селе в одну почитай сторону два или более кузнеца. А Сидор своё дело знает…
Не ладил он по-прежнему только с отцом Никодимом. Но священник на сходах кузнеца не трогал. Пусть он сам в церковь не ходок, но семейство его служб не пропускает. Шествует чинным рядом. Впереди Иван с Екатериной, чуть поодаль Пантелей с Устиньей, сзади бежал жеребчиком Василий и кокетливо куталась в материнские шали Надейка. В церкви Устинья всё же норовила впереди невестки встать. Тут уж Екатерина уступала. Ей, каланче, где ни встань, её отовсюду видать. Василько, повертевшись перед глазами священника, тихонько пробирался к двери и заваливался на просторе под какую-нибудь телегу и дрых до креста. Потом смиренно целовал крест, дергал за косу Надейку и шел обедать с семейством. Устинья, стоявшая всегда впереди всех, была уверена, что её сынок стоит где-нибудь у печи, и скромно крестит себе лоб. Священник из оконца алтаря видел отрока под телегою, но молчал, дабы не расстраивать всё семейство. Он, тамбовский поп, сын попа и внук попа, и правнук с самых изначальных времён много повидал уже на земле и хорошо понимал, что правда сего часа может стать неправдой жизни. Отрока ничему на научишь, и пути его только Господу ведомы…
Уже после службы священник заметил, что с утра не видел Домну. Матушка на его вопрос только пожала сухонькими плечиками. Мол, мне делать боле нечего как за твоими сестрами смотреть. Матушка с сестрою не любили друг друга. Дуняшка, матрас которой не вынесли под навес, была ещё в горнице. Она было открыла рот, но тут же закрыла его, из чего священник понял, что дочь что-то ведает. Но он не стал отягощать её невинную душу расспросами. «Всё одно найдется, – подумал он о сестре. – Никуда не денется».
Утро было солнечное, благоухающее, кричали петухи, покрывая неистовый птичий гомон, пахло зреющими садочками, в небе парил ястреб, норовя снизиться над птичником. Отец Никодим вздохнул и благословил подавать обед. Ждал долго, потом выяснил, что обеда нету, что Домна как ушла с утра, так её никто и не видел. Матушка с Дуняшкой едва вздули самовар и сварили яйца. Хлеб брали с канона, потому что выяснилось, что Домна с вечера и не заводила тесто! Без сестры оказалось, как без рук. Но худшие подозрения отца Никодима оправдались после обеда. Уже солнышко взошло в зенит, когда у ворот Лапыгиных простучала бричка. Из нее, едва не перевернув бричку, вылезла Домна в атласной шали с кистями, которую она надевала только по праздникам. За нею, трепыхаясь и дергаясь, скакнул кузнечиком Акинфий. Всё семейство, обомлев, выстроилось у ворот. Домна повалилась в ноги брату, как сноп.
– Батюшка, прости! И благослови! Мы обвенчались!
Отец Никодим потерял дар речи. Семейство Лапыгиных молча глядело на молодых. Домна что-то мычала внизу у земли, а Акинфий бился в конвульсиях. Его кадык прыгал по пятнистой щеке, как челнок.
Священник наконец очнулся:
– Вон! – закричал он. – Чтоб духу вашего тут не было!
Акинфий опрометью метнулся к воротам.
– Братец, батюшка, – утробно выдавила Домна. – Нас священник венчал из Нижней Чуманки. Отец Африкан…
– Какой Африкан? Да он расстрига! А я тебе давал благословение на брак?
– Батюшка, дак ты ба нипочем не дал… А я ж живой человек!
– На глаза мне не показывайся!
Молодых приютила сердобольная Матронка, а сама ушла к отцу ночевать.
Акинфий, оставшись наедине с Домною, с громадою жаркого розового тела, перепугался вусмерть, сделал жалкую попытку взобраться на нее. Чего-то поелозил и позорно сбежал из избушки через темную калитку огорода, пропускающую Матроне богомольцев. Неопытная Домна решила, что её богоданный сотворил что ему положено и она теперь замужняя женщина.
На другой день отец Никодим заложил бричку, поставил на задники два сундука с дарами и отправился к архиерею. В епархии его рассказ был встречен с пониманием. Дары тоже пришлись по вкусу. Секретарь поднял дела Акинфия. Оказалось, что это выкрест, мелкий мошенник, до крещения – Мося Зусман. Кроме воровства и обмана имеет двух венчаных жён и внебрачного сына.
Отец Никодим тут же написал прошение об аннулировании брака. Оно было незамедлительно подписано, и Домна вновь стала девицей, мещанкой, проживавшей на попечении брата.
Два дня Домна ждала своего благоверного и потом огородчиками и задворками пробралась в дом к брату. Отец Никодим прочитал ей указ архиерея о расторжении брака с Акинфием и снятии венцов и его весь послужной список. Два дня Домна пролежала под навесом вместо Дуняшки в молчаливых стенаниях и слезах, а на третий день, к радости оголодавшего семейства, встала и стала служить брату и его семье. В эти два дня она отреклась от всех попыток в жизни устроить себе семью. И жить только для Бога и брата, выхаживая больную племянницу.
Жизнь попова двора потекла, как и ранее, не сбиваясь и не баламутя. С румяной зарею отец Никодим уже стоял в своем молитвенном закутке на утренних правилах, иной раз взглядывая на желтеющие поля пшеницы, и вдыхал медовый дух росных лугов, строго охраняемых хозяевами до покосов. Дочитав отпуст, батюшка проходил через горницу во двор и целовал сухонький уже, прорезанный тонкой паутиной морщин лоб матушки Антонины, удивляясь всякий раз тому, как невесомо тихо, словно не касаясь пола, она подходила к нему. Осмотрел издали церковь, которую сторож Тарасий всенепременно белил, и запах побелки отдавал миром и казался так же вкусен, как и запах полей. Петухи кричали реже, но с подсыхающих лугов возвращались пчелы. В дальнем курятнике квохтали несушки, стало быть, толстый прохвост рыжий котяра укараулил добычу. Но к курятнику уже несся сынок Алексий, а за ним с яростным лаем летел кудлатый приблудень кобелек Тошка. Домна уже вынула из печи и утренний хлеб, и желтоватые от яиц пироги, пряженные горохом и молодою репой и, сунув на остаток жару в печь горшок с пшеничной кашей на молоке, пошла под навес взбивать перину для племянницы…
Всё шло своим чередом, и в этих каждодневных трудах и заботах зиждилось тихое счастье, которое поп Никодим и называл благодатью.
* * *Сельский староста Афанасий Васильев считал своей обязанностью время от времени посещать своих, как он думал, поселенцев. За год он обходил каждый двор и знал, что делается в этом или другом доме. Откуда прибыли и какие обычаи соблюдают. Афанасий знал всё о селении, кто чем живёт. И тайны все ему были ведомы. Не хуже, чем попу Никодиму. Больше всего староста не любил заходить к кузнецу. И не потому, что его плохо принимали в усадьбе. Нет, старый Сидор чин соблюдал. Гостю честь и место. Со старым кузнецом держаться приходилось строго. Все одно что в сюртуке парадном. Воли не было в словах и в движении. Как перед архиереем… И все ж пришлось зайти. Не то заметит, тогда езжай за каждой мелочью в Баево. Не гляди, что староста…
Семья ковалей обедала, когда староста вошел в их дом.
– Хлеб да соль! – поприветствовал гость.
– Ем, да свой! – ответил хозяин.
Он приподнял на гостя лохматые белые брови, из-под которых блеснули две серебристые молнии недоверчивого взгляда.
Устинья тут же метнулась за ложкой и принесла из горницы покупной стул для гостя. Принимать гостя должна по старшинству жена старшего сына. Оборотистая Утя во всём опережала каланчу. Однако семья сидела строго по чину. В ведерный котел с горячими щами первым опускал свою расписную ложку глава семейства Сидор Карпович, за ним Пантелей Сидорович, Иван. А там уж Матронка с Екатериной, как правило, враз ныряли в котел. При госте Устинья чин соблюла, дети хлебали последними.
Афанасий заметил, что щи наваристы, с добрыми сгустками жира. Петровки ещё не начались и в большой тарели благоухала свининка. Галушки ели с топленым маслом, под кашу сама Екатерина принесла бутыль наливки из погреба и подала гостю вместо взвара в расписном, покрытом лаком ковше. В доме есть и кованый, тонкого серебра, старинный ковш, но его берегли для городского гостя. Какого, старик Сидор даже и не понимал, но большого. Сильно большого.
– Хороша наливка! – похвалил наконец гость. – И щи больно хозяйские…
– Что ж… – промычал кузнец на похвалу.
Невестки раскрыли уши. Утя принесла рыбный пирог. Его ломали как хлеб. Екатерина, не выдержав, принесла пироги с кашей и рубленым мясом. Всё было пышно, румяно, аппетитно…
– Чего там, в Чуманке? – наконец спросил хозяин. – Живет народ-то?!
– Дак живет, – уклончиво ответил староста. – Чужаки ещё все друг дружке. И воли много. Рассупонился народишко. Во всякой хате неустройства свои…
– Чего ж?
– Да и того ж! Жениться стали своей волей. Каждый сопляк норовит по себе ухватить… С родительми не спрашиваясь.
– Земли тут много. И воли много, – засопел, уминая пирог с мясом и запивая его наливкою, хозяин.
– Во-во! Давно ли сидели всякий во своем клочке-то. Жались, как черти в бочке, и не вякали… Абы как прожить, – подхватил гость. Тут он заметил, как заиграли глаза Василья – сынка Пантелея. И были они такие же ярые, жгучие, как у Ути. «В мать ить пошел», – мелькнуло у него в голове. – А здеся все князья! Друг дружки перепрыгивают, чтоб власть свою показать… Волю-то.
– Пороть надо… На сходе.
– Да, надо бы! А ты поди попробуй! Ночью вилами подденут за ребра. Такой народ разбойничий… Гулящий народ-то осел…
В это время в открытую дверь послышался посвист кнута, и в окно на миг староста увидел, как пролетела на своём красавце, литом арапистом скакуне, алтайка Зинка. Василий дернулся, но дед поднял брови и внук сел на место.
– Приструнить надо! – вздохнул Афанасий. – Волю попробуют – всё… Ничем не остановишь.
– Нет-нет! – подтвердил Сидор и недобро глянул на внука. – Бешаными становятся!
– Струнить надо! Пороть на сходу…
Василий побелел и опустил глаза. Скулы его подрагивали…
Когда Афанасий уходил, кузнец едва привстал из-за стола. Сыновья его встали, а невестки проводили до ворот. Он заметил, что Матренка была печальна. Она было собралась проводить гостя до церкви, но кузнец сердитым взглядом также остановил дочь. Тогда Матрона у ворот с поклоном подала гостю длинный и широкий убрус, вышитый петухами и розами…
Обойдя усадьбу кузнеца, староста Афанасий увидел за её огородом в широком проулке Василия. Гибкий, увертливый, он ловил узды скакуна алтайки Зинки, которая гарцевала вокруг парнишки. «Воно как, – подумал Афанасий, – народ-то не зря болтает. Ну, да яблоко от яблони недалеко падает…»
Василию Савинову, первенцу Пантелея и внуку Сидора, шел семнадцатый годок. Он рос задиристым, жиганистым, обличьем сшибал на материнскую родову: и глазами, и смуглостью, и норов взял молотовский, вперемежку с дедовым… С малых лет он задирал старожилов, мстя им за первые годы войны. Он знал о ней из рассказов первопоселенцев. А как подрос, стал грозою уже притерпевшихся к новым соседям старожилов.
Но сейчас Афанасий думал не о воинственности Василия и даже не о нем. Глядя на вольное обращение со зрелой женщиной хлопца, он думал о том, как меняется молодняк, как выходит он из-под родительского дозволения. Своим усмотрением жениться хотят… Это когда ж так было?! Что ж с народом будет, коли так дело дальше пойдет?! Видать, старики, которые уставы своей земли помнили, они уж успокоились на новом погосте, а молодые уставы не знают и свою волю творят… Об этом Афанасий поделился со своим другом, отцом Никодимом.
– Это не только у нас! Старожилы тоже портятся, – махнул рукой священник. – Староверы – и те стонут. У них молодняк курить начал.
– Ой!
– Вот те и ой! У нас ещё слава богу. Васька, правда, Савинов… С алтайкой скрутился.
– С Зинкой, что ль? Видал я их.
– Ну, тут дива-то нету. Зинка – баба яркая. В самом соку… Они ж как ветер, алтайцы. А он, сам понимаешь. Дурень-дурнем. Бьет оттуда-то в голову… Подай ему бабу, и всё. А она играет с им, как кошка с мышкою. Намедни пришел ко мне… «Обвенчай», – говорит! Я ему: «А кузнец-то как?! Как я вас обвенчаю без родительского благословения. Да крещеная ли она? Я её не крестил».
– Ой, боже ж ты мой!
– А он: «Окрести!»
– О, Господи!
– Да вишь как его распарило! Горит весь в жару. Не иначе как присушила!
– Ой, боже ж ты мой!
– Я ему говорю: «Разишь так женятся?!». А он ничего не слышит, не понимает!
– По роду это… Мать-то его, Устинья, помнишь, как замуж выходила? То-то! В кровь пошло!
Оба поселянина встали у ворот церкви, глядя на конец селения, где чуть поодаль его темным хвостом виднелись юрты. Там живут алтайцы – неведомый русичам народ. Вроде бы и не буряты, которых пришельцы видели в изобилии, проходя по Сибири, а узкоглазые, и не якуты с их желтоватой кожей, и не китайцы… Сами алтайцы о своем происхождении молчали, а жили, как ветер, кочуя по Алтаю, распевая свои тягучие, понятные только им песни. Во что и в кого этот народ верует, никто так и не понял. Алтайцы при расспросах делали вид, что они не понимают языка. А поскольку все алтайцы были для русичей на одно лицо, то соседи не всегда поначалу были уверены, что утром видят тех же кочевников, что и вечером… И только одна алтайка, красивая, сухощавая, со жгучим взором и соляными бровями, скакавшая на своем скакуне ловчее любого мужика по селам, именно она стала знаком оседлости нынешних алтайцев. Кто её назвал Зинкою, никому не ведомо, также очень смутен вопрос о её крещении, но знала её вся Чуманка.
Сидор сам послал Василия в юрты заказать красивый кнут для себя. Очень хотелось ему пройтись по селу с кнутом у пояса… Василий пошел. Он и раньше видел алтайку, много раз пролетавшую на коне по селению, и не замечал её… А когда алтайка вышла, откинув полог, из своей юрты, глянула на него из-под писаных бровей черными прорезными глазами, Василий пропал. Да и долго ли загореться хлопчику в шестнадцать лет? Зинка постарше Василия будет лет на пятнадцать. Баба знает своё дело. Говорила она с мальчиком, поигрывая расшитым кнутиком, и её высокая шалька, расцвеченная отборным бисером, казалось, мерцала в непроглядном омуте её глаз…
Старый кузнец долго ворчал, что алтайка завысила цену, а сын согласился на нее. Но отец не заметил, что перед ним стоял уже другой хлопец, и не его сын, а раб азиатки… Недаром Устинья предупреждала сына: «Не связывайся с азиатками… Не гляди на них никогда. Они нехорошие… Нечистым делом занимаются! Сгинешь ни за грош…»
С той поры Василия, как магнитом, тянуло к алтайским юртам. И кнут Василий принял из рук азиатки. Красивый, как змея. Ожег ладони. Кузнецу сильно понравился этот кнут. Он даже стеганул им Василия:
– Смотри мне! Убью… если что!
«Поздновато, тятенька», – подумал, сморщившись от удара, Василий.
Жаркая была любовь юного хлопчика с вольной алтайкой. Как только пролетала алтайка на своем скакуне, бешеными скачками билось его сердце. Встречались они в баньке глухого бобыля Анисима или уходили в луга на то самое место, не ведая того, на каком когда-то встречались Устинья с Пантелеем. Устинья, выследившая сына с присухой, пришла в ужас. Ей не надо было гадать, в кого пошел её первенец. Грех её молодой вольности пошел по роду, в кровь и судьбу родовую вошел. Ночь Устинья не спала. Утром так гремела чугунками, что собаки взъярились. Пантелей встал, вышел из горницы, почесывая себе бок. Сонный, лохматый, тощий…
– Ну, что я в нем нашла?! Ведь супротив тятеньки ходила! Опять же как жить-то без него было?
Она, намудохавшись за день, ляжет к нему под бок и – как домой пришла. Дрыхнет без задних ног. А как-то они со свекром заночевали в Баево, дак ночь в овчинку показалась Уте без мужа! Промаялась ночку… Незнамо как… Утром ногу ошпарила кипятком. Нет, без Пантелея она бы не прожила… Нешто и Васька так?! Нет, какая из алтайки невестка? Ветер шальной! Она и хлеба не спечёт. Тока лепешки в золе…
«Убить её, что ли… – с досадой подумала Устинья, заглядывая в кладовушку, где летом спал сын. Постель была не разобрана с вечера… – Ноги переломаю. Обоим!»
Утром, накормив семью и отправив мужиков в кузню, Устинья пошла к попу. Отец Никодим только что отчитал у аналоя свои утренние правила, вышел на паперть и говорил сторожу Тарасию, чтобы тот перебрал алтарный угол, не то тянет сыростью оттуда. Недовольный Тарасий, который перебирал этот угол ещё осенью, отвечал ему, что надо крышу латать хоша бы дранкой… А на лес денег нету. Разговор был пустой, потому что и на угол денег не было…
До того у него был опять Василий с алтайкой. Зинка так и не сошла с коня, гарцевала на коне у ворот, а Василий встал перед священником. Отец Никодим вгляделся в синие слепые глаза мальчишки, ещё смуглое красивое лицо с нервно подрагивающими скулами и с печалью подумал, что сейчас с этим зеленоротым разговаривать пользы не будет. Он не слышит и не видит никого. Скорее всего, находится под действием какой-нибудь местной магии. Он уже много раз от старожилов слышал, как молодые, неоперенные петушки попадали в магические сети опытных местных ведьм. И не только алтаек, в Сибири полно шаманья среди татарок, киргизок, буряток… Слышал он, что и имения теряли… Василий, по местным меркам, завидный жених. Отец зажиточный. Васька прямой его наследник. Но не только корысть руководит зрелой бабой. Отец Никодим это явственно видел… Оба они были одного бешенства в крови. Оба безумные и схлестанулись.
Отец Никодим говорил четко и внятно. За свою долгую службу и отцову практику он много видел одержимых. Он говорил Василию, что невеста вряд ли крещеная и что нет благословения родителей. Закончил фразой, что он их не обвенчает…
Василий дернулся, заносчиво, с вызовом глянул на попа, но пошел неверно, как пьяный…
«Охомутала парня ведьма», – печально подумал священник. Как замутил, загадил страстями нечистый естественную тягу полов друг к другу, которую вложил Господь в человека для восполнения рода. В другое время он бы сказал «яблоко от яблони…», но ить старый кузнец с покойной Параскевой жили в честном супружестве. Пусть Сидор и в церковь не ходит, но десятину дает, и ничего такого отец Никодим о нем сроду не слыхивал. Устинья, правда, волей своей замуж пошла, но супружество хранит чисто. У всех на виду. Вот что значит родительское благословение-то. Но ничего, Устинья выправилась и Васька отойдет от этой шалавы. Только когда?..
Священник вздохнул, увидав изможденную болезнью дочку под навесом. «За что чадо мое страдает, Господи?! Укажи мне, чтобы исправил я грехи своя!»
Домна приняла у брата благословение.
– Не ест девка, – на слезах пожаловалась она. – Ей бы алой этот, потолще, старый, году третьего, с медком. Да где ж его возьмешь? У Матронки Савиновой есть, да молодой. По первому году ешо…
Домна обкладывала любимицу запаренными травами, остатки кинула в птичник.
Священник подошел к дочери.
– Дунюшка, почему не кушаешь? – ласково начал он. – Нехорошо! Надо кушать! Хочешь, я тебя покормлю? – Он взял ложку с тарелкою. – Сказку, хочешь, расскажу?
– Ну, папенька, я же уже взрослая!
– Взрослая, взрослая! А не кушаешь, как маленькая. Корми тебя, как в детстве.
– А ты не корми!
– Ох-о-о! – услышали они гаркающий возглас над головами.
Домна стояла, подперев бока кулачищами, расплывшееся лицо её выражало несказанное удовольствие.
– Бравенький-то чё! Прям куды с добром! Жаних! Прямо на Пасху Христову!
В воротах двора появился Акинфий. Он шел, вихляя, по обычаю, всем своим плоским, каким-то трехгранным задком и с отчаянным страхом встал бочком к своей несостоявшейся супруге. Лицо его было синюшно-багровым от кровоподтёков, глаза заплыли опухолью. Священник знал, в чем дело. Акинфий увидал намедни Домну, шествующую в баню с веником и шайкой. И шлея под хвост! Все ж венчались, он тут же заглянул в тусклое, запотевшее оконце, узрел что-то розовое, светящееся, наливное, что он испугался в свою очередную первую брачную ночь. Тут же разделся и вошел в баню. Домна как раз стояла с ковшом кипятка, чтобы запарить веник. Что долетело до несчастного, то прокатилось по щеке и шее и от шайки, которой могучая Домна саданула благоверного, у него полетели искры из глаз. Отец Никодим сам видел, как с визгом и воем вылетел голый Акинфий из бани, а за ним его немудреное бельишко. Он удовлетворенно хмыкнул тогда и ушел в дом.
Сейчас Акинфий сухими костяшками пальцев одергивал косоворотку, которая висела на нем, как на колу, ибо была явно с чужого плеча, и нервно приглаживал клочковато пенившуюся шевелюру.
Отец Никодим погладил бороду.
– Пришел! – визганул Акинфий и с опаской отошел подале от Домны.
– Вижу, – вздохнул священник.
Он очень не желал этого разговора. Но на днях его вызывали в епархию, и архиерей потребовал открывать приходскую школу. Мол, против государева указу идешь. «А учителей-то нету. У меня во всем селе один сосланный грамоте обучен». «Ничего, – сказал архиерей. – Всю Россию каторжники обучают. Аз-буки научат и будет с них…»
– Акинфушка, – стараясь не глядеть на побитое лицо кандальника, ласково начал отец Никодим. – Ты чего там на неделе у старухи Силантьевой читал? Стишки какие-то.
– Пушкина читал, Александра.
– А чего ты читал?
– Сказку про попа и Балду…
Отец Никодим помолчал.
– А других стишков ты не знаешь?
– Знаю. Я много чего знаю, – хвастливо хмыкнул Акинфий. И язвительно глянул на попа.
– А ты кушать хочешь?
– Ой! Ой-ой. Сильно хочу. Эти старухи, они кормят одной пшеничкой распаренной. Как скот.
– А если я тебе жалованье положу… Детишек будешь учить?
Акинфий тут же сложился в коленях.
– Буду, вот вам крест.
– Ну, а если супротив государя понесешь… Знаешь, что тебе будет… Или против Бога. – Отец Никодим перекрестился. – Спина-то выдюжит?..
Домна на этих словах тараном пошла на бывшего муженька. Акинфий исчез в секунду.
– Верни его, – устало приказал брат Домне.
Домна принесла Акинфия под мышкой, как бревнышко. Вперед головою.
– Ну, ты всё понял.
Акинфий, встав на землю, встрепенулся, как петух, и, задрав тощенькую бороденку, проблеял по козлиному: – Боже царя храни…
– Ладно! Ступай. Столоваться будешь с Тарасием. И смотри у меня!
– Боже царя храни! А сейчас можно… Постоловаться?
– Ступай. Тарасий как раз обедает. У него борщ с утра томился.
– Господи боже ты мой! Борщ!
