Свет Мира. Война фей - крылья света и тьмы

Она была прекрасна той странной, нечеловеческой, потусторонней красотой, которая вовсе не принадлежит миру живых — красотой снов, красотой ярких видений, красотой того, что может существовать лишь на самой тонкой, едва уловимой грани между явью и полным забвением.

Высокая, статная, с неестественно прямой спиной. С длинными, белыми, как самый чистый, не тронутый снег, волосами, в которые, словно живые драгоценности, были искусно вплетены тускло мерцающие нити чёрного и серебряного речного жемчуга — настоящего, живого, добытого в самых глубоких, самых холодных озёрах, куда не ступала нога человека. Крупные жемчужины, размером с доброе голубиное яйцо, тускло мерцали в её волосах своим холодным, потусторонним светом. Её бледная, почти прозрачная кожа имела странный, перламутровый, живой отлив, как у существ, что живут одновременно в двух стихиях — на самой границе ледяной воды и разреженного воздуха, никогда не принадлежа полностью ни одной из них. А глаза её — те самые, тюленьи, огромные, бездонно-тёмные — в них в этот час отражалась не только холодная, равнодушная луна, уже поднявшаяся над зубчатым горизонтом, но и сама Вечность со всеми её тайнами, и все незримые нити людских судеб, которые она, древняя ведунья, умело переплетала по своему усмотрению.

На женщине не было привычной одежды — только её длинные, струящиеся, как водопад, волосы, прикрывающие стройное тело, да прозрачная, сверкающая вода, тысячами серебряных, живых струй стекающая по нему прямо на землю. Она была живым воплощением самой суровой, могучей северной стихии.

Она тихо приблизилась к Шариту, не обращая ни малейшего внимания на застывшую в отдалении вооружённую толпу, на вставшего рядом с внуком хмурого, оберегающего Фарга, на замерших в почтительности воинов. Остановилась всего в двух шагах и замерла, глубоко, изучающе вглядываясь в его лицо. Так пристально, до боли смотрят только на того, кого терпеливо ждали всю свою долгую, полную одиночества жизнь, но уже и не надеялись никогда увидеть. В её глубоком, пронзительном взгляде смешались воедино и живое любопытство, и древняя, застарелая боль, и странная, щемящая, почти материнская нежность.

— Хирита… — тихо, одними губами, прошептала она голосом, похожим на мерный, убаюкивающий шум далёкого прибоя — тихим, но полным древней, неодолимой, всесокрушающей силы. — Твои родные глаза… твои волосы… твоя гордая, свободная душа смотрит на меня из твоей оболочки.

— Я — Шарит, — тихо сказал он, чувствуя, как к пересохшему горлу медленно подступает тугой, горячий, непроглотимый комок. — Сын Хириты. Ваш… внук.

Литра печально, но светло улыбнулась ему, и в этой немного болезненной, странной улыбке было вдруг столько всего и сразу: выстраданная боль, долгожданная радость, столько безвозвратно прожитых лет и потерянных, разбитых надежд, что Шарит невольно, словно подчиняясь чужой воле, сделал шаг ей навстречу, чувствуя, как его неодолимо, мощно влечёт к этой странной, древней женщине какая-то необъяснимая, древняя сила.

— Знаю, кровинушка, — она протянула свою тонкую, почти прозрачную руку и невесомо, боязливо коснулась его шершавой щеки. Её длинные, бледные пальцы были ледяными, влажными, пахли свежей речной водой и болотной тиной, но само прикосновение оказалось неожиданно нежным, успокаивающим — как мягкий, тёплый летний ветер, нежно сдувающий пыльцу с лепестков, как долгожданное материнское благословение после долгой разлуки. И в этом простом, человеческом прикосновении Шарит вдруг остро почувствовал всё. Всю ту боль, которую она, эта древняя, как мир, женщина, молча носила в своём сердце долгие, долгие годы. Всю ту выстраданную надежду, которую не теряла, даже когда хрупкий мир рушился на глазах. Всю ту огромную, нерастраченную любовь, которую некогда было подарить, и которая годами копилась в ней, как чистая вода в глубоком, подземном озере.

— Ты пришёл в очень плохое время, дитя, — проговорила она, и её голос вдруг стал серьёзнее, суровее, в нём зазвенела холодная, как сталь, решимость. — Тьма, что спала веками, снова поднимается из глубин. Старые, давно забытые враги потихоньку выползают из щелей, ведомые слепой, всепоглощающей ненавистью. А ты, Шарит… ты на их тёмном пути, даже пока не ведая об этом. Ты — тот самый ключ, который они так отчаянно ищут. Или спасение… или погибель. Пока не ясно.

— Я знаю, — твёрдо ответил Шарит, стараясь, чтобы его молодой голос не дрогнул от нахлынувших чувств. — Феи. Пропавшие дети. Тени под водой и под самыми корнями. Я уже знаю достаточно, чтобы твёрдо хотеть помочь.

Литра отрицательно, с горечью покачала головой, и её длинные, белые, как лунный свет, волосы заструились по плечам, зашелестели, как сухая, давно не знавшая дождя трава.

— Ты не знаешь и тысячной доли правды, дитя. Но тебе придётся узнать. И быстро, очень быстро. Потому что тени, о которых ты говоришь, они уже совсем близко, Шарит. Они уже здесь, в этой ночи, вокруг нас, в наших тенях, на стенах, и нетерпеливо ждут только одного — сигнала.

Она медленно, торжественно повернулась к бушующему водопаду и указала на него своей тонкой, как ветка, бледной рукой.

— Смотри.

Шарит послушно посмотрел, куда она указала.

В стремительно падающей, грохочущей воде, там, где белая, бурлящая, яростная пена стремительно смешивалась с первозданной чернотой стремительно наступающей ночи, он вдруг отчётливо увидел лица. Бесчисленные детские лица, искажённые чудовищным, животным страхом, с широко распахнутыми, влажными, безнадёжными глазами, в которых навеки застыли крупные, светящиеся слёзы. Крошечные, беспомощные крылья, безвольно сложенные за их спинами. Но крылья были не цветными и радужными, как у беззаботных Лесных фей… чёрными. Обгоревшими, иссохшими, с неровными, словно обгрызанными голодной смертью, краями. И сами глаза, пристально смотрящие на него из самой глубины водяного потока — пустые, без зрачков и белков, ничего не видящие. И голоса… тихие, бесконечные, полные агонии…

Это жуткое, леденящее душу видение длилось лишь одно мучительное, короткое мгновение. А потом шумная вода стала просто водой, и лишь истошный, полный боли крик встревоженного ворона, низко пролетевшего над самыми головами, острым ножом разорвал повисшую гробовую тишину.

— Тени, — едва слышно, одними губами, прошептал Шарит, и его голос был чужим, хриплым, не принадлежащим ему.

— Тени, — как горькое эхо, отозвалась старая Литра. — Те, кто когда-то, тысячу лет назад, не принял предательский Пакт. Те, кто добровольно ушёл во Тьму и сам стал Тьмой. Они наконец возвращаются. И им позарез нужен ключ.

— Ключ?

Литра пристально посмотрела на него долгим, странным, почти болезненно-пронзительным взглядом, и в её чёрных, как ночь, бездонных глазах Шарит вдруг с леденящей ясностью увидел мрачное отражение своей собственной, накрепко сплетённой с чужими нитями судьбы. И этот тяжёлый, полный скорби взгляд в ту же секунду сказал ему больше, чем любые, даже самые красноречивые слова.

— Ты, дитя. Именно ты. Тот самый, кто сплетает воедино разорванные на части нити.

Глава 4. Сон императора

Империя Дарада. Полночь.

Вальтера сидела над старыми, пожелтевшими картами, разложенными на огромном, дубовом столе в Малом тронном зале. И само время, казалось, медленно, тягуче застыло вокруг неё в свинцовом, зловещем ожидании, с каждой минутой становясь всё более вязким. Оплывшие свечи в массивных, бронзовых, украшенных драконами подсвечниках плавились неравномерно, и застывший воск застывал причудливыми, уродливыми наплывами на дорогом металле, образуя причудливые формы, похожие на больные, застывшие слёзы — слёзы самого беспощадного Времени, вечно оплакивающего навсегда уходящие мгновения. Живые, вампирские глаза Вальтеры, привыкшие к черноте глубже любой человеческой, без труда читали извилистые линии дорог, полноводных рек и горных хребтов, нанесённые на пожелтевший пергамент лучшими картографами Империи ещё во времена её великого основания. Но сегодня старые карты были для неё не просто географическим схемами — они стали болью, исповедью самой земли, обнажённой, израненной.

Каждая линия, каждая сделанная рукой пометка, каждый значок кричали о том, что великая Империя, увы, не готова к надвигающейся буре. Северные, веками считавшиеся неприступными благодаря древним, полузабытым заклинаниям и драконьим патрулям, ныне зияли огромными прорехами, как старая, давно не чищенная, проржавевшая кольчуга, которую давно уже не надевали в бой. Армии, которые по долгу службы должны были стоять на границе в полной готовности, всё ещё медленно, неохотно собирались, утопая в постоянных, изматывающих, бесконечных спорах о том, кто главный, кому и в какой мере подчиняться, чьи приказы исполнять в первую очередь. Драконьи кланы, чья древняя гордость была прочнее любой, самой лучшей стали, с яростью отказывались объединяться под единым командованием, и каждый, мечтая о былой славе, упрямо тянул тяжёлое одеяло на себя. Эльфы, как всегда, медлили, трусливо выжидая, чья возьмёт, прежде чем сделать, наконец, свою ставку и принести клятву. Люди, простые смертные, откровенно боялись — боялись так сильно, что этот вязкий, липкий, как смола, страх пропитал до отравы сам воздух в столице, как зловонный болотный газ.