Свет Мира. Война фей - крылья света и тьмы

— Ты пришёл в очень плохое время, дитя, — проговорила она, и её голос вдруг стал серьёзнее, суровее, в нём зазвенела холодная, как сталь, решимость. — Тьма, что спала веками, снова поднимается из глубин. Старые, давно забытые враги потихоньку выползают из щелей, ведомые слепой, всепоглощающей ненавистью. А ты, Шарит… ты на их тёмном пути, даже пока не ведая об этом. Ты — тот самый ключ, который они так отчаянно ищут. Или спасение… или погибель. Пока не ясно.

— Я знаю, — твёрдо ответил Шарит, стараясь, чтобы его молодой голос не дрогнул от нахлынувших чувств. — Феи. Пропавшие дети. Тени под водой и под самыми корнями. Я уже знаю достаточно, чтобы твёрдо хотеть помочь.

Литра отрицательно, с горечью покачала головой, и её длинные, белые, как лунный свет, волосы заструились по плечам, зашелестели, как сухая, давно не знавшая дождя трава.

— Ты не знаешь и тысячной доли правды, дитя. Но тебе придётся узнать. И быстро, очень быстро. Потому что тени, о которых ты говоришь, они уже совсем близко, Шарит. Они уже здесь, в этой ночи, вокруг нас, в наших тенях, на стенах, и нетерпеливо ждут только одного — сигнала.

Она медленно, торжественно повернулась к бушующему водопаду и указала на него своей тонкой, как ветка, бледной рукой.

— Смотри.

Шарит послушно посмотрел, куда она указала.

В стремительно падающей, грохочущей воде, там, где белая, бурлящая, яростная пена стремительно смешивалась с первозданной чернотой стремительно наступающей ночи, он вдруг отчётливо увидел лица. Бесчисленные детские лица, искажённые чудовищным, животным страхом, с широко распахнутыми, влажными, безнадёжными глазами, в которых навеки застыли крупные, светящиеся слёзы. Крошечные, беспомощные крылья, безвольно сложенные за их спинами. Но крылья были не цветными и радужными, как у беззаботных Лесных фей… чёрными. Обгоревшими, иссохшими, с неровными, словно обгрызанными голодной смертью, краями. И сами глаза, пристально смотрящие на него из самой глубины водяного потока — пустые, без зрачков и белков, ничего не видящие. И голоса… тихие, бесконечные, полные агонии…

Это жуткое, леденящее душу видение длилось лишь одно мучительное, короткое мгновение. А потом шумная вода стала просто водой, и лишь истошный, полный боли крик встревоженного ворона, низко пролетевшего над самыми головами, острым ножом разорвал повисшую гробовую тишину.

— Тени, — едва слышно, одними губами, прошептал Шарит, и его голос был чужим, хриплым, не принадлежащим ему.

— Тени, — как горькое эхо, отозвалась старая Литра. — Те, кто когда-то, тысячу лет назад, не принял предательский Пакт. Те, кто добровольно ушёл во Тьму и сам стал Тьмой. Они наконец возвращаются. И им позарез нужен ключ.

— Ключ?

Литра пристально посмотрела на него долгим, странным, почти болезненно-пронзительным взглядом, и в её чёрных, как ночь, бездонных глазах Шарит вдруг с леденящей ясностью увидел мрачное отражение своей собственной, накрепко сплетённой с чужими нитями судьбы. И этот тяжёлый, полный скорби взгляд в ту же секунду сказал ему больше, чем любые, даже самые красноречивые слова.

— Ты, дитя. Именно ты. Тот самый, кто сплетает воедино разорванные на части нити.

Глава 4. Сон императора

Империя Дарада. Полночь.

Вальтера сидела над старыми, пожелтевшими картами, разложенными на огромном, дубовом столе в Малом тронном зале. И само время, казалось, медленно, тягуче застыло вокруг неё в свинцовом, зловещем ожидании, с каждой минутой становясь всё более вязким. Оплывшие свечи в массивных, бронзовых, украшенных драконами подсвечниках плавились неравномерно, и застывший воск застывал причудливыми, уродливыми наплывами на дорогом металле, образуя причудливые формы, похожие на больные, застывшие слёзы — слёзы самого беспощадного Времени, вечно оплакивающего навсегда уходящие мгновения. Живые, вампирские глаза Вальтеры, привыкшие к черноте глубже любой человеческой, без труда читали извилистые линии дорог, полноводных рек и горных хребтов, нанесённые на пожелтевший пергамент лучшими картографами Империи ещё во времена её великого основания. Но сегодня старые карты были для неё не просто географическим схемами — они стали болью, исповедью самой земли, обнажённой, израненной.

Каждая линия, каждая сделанная рукой пометка, каждый значок кричали о том, что великая Империя, увы, не готова к надвигающейся буре. Северные, веками считавшиеся неприступными благодаря древним, полузабытым заклинаниям и драконьим патрулям, ныне зияли огромными прорехами, как старая, давно не чищенная, проржавевшая кольчуга, которую давно уже не надевали в бой. Армии, которые по долгу службы должны были стоять на границе в полной готовности, всё ещё медленно, неохотно собирались, утопая в постоянных, изматывающих, бесконечных спорах о том, кто главный, кому и в какой мере подчиняться, чьи приказы исполнять в первую очередь. Драконьи кланы, чья древняя гордость была прочнее любой, самой лучшей стали, с яростью отказывались объединяться под единым командованием, и каждый, мечтая о былой славе, упрямо тянул тяжёлое одеяло на себя. Эльфы, как всегда, медлили, трусливо выжидая, чья возьмёт, прежде чем сделать, наконец, свою ставку и принести клятву. Люди, простые смертные, откровенно боялись — боялись так сильно, что этот вязкий, липкий, как смола, страх пропитал до отравы сам воздух в столице, как зловонный болотный газ.

Её длинный, бледный, увенчанный острым, как у хищника, ногтем палец замер над самой сердцевиной Северных Чертогов.

Там, где три дня назад бесследно исчез, отправившись в опасный путь, Шарит. Там, куда ушёл её приёмный сын — не кровный, нет, но навсегда отданный ей злой судьбой, как вынужденная, горькая плата за прошлые, давние грехи. И откуда, как она со страхом понимала, может не вернуться.

Встревоженный гонец от верного Торвальда прилетел глубокой ночью — измотанный до полусмерти всадник на загнанной, едва живой лошади, с лицом, серым от жуткой усталости и животной тревоги, с глазами, в которых застыл, как клей, неподдельный ужас. Он с размаху ворвался в открытые ворота, когда ночная стража уже сменилась, кубарем свалился с мокрого седла прямо на мокрые, скользкие булыжники мостовой, и его первыми, срывающимися словами были: «Ушёл… с северным варваром… назвался его родным дедом… приказал нам ждать три дня… срок давно вышел сегодня на закате…»

Вальтера не спала уже вторые долгие сутки. Древним вампирам вечный сон нужен гораздо реже, чем живым людям, их могучие тела менее зависимы от жалкого отдыха, но даже её древние, тысячелетние, почти божественные силы были, увы, не безграничны. Тяжёлые веки предательски наливались свинцом, мысли путались, как осенние листья, в висках пульсировала глухая, ноющая, нестерпимая боль — не физическая, нет, а та, что приходит лишь от горького осознания собственной беспомощности перед лицом неизвестности. В груди медленно, неумолимо росла глухая тревога — густая, тягучая, въедливая, живая, которую невозможно было заглушить ни старым, дорогим вином, ни могущественной магией, ни отчаянными молитвами богам, которые, как ей казалось, давно уже перестали отвечать своим нерадивым детям.

Она устало водила пальцем по шершавому пергаменту, по едва заметным, бледным линиям, обозначающим опасные горные тропы, по которым, возможно, прямо сейчас, в эту минуту, шёл, спотыкаясь, её единственный сын. И чувствовала, как на месте его живого, тёплого присутствия в её сердце разрастается зияющая, леденящая пустота. Эта пустота была хуже любой, самой жестокой боли, ибо она означала потерю.

Но в душе Царицы Ночи жила и другая, более глубокая тревога — та, о которой она не решалась говорить вслух даже самой себе в редкие, короткие минуты опасной откровенности. В последние тревожные дни что-то невидимо, но бесповоротно изменилось в самом мироздании. Невидимое, неслышимое для простых смертных, но остро ощутимое ею, древней вампиршей, — как тяжелое движение спертого воздуха перед самой страшной бурей, когда даже самые глухие лесные звери замирают в животном ожидании, когда запах свежего озона становится таким густым, что его можно, кажется, пить, как воду. Тьма на далёком, забытом всеми севере, та самая, что тысячелетиями терпеливо ждала своего часа в Скалах Вечного Отчаяния, наконец-то зловеще зашевелилась.

Вальтера отчётливо чувствовала её леденящее дыхание на своей шее — холодное, влажное, пахнущее древней, первобытной, медленной гнилью и разлагающимися, как трупы, надеждами. Оно нагло проникало сквозь толстые стены, сквозь мощные магические барьеры, сквозь саму хрупкую ткань реальности. И от этого мерзкого, сладковатого, всепроникающего запаха, от которого кружилась голова, ей хотелось отчаянно кричать, выть по-звериному, звать на помощь… но некого было звать, ибо та, кто могла бы помочь — спала долгим, многолетним сном в сердцевине Мирового Древа, и её безвременное пробуждение, увы, неминуемо означало бы мучительную смерть сына.