Изъятые

Максим наблюдал за ней, не шевелясь. Смотрел на пальцы с аккуратным маникюром, на то, как изредка она заправляла за ухо падавшую на лицо прядь волос, как хмурила брови, останавливаясь на каком-то абзаце. Всё в ней было выверенным — каждый жест, каждое движение. И от этой выверенности, от этого совершенства он ощущал себя в её присутствии ещё ничтожнее, ещё неуместнее в этом кабинете.

Наконец она поморщилась и подняла глаза. Оглядела его с ног до головы — стремительно, оценивающе.

— Чем от вас так пахнет? — спросила с явным отвращением.

Максим замер. Утром он принял душ, почистил зубы, даже постирал носки — неужели от него тянет потом? Или это «Шипр» отчима, который он нашёл в ванной и брызнул на себя перед выходом?

— Я не знаю, — пробормотал, чувствуя, как кровь бросается в лицо. — Возможно, одеколон

— Откройте окно, — приказала Мария, отодвигаясь от стола. — Невозможно дышать.

Он вскочил и кинулся к окну. Рама, покрашенная белой масляной краской, была плотно закрыта. Схватился за ручку, дёрнул — она не поддавалась. Пальцы скользили, не находя опоры, и с каждой секундой нарастала паника.

— Да что же вы такой неумёха?! — Мария встала из-за стола, подошла и одним движением повернула ручку вверх, а не вниз, как пробовал Максим. Окно распахнулось, впуская ноябрьский холод.

Они оказались так близко, что Максим уловил аромат её духов — тонкий, едва различимый, дорогой. Рядом с ним его одеколон действительно казался отвратительным.

— Садитесь, — сказала она, возвращаясь к столу. — В целом отчёт удовлетворительный. Но есть недочёты — на третьей странице даты перепутаны, на пятой опечатки. Исправьте и принесите завтра. И приведите себя в порядок — это официальное учреждение, а не баня.

Он кивнул, не поднимая взгляда. Щёки горели от стыда, но вот что поразительно — унижение только усиливало влечение. Чем сдержаннее и презрительнее она была, тем сильнее хотелось заслужить хоть каплю её одобрения.

— Это всё. Можете идти.

Максим встал, взял папку, пробормотал что-то благодарное и вышел. В коридоре привалился к простенку, пытаясь успокоить дыхание — сердце в груди колотилось часто и больно.

По дороге домой зашёл в галантерейный магазин на углу. Слышал от однокурсниц, что там продают хороший одеколон — не импортный, конечно, но получше «Шипра». Продавщица — полная женщина с начёсанными волосами и усталыми глазами — равнодушно выложила перед ним несколько флаконов.

— Советую «Саша», — сказала она, подвигая к нему квадратный флакон с янтарной жидкостью. — Свежий запах, долго держится.

Он взял флакон. Стипендию выдали только вчера — сорок рублей, из которых пятнадцать уже отдал матери на хозяйство, десять потратил на папку. «Саша» стоил семь рублей. Если купить, останется восемь — на весь месяц, до следующей стипендии.

Но перед глазами стояло выражение лица Марии, её сморщившийся нос, в ушах всё ещё звучали её слова: «Чем от вас так пахнет?»

— Беру, — сказал Максим, протягивая деньги.

На улице сразу открыл флакон и брызнул на себя — на шею, на запястья, даже на пиджак. Его окатила ароматная древесно-цитрусовая волна — дубовый мох, лимон, что-то ещё, неопределимое. Может, завтра она не поморщится и заметит, что он изменился.

С этой мыслью он шёл домой, прижимая к себе папку с документами и флакон, завёрнутый в бумагу. И впервые за долгое время ощущал что-то похожее на надежду.

Маленькое зеркало в ванной отражало лицо фрагментами — тусклый свет от голой пыльной лампочки под потолком выхватывал то нос, то щёку, то лоб с россыпью красноватых воспалений. Максим наклонялся и поворачивался, чтобы разглядеть каждый участок кожи. Пальцы уже машинально нащупывали неровности, глаза выискивали очередной прыщик, очередной изъян, отделяющий его от того образа, который мог бы заслужить хотя бы нейтральный взгляд Шлацкой.

Ванная в их квартире была тесной, с обшарпанной плиткой и вечно капающим краном. В углу — обмотанный изолентой стиральный бачок «Рига», на котором громоздились флаконы шампуней и мыльницы. Воздух — влажный и затхлый, вентиляция работала плохо, а окна здесь не предусмотрели.

Максим сгорбился над раковиной в одних трусах и майке. Полотенце забыл, но возвращаться в комнату не хотелось — отчим смотрел хоккей по телевизору, и проходить мимо означало нарваться на очередные насмешки. Поэтому он закрылся на щеколду и приступил к делу.

Начал со лба, методично надавливая на каждый прыщик указательными пальцами. Боль была острой, вспыхивала и затихала с каждым нажатием. На бледной коже оставались красные следы, иногда выступала капля крови, которую он тут же смывал ледяной водой. Зубы стиснуты, глаза прищурены — процесс требовал полной сосредоточенности.

На щеках воспаления были крупнее, и каждое нажатие вызывало более сильную боль. Он морщился, но не останавливался. Иногда прикусывал губу, чтобы не вскрикнуть — перегородки в квартире были тонкими, и мать могла услышать. Давил до тех пор, пока не убеждался, что прыщ опустошён, даже если ранка кровоточила.

— Терпи, — шептал сам себе, глядя, как на подбородке проступает очередное красное пятно.

Кровь из особенно глубокого прыща потекла сильнее обычного. Максим схватил кусок туалетной бумаги и прижал к ранке. Бумага мгновенно пропиталась, пришлось заменить новым куском. В зеркале отражалась бледная физиономия с пятнами крови и раздражения, но внутри разливалось какое-то удовлетворение — будто эта боль была платой за неспособность быть тем, кем он хотел бы быть в глазах Марии.

Покончив со лбом и щеками, перешёл к шее — воспалений здесь было меньше, но давить больнее. После каждого выдавленного прыща ополаскивал кожу холодной водой из крана — обжигало, но покраснение немного спадало. Вода в раковине розовела от крови, и Максим тщательно смывал все следы, чтобы мать не заметила.

Когда закончил, достал из кармана брошенных на пол брюк новый флакон одеколона «Саша». Открыл крышку и глубоко вдохнул терпкий древесно-цитрусовый дух. Ему мнилось, что так должен пахнуть настоящий мужчина — уверенный, сильный, достойный внимания такой женщины, как Мария.

Щедро плеснул на ладони и похлопал себя по щекам. Жидкость обожгла свежие ранки, и он зашипел от боли, но не остановился. Нанёс ещё на шею, на запястья, даже капнул немного на грудь. Аромат мгновенно заполнил тесную ванную, перебив и хлорку, и сырость.

Снова посмотрел в зеркало и попробовал улыбнуться. Улыбка получилась кривой, неестественной — губы растягивались, обнажая зубы, но глаза оставались напряжёнными и настороженными. Попробовал другое выражение — серьёзное, деловое, с чуть приподнятым подбородком. Так лучше, но всё равно что-то было не так.

Волосы тоже не слушались. Он намочил их и принялся приглаживать, но непослушные вихры торчали в разные стороны. У матери был старый тюбик бриллиантина, который она хранила ещё со времён молодости. Выдавил на ладонь немного желтоватой густой массы и распределил по волосам, стараясь зачесать их назад, как актёры в кино.

Результат его не удовлетворил, но лучшего добиться не удалось. Вытер ладони о полотенце, ещё раз проверил отражение и покинул ванную.

Мать находилась на кухне, помешивая что-то в кастрюле. Услышав шаги, обернулась и замерла с ложкой в руке.

— Максим? Что с тобой? Ты заболел? — её взгляд скользнул по покрасневшим щекам сына.

— Нет, всё нормально, — буркнул он, опуская голову.

— Чем это от тебя так сильно несёт?.. Это что, одеколон? — в интонации матери слышалось удивление.

— Ну да, — пожал он плечами. — Купил вчера.

Мать хотела что-то сказать, но передумала. Только покачала головой и вернулась к плите. Максим проскользнул мимо в свою комнату, где провёл остаток вечера за переписыванием доклада для райкома.

На следующее утро проснулся раньше обычного. Снова та же последовательность приготовлений в ванной — на этот раз уже не так тщательно, лишь освежился «Сашей» и пригладил волосы. В шкафу нашёл относительно новую рубашку, которую берёг для особых случаев, и выгладил сам, пока родители ещё спали.

В техникуме Максим появился задолго до начала занятий. Коридоры были пусты, только уборщица протирала полы шваброй, оставляя влажные следы на линолеуме. Он прошёл в аудиторию и сел за последнюю парту, открыв учебник и уткнувшись в страницы.

Постепенно коридор наполнялся голосами. Девушки входили группами по две-три, о чём-то оживлённо беседуя. Некоторые останавливались у дверей, бросая любопытные взгляды в аудиторию. Максим улавливал эти взгляды, но не поднимал головы.

— Чем это так воняет? — громко спросила Лариса, остановившись у входа.

— Как будто кто-то облился одеколоном, — хихикнула Наташа.

Максим втянул голову в плечи. Может быть, переборщил с «Сашей»? Но ведь в ванной всё представлялось таким правильным, таким мужским.

Группа девушек вошла в класс и направилась прямо к его парте, обступив со всех сторон.

— Сретенский, это от тебя так разит? — спросила Ирина, наклоняясь ближе и театрально принюхиваясь. — Ты что, в парфюме искупался?

Он не отвечал, продолжая смотреть в книгу. Пальцы сжимали учебник до боли.

— Девочки, вы не поняли? — Лариса заговорила нарочито громко, на весь класс. — Наш Сретенский влюбился!

По классу прокатилось хихиканье. Жар залил его щёки.

— Правда? — подхватила Наташа, театрально всплеснув руками. — Кто эта несчастная? Может, наша библиотекарша? Она вроде на него заглядывается!

Веселье стало громче. Кто-то из девушек изобразил, как пожилая библиотекарша поправляет очки и томно вздыхает.

— Нет-нет, — Лариса покачала головой с преувеличенной серьёзностью. — Я думаю, это кто-то из преподавательниц. Он же такой умный, не мог же он влюбиться в обычную студентку.

— А может, это вообще не женщина? — предположила Ирина, и класс взорвался гоготом.

Максим сидел неподвижно. Ещё ниже опустил голову, почти касаясь носом страниц книги. В ушах гудело, а пальцы так сильно сжимали учебник, что, казалось, вот-вот прорвут бумагу.

— Эй, Сретенский, не обижайся, — Лариса положила ладонь ему на плечо, и Максим вздрогнул от неожиданности. — Мы же шутим. Ты просто сегодня такой необычный. И аромат Неужели это «Саша»? Моему дедушке на день рождения такой же подарили.

Новая волна хохота прокатилась по классу. Максим всё ещё не поднимал головы. Боялся, что если посмотрит на них, то либо расплачется, либо закричит — оба варианта были одинаково унизительны.

Звонок возвестил о начале занятий, и девушки разошлись по местам. Преподавательница вошла в класс, все встали. Максим поднялся последним, медленно, будто тело стало чужим.

День прошёл однообразно. Он избегал смотреть на однокурсниц, когда спрашивали, отвечал односложно, а на перемене сразу уходил — в дальний угол коридора или в библиотеку, где никто не стал бы его искать.

Домой вернулся поздно, когда уже стемнело. Родители сидели на кухне, разговаривая приглушёнными голосами. Услышав шаги, замолчали. Он проскользнул в свою комнату, не поздоровавшись.

Сел за стол и достал тетрадь — не ту, в которой писал отчёты, а другую, спрятанную под стопкой учебников. Открыл чистую страницу и взял карандаш. Рука двигалась сама, выводя контуры — овал лица, глаза, нос, губы. Рисовал по памяти, восстанавливая каждую черту Марии.

Высокие скулы, прямой нос, тонкие губы, которые, кажется, никогда не улыбаются. Брови, всегда чуть сдвинутые, будто она постоянно решает задачу. Глаза — холодные, оценивающие, но живые, притягательные в своей недоступности.

Вспоминал детали, подмеченные во время коротких встреч. Маленькая родинка у виска, едва заметная под макияжем. Серьги в ушах — простые, серебряные, без камней. Прядь волос, которую она всегда заправляла за ухо одним и тем же движением — автоматически, без кокетства.

Рисунок получался похожим и одновременно непохожим. В нём было что-то от реальной Марии, но было и что-то дофантазированное — более мягкие черты, менее холодный взгляд. Максим рисовал не столько женщину, сколько образ, в котором смешались действительность и желание.

Закончив, долго смотрел на рисунок, водя пальцем по контуру. Затем аккуратно закрыл тетрадь и спрятал обратно под учебники. Никто не должен был это видеть.

Ночью ему снилась Мария. Она сидела за столом в райкоме, перебирая бумаги, а он находился рядом и ждал указаний. И в этом сне она посмотрела на него — не с презрением или раздражением, а с одобрением, может быть, даже с теплотой. «Хорошая работа, Сретенский», — сказала она, и от этих простых слов его заполнила радость, граничащая с эйфорией.

Утром Максим проснулся с ощущением пустоты. Сон рассеялся, оставив после себя только тупую боль в груди и понимание того, насколько недостижимо всё это было. И всё же он снова пошёл в ванную, снова приступил к знакомой последовательности действий — давил прыщи, брызгал «Сашей», укрощал волосы. Потому что где-то глубоко внутри теплилась нелепая надежда, что однажды она посмотрит на него иначе.

Следить за человеком — необычная форма близости. С каждым днём жизнь Марии становилась для Максима всё более осязаемой. Её расписание, привычки, незначительные детали, которых никто другой не замечал, — всё это складывалось в подробную и кропотливую внутреннюю «картотеку». Он знал, что утром чёрная «Волга» привозит её к ступеням райкома. Что по средам она приходит на работу раньше, а по пятницам задерживается допоздна. Что у неё целый гардероб светлых блузок, которые она меняет по какой-то своей системе. Что когда она стоит у окна кабинета и говорит по телефону, её силуэт замирает, а голова чуть запрокидывается назад — слов не разобрать, но можно представить, как меняется интонация, когда она разговаривает с начальством.

В начале ноября Максим придумал систему. По понедельникам и четвергам приезжал к райкому заранее и устраивался на противоположной стороне площади, у газетного киоска. По вторникам и пятницам прогуливался по скверу с видом на окна её кабинета. Он стал пропускать занятия, выдумывая отговорки о болезнях и семейных обстоятельствах. Записи в той тетради, что лежала под учебниками, становились всё более подробными, превращаясь в настоящий дневник наблюдений. «Сегодня тёмный костюм и красная блузка. Туфли на высоком каблуке. Сумка чёрная, через плечо. Вышла вечером, говорила с мужчиной в шляпе, который ждал у выхода. Улыбнулась ему. Настоящая улыбка».

Настоящие улыбки Марии были редкостью. Максим различал все оттенки её мимики: дежурная улыбка для посетителей райкома, ледяная — для подчинённых, снисходительная — для комсомольских работников вроде него. И та, особенная, которую он впервые увидел, когда возле здания припарковалась чёрная «Волга» и из неё вышел мужчина лет сорока пяти, в тёмном пальто и с кожаным портфелем. Мария тогда выходила из райкома. Увидев его, замерла на мгновение, а потом выражение изменилось — появилась мягкость, которой Максим раньше в ней не видел.

Мужчины, окружавшие её, были особой категорией в наблюдениях. Он изучал их с болезненной тщательностью, подмечая каждую деталь внешности и поведения. Все они были похожи — высокие, уверенные в себе, одетые в хорошие костюмы. Они открывали перед Марией двери, пропускали вперёд, наклонялись к её уху, чтобы сказать что-то, вызывающее у неё короткий смешок. Максим подмечал всё: один поправлял манжеты рубашки перед тем, как пожать ей руку, другой неизменно предлагал сигарету, хотя она не курила, третий держал ладонь на её спине, провожая к машине.

Иногда Максим видел, как Мария садилась в чёрную «Волгу» с водителем. Тот всегда выходил, обходил машину и открывал перед ней дверцу с церемонной вежливостью. Она улыбалась ему — не так, как тому мужчине в пальто, но с какой-то будничной простотой, будто они были давними знакомыми. Максим завидовал этому водителю страшно, иррационально. Что бы он отдал, чтобы каждое утро и вечер быть рядом с ней, слышать её речь, видеть, как устало она откидывается на сиденье после долгого дня!

Воображал, как сам сидит за рулём, как ловит её взгляд в зеркале заднего вида, как она говорит: «Домой, Максим». В этих фантазиях он всегда отвечал ей ровным тоном, глубоким низким голосом, без запинок и дрожи. А потом она приглашала его подняться с ней. В её квартире веяло дорогими духами и свежесваренным кофе. И там, в полумраке комнаты, она становилась другой

В тот вечер, когда Максим вернулся домой позже обычного, родители уже скандалили. Он замер у двери, прислушиваясь к голосам.

— Всё, с меня хватит! — отчим гремел громче, чем всегда. — Каждый день одно и то же! Работа — дом — работа, и ни на копейку благодарности!

— А чего ты хотел? — мать говорила приглушённо, но с той особой интонацией, которая всегда предвещала худшее. — Медаль за то, что соизволил прийти домой трезвым?

— Я пашу как проклятый, чтобы у вас была крыша над головой!

— У «нас»? — мать засмеялась, и в этом смехе была горечь десяти лет несчастливого брака. — Эта квартира моя, если ты забыл. И зарплаты моей на жизнь хватит. Только ты куда денешься без моих харчей?

Короткая пауза, а затем звук разбившейся о стену тарелки.

— Ты что творишь?! — вскрикнула мать.

— А ну цыц! — заорал отчим. — Достали! Ты со своими претензиями и твой выродок с его бумажками! Целыми днями шляется неизвестно где, а ночью свет жжёт до утра! Я за электричество плачу!

— Он учится

— Учится он! Хрен знает, чему он там учится! Только чужие юбки разглядывать! Видел я его дружков — одни бабы вокруг! Нормальные пацаны в армии уже отслужили, а он всё в своём техникуме прохлаждается! Забирай его и проваливай! Оба проваливайте! Чтоб духу вашего здесь не было!

Максим проскользнул в свою комнату, стараясь не скрипеть половицами. Створку закрыл бесшумно, прислонился к ней спиной, прислушиваясь. За стенкой продолжался крик, что-то упало, послышались рыдания матери. Обыкновенный вечер в их семье.

Он лёг на кровать, не раздеваясь, и надел наушники от старенького кассетного плеера, подаренного двоюродным братом. Музыка — Scorpions, записанные на кассету с иностранной пластинки — заполнила сознание. Закрыл глаза и позволил мыслям унестись из этой тесной комнаты с обшарпанными обоями и сыростью.

В его воображении Мария сидела за столом в кабинете. Максим приносил ей отчёт — безупречный, напечатанный на машинке, без единой опечатки. Она читала, медленно переворачивая страницы, а затем поднимала взгляд.

— Прекрасная работа, Максим, — говорила она, и на её губах появлялась та особенная улыбка, которую он однажды видел лишь издалека. — Я всегда знала, что в тебе что-то есть.

Затем она вставала, обходила стол и приближалась к нему вплотную. От неё веяло дорогими духами — тем едва различимым ароматом, который он уловил однажды, оказавшись рядом с ней у окна. Её ладонь ложилась ему на плечо.

— Знаешь, ты не такой, как все эти комсомольские работники. В тебе есть глубина...

А он смотрел ей прямо в глаза — без страха, без заикания, как равный. И она видела это, и отвечала таким же прямым взглядом. А потом её пальцы скользили выше, к его шее, к затылку. Она приближала к нему своё лицо, её дыхание касалось губ

Дальше фантазия разворачивалась знакомым путём: они оказывались на диване в углу кабинета, её строгий костюм — на полу, а под деловой одеждой на ней обнаруживалось кружевное бельё. Она стонала под его прикосновениями, произносила его имя прерывистым шёпотом. В этих фантазиях Максим всегда был уверенным, страстным, знающим, как доставить женщине удовольствие. Движения точные, поцелуи властные. Он овладевал ею снова и снова, а она умоляла не останавливаться

Реальность вернулась с хлопком входной двери, слышным даже через наушники, — отчим ушёл, оставив после себя тишину, нарушаемую лишь всхлипываниями матери на кухне. Максим стянул наушники и сел на кровати. Щёки пылали, в теле ещё гудело возбуждение, замешанное на глухом стыде.

К декабрю выпал первый настоящий снег — не грязная каша, перемешанная с реагентами, а белое пушистое полотно, укрывшее всю Москву. Максим шёл к райкому, прижимая к груди папку с очередным докладом. День выдался пустой — в здании почти никого не было. Все ушли на торжественное собрание в честь какой-то очередной важной даты. В коридорах царила тишина, только изредка слышались шаги немногих сотрудников, оставшихся на местах.

Максим сидел на деревянной скамье у кабинета Марии, ожидая её возвращения. Секретарши не было — видимо, тоже ушла на торжество. Отопление работало плохо, в коридоре было прохладно. Он поёжился, сильнее запахивая куртку.

Вдруг до него донёсся знакомый голос. Мария говорила по телефону в каком-то из соседних кабинетов, не замечая приоткрытой двери. Речь звучала иначе, чем обычно — мягче, интимнее, с какой-то мурлыкающей интонацией, которую раньше Максиму не доводилось слышать.

— Да, в пятницу, — говорила она. — В Менделеево, как договаривались.

Максим оцепенел, боясь пошевелиться. Менделеево? Подмосковное село, где у бабушки дача?

— Нет, не сможем вместе ехать, — продолжала Мария. — Слишком рискованно. Мой водитель высадит меня на шоссе у поворота, там есть автобусная остановка. Сказала, что еду к тётке в Солнечногорск Нет, не беспокойся, никто не узнает.

Пауза, во время которой он слышал только собственный пульс.

— Конечно, я соскучилась, — тон Марии стал ещё интимнее. — Целую неделю думаю только об этом Да, и об этом тоже — она негромко рассмеялась, и от этого смеха у Максима всё сжалось внутри.

Затем послышались шаги. Он поспешно отвернулся к стенду с объявлениями, уткнувшись взглядом в график сдачи комсомольских взносов.

Мария появилась из-за угла, на ходу поправляя причёску. Щёки разрумянились, на губах играла лёгкая довольная улыбка, которая, впрочем, тут же исчезла. Заметив Максима, она слегка нахмурилась.

— А, Сретенский, — тон мгновенно стал официальным. — Что вы здесь делаете? Разве вы не должны быть на собрании с остальными?

— Я документы принёс, — пробормотал он, протягивая папку. — Мне сказали, что вы будете в кабинете.

— Кто сказал? — поморщилась она. — Хотя неважно. Давайте сюда, посмотрю потом. И идите на собрание, нечего здесь торчать.

Она взяла папку, не взглянув на него, и прошла в свой кабинет. Дверь закрылась с едва слышным щелчком, оставив Максима в полутёмном коридоре.

Он стоял неподвижно ещё долго. В голове крутились обрывки случайно подслушанного разговора. Менделеево. Встреча. Автобусная остановка на шоссе. Пятница. Дачный посёлок, где он каждое лето до двенадцати лет жил с бабушкой, собирал в лесу грибы и купался в мутном пруду.

Какое невероятное совпадение... Или не совпадение?

На негнущихся ногах он выбрался из здания. На улице снова повалил снег, засыпая следы на тротуаре. Максим поднял лицо к небу, позволяя снежинкам таять на коже. Менделеево не могло быть случайностью.

Глава 4. Цепочка

Крик ворвался в сон Максима резко, неожиданно. Он не сразу понял, где находится — сквозь щели в занавеске пробивался серый, тусклый свет декабрьского утра, а за стеной нарастала перебранка, переходя от приглушённого шипения к открытой громкой ссоре. Максим повернулся на спину, натягивая одеяло до подбородка, — ещё один день в квартире, которая давно перестала быть домом, ещё один раунд в бесконечной войне между матерью и отчимом, где он оставался одновременно заложником и поводом для новых столкновений.

Даже будильник не звонил. Слишком рано для занятий в техникуме, но для скандала — подходящее время. Грохот бьющейся посуды заставил вздрогнуть. Максим сел на кровати, потирая глаза. Узкая койка скрипнула под его весом — она досталась от какого-то маминого двоюродного брата вместе с облупленным шкафом и столом на покосившихся ножках.

— Опять за своё! — голос матери звенел тем напряжением, которое появлялось на грани срыва. — Деньги, деньги, всегда только деньги! А что кроме них? Что от тебя ещё в этом доме?

— А что ты хочешь? — отчим говорил тягуче, с интонацией, которая появлялась после нескольких рюмок. — Чтобы я тебе стихи читал? Серенады пел? Деньги — вот что реально. Всё остальное — твои бабские фантазии!

— Ты вообще домой приходишь только поспать и пожрать! Отец из тебя

Пощёчина оборвала фразу. Максим сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Такое случалось не впервые. Обычно после этого мать начинала плакать, а отчим уходил, хлопнув дверью. Через день-два возвращался с шоколадкой или бутылкой дешёвого вина — это называлось «помириться». И всё начиналось заново.

Но сегодня что-то пошло иначе. Вместо рыданий послышался грохот падающей мебели и отборная ругань — мать давала сдачи. Максим замер, прислушиваясь.

— Убери от меня руки! — кричала мать. — Хватит! Я не твоя собственность!

— Зато всё остальное моё! — рычал отчим. — Я здесь работаю как проклятый, а ты Кто тебя кормит? Кто твоему выродку позволяет на шее сидеть?

— Не смей его так называть! Он мой сын!