Изъятые

— Сретенский? — прозвучало из кабинета, с лёгким раздражением. — Вы там уснули, что ли?

Он вскочил так резко, что едва не выронил бумаги, двинулся к двери, переступил порог и остановился.

Кабинет оказался просторнее, чем ожидалось. Широкое окно выходило на площадь, впуская осенний свет. В углу стоял фикус в массивной керамической кадке. На стенах — портреты Ленина и Брежнева, между ними — карта района с разноцветными флажками. На длинной тумбе у перегородки — графин с водой и два стакана.

Но всё это он заметил краем глаза. Взгляд сразу нашёл женщину за письменным столом.

Секретарь райкома комсомола Мария Шлацкая сидела с прямой спиной, и в одной этой осанке было и строгое воспитание, и врождённое самообладание. Ей было около тридцати, но выглядела моложе — может быть, из-за ухоженной кожи и отсутствия тех морщин усталости, которые Максим привык видеть на лицах окружающих женщин. Тёмные волосы, подстриженные под аккуратное каре, не требовали ни шпилек, ни заколок. Тёмно-синее платье строгого кроя подчёркивало фигуру с безупречной точностью — ни одной лишней складки, ни одного случайного сантиметра ткани.

Но главным были черты лица — холодные, с чуть заострённым подбородком, высокими скулами и чётко очерченными губами, которые, казалось, никогда не знали широкой улыбки. Она не была красива в общепринятом смысле — слишком жёсткие линии, слишком ледяные глаза, — но рядом с ней невозможно было оставаться спокойным. В ней чувствовалась власть и полная уверенность в себе, и это действовало сильнее красоты.

— Вы так и будете стоять в дверях? — спросила Мария, и в интонации прозвучало раздражение, будто он уже успел её разочаровать.

— П-простите, — Максим сделал несколько шагов вперёд и остановился напротив стола.

— Сретенский, так? Из библиотечного? — она не смотрела на него, занятая документами.

— Да. То есть, да, Мария Станиславовна. Я принёс отчёты, которые вы просили.

Протянул папку, стараясь, чтобы рука не дрожала. Мария взяла её, не поднимая глаз, и начала перелистывать страницы. Длинные пальцы с коротко подстриженными ногтями без лака двигались стремительно и точно.

Максим стоял, не зная, куда деть руки. Сунуть в карманы — неуважительно, сложить на груди — развязно, оставить опущенными по швам — глупо. В конце концов он сцепил их за спиной, чувствуя, как рубашка прилипает между лопатками.

Шлацкая продолжала просматривать страницы, время от времени хмурясь или приподнимая бровь. Наконец подняла глаза — серые, оценивающие — и Максим невольно отступил на полшага.

— Что это? — Мария слегка приподняла папку.

— Отчёты о проведённых мероприятиях за прошлый квартал и план на следующий, — ответил он, удивившись твёрдости собственного голоса.

— Я вижу, что это отчёты, — в тоне появилось презрение. — Я спрашиваю, что это за почерк? Вы в каком веке живёте? В техникуме печатной машинки нет?

— Есть, но она она сломана, — соврал Максим. На самом деле машинку просто никто не хотел ему доверять.

Мария захлопнула папку.

— Перепиши и принеси завтра. И приведи себя в порядок, — она оглядела его с головы до ног. — Ты представляешь целый техникум. Выглядеть должен соответственно.

Это «ты», произнесённое с холодным превосходством, задело его сильнее любого прямого оскорбления. Лицо Максима залила краска — от шеи до висков. Глаза защипало. Он опустил голову.

— Я я перепишу.

— Всё свободное время будешь проводить здесь, — продолжала она, уже отложив папку и взявшись за другие бумаги. — Совещания по средам и пятницам. Сбор членских взносов каждое первое число месяца. Учёт посещаемости комсомольских собраний. Стенгазета ежемесячно. Работа с трудными подростками. Отчётность, учёт, планирование. Справишься?

Она задала этот вопрос так, будто заранее знала ответ.

— Да, Мария Станиславовна, — ответил Максим, и сам удивился, услышав свой голос. — Я справлюсь.

— Посмотрим, — она снова подняла глаза, и на этот раз в них мелькнуло что-то похожее на любопытство. — Иди. Завтра в это же время. И записи чтобы были напечатаны.

Он кивнул, забрал папку и двинулся к выходу — ноги не слушались. Уже у порога услышал:

— И галстук смени. Этот выглядит так, будто ты украл его у своего деда.

Максим не обернулся. Закрыл за собой дверь, вышел из приёмной под любопытным взглядом секретарши и привалился к стене в пустом коридоре, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Он стоял, прижав папку к себе, пока не выровнялось дыхание.

И здесь, в гулком пространстве райкома, понял — с той ясностью, которая не оставляет места для сомнений: он одержим этой женщиной. Это было не просто влечением, хотя и оно присутствовало — жгучее, болезненное. Это было чем-то другим. Годы отвержения, насмешек и одиночества, вся его жизнь, в которой никто и никогда не смотрел на него всерьёз, — всё это вдруг сосредоточилось в одной точке: в отчаянной тоске по женщине, более недоступной, чем кто-либо из тех, кого он знал.

Максим спускался по лестнице, не замечая окружающих. В голове билось одно: завтра он снова её увидит. Завтра будет шанс — на что? Он и сам не знал. Доказать, что чего-то стоит? Увидеть в её глазах что-то, кроме ледяного презрения?

Домой он вернулся поздно. Провёл весь вечер в районной библиотеке, забившись в дальний угол читального зала: перепечатывал отчёты на старой пишущей машинке, которую библиотекарша — давняя знакомая матери — разрешила ему использовать. Пальцы, непривычные к клавишам, то и дело попадали не на те буквы, и приходилось начинать страницу заново.

Дверь в квартиру не поддавалась — замок заедал. Он с трудом дважды повернул ключ, прежде чем тот наконец щёлкнул. Из кухни сразу донеслись знакомые звуки: звон разбитой тарелки, грубый голос отчима, приглушённые всхлипывания матери. Максим проскользнул в прихожую, осторожно прикрыв за собой дверь. Уже почти миновал кухню, когда оттуда раздалось:

— Забирай своего выродка и проваливай! Сколько можно? Третий десяток пошёл, а он всё в куклы играет!

— Ему восемнадцать, — возразила мать вполголоса. — И он не играет в куклы. Он учится.

— Учится! — отчим громко фыркнул. — Пальцем не пошевелит по дому, только жрёт да спит! А теперь ещё этот его комсомол! Скоро заставят меня его содержать до старости!

Максим не стал слушать дальше. Прошёл мимо кухни в свою комнату, больше похожую на кладовку, отгороженную от остального пространства тонкой, почти картонной дверью. Здесь едва умещались узкая кровать, шаткий шкаф и маленький столик со стопкой книг. Обои, когда-то голубые с белыми цветами, выцвели и местами отошли от стены. Лампочка под потолком была обёрнута газетой, чтобы не слепила, и давала тусклый желтоватый свет.

Он сел на кровать, не раздеваясь, положил рядом папку с отчётами. Плач матери доносился глухо, через перегородку. Следовало пойти на кухню, вмешаться, защитить её. Но от этого стало бы только хуже — выпив, отчим становился жестоким, и однажды, когда Максим попытался заступиться, получил удар в солнечное сплетение.

Он лёг на кровать, не снимая ботинок, и уставился в потолок. Перед глазами стояло лицо Марии — холодное, властное, безупречное. В его воображении она смотрела иначе. Не с презрением, не с раздражением, а с чем-то другим. С уважением? С одобрением? С тем выражением, которое бывает, когда человек оправдывает ожидания?

Он представил: идеально оформленные отчёты на её столе. Её брови, приподнятые от удивления. Голос: «Хорошая работа, Сретенский. Я в тебе не ошиблась». А в ответ — твёрдый тон, спокойный и ровный голос, прямая спина. Как у человека, знающего себе цену.

За перегородкой что-то с грохотом упало, потом раздались тяжёлые шаги отчима, хлопнула входная дверь. Наступила тишина. Только приглушённые всхлипы матери за стеной.

Максим перевернулся на бок, подтянул колени к груди и смежил веки. Сон не приходил. Лицо Марии возвращалось снова и снова. Он уже не думал о похвале за отчёты — теперь в его фантазиях она улыбалась ему, едва заметно, и эта улыбка меняла её черты до неузнаваемости. Будто наяву он видел, как она наклоняется к нему через стол, как её рука случайно касается его руки, как она говорит что-то, предназначенное только для него.

Так он и заснул — не выпуская из рук папку с перепечатанными записями, и ему снилось, что завтра всё будет по-другому.

Глава 2. Восхождение

Красивая женщина в утренней постели — зрелище, перед которым отступает всё остальное. В предутренней полутьме, когда уходящая ночь уступает место первому свету, женское тело — без макияжа, без постороннего взгляда — выглядит почти совершенным. Ресницы едва подрагивают на щеках, дыхание ровное, грудь вздымается в устойчивом ритме. За окнами ещё не проснулся город, слабо светятся огни на горизонте, и только запах духов на подушке напоминает, что в этой квартире, подчинённой холодному порядку, кто-то действительно живёт. Ни отвисших щёк, ни поблекших губ — здесь всё было иным, чем в семьях, где женщина растворяется в детях, быте и тревоге о завтрашнем дне.

Мужчины, побывавшие в этой спальне, уносили с собой лишь воспоминание о свежести белья и неестественной тишине, но никогда — ощущение близости.

Будильник зазвенел, как и каждое утро в жизни Марии Шлацкой. Веки разомкнулись мгновенно, без сонной растерянности — даже во сне она оставалась начеку. Неяркое октябрьское солнце пробивалось сквозь тонкие шторы, обрисовывая контуры спальни — просторной, с дорогой мебелью и полным отсутствием личных вещей.

Мария села на край кровати, провела ладонью по шёлковому покрывалу — тёмно-синему, югославскому. Три года назад выбрала его в специальном магазине для номенклатуры на Кузнецком мосту. Продавщица улыбалась, рассказывая о югославском шёлке, а покупательница считала про себя месяцы, которые потребуются для оплаты. Но ни разу не усомнилась в покупке — это был не предмет быта, а подтверждение достигнутого.

Ноги ощутили прохладу паркета. Встала, потянулась, подошла к окну. С двенадцатого этажа дома на Ленинском проспекте город тонул в дымке — далёкий и неважный. Внизу суетились люди, маленькие и незначительные, спешащие на работу, в магазины, детские сады.

Сорок минут на сборы — ни минутой больше, ни минутой меньше. В ванной, выложенной бледно-голубым кафелем, сначала горячий душ, затем холодный. Привычка, ставшая за годы частью дисциплины. Намылила губку мылом из Праги, методично прошлась по всему телу. Тридцать лет — опасный возраст для женщины в подобном положении: молодость — уже не оправдание для ошибок, поддерживать красоту всё труднее, а конкурентки, вчерашние выпускницы институтов, становятся всё моложе и наглее.

В большом зеркале отражалась фигура — стройная, с высокой грудью и тонкой талией. Обернувшись махровым полотенцем, вернулась в спальню. На стуле висел костюм — сдержанный, тёмно-серый, с юбкой чуть ниже колен. Белая блузка застёгнута до последней пуговицы. Стандарт советской деловой женщины — но на ней всё выглядело дороже, значительнее, властнее.

В маленькой кухне, отделанной светлым пластиком, закипал чайник. Двухкомнатная квартира — непозволительная роскошь для обычного одинокого человека, но для секретаря райкома комсомола с перспективой перехода в партийные структуры — необходимый минимум. Заварила чай, намазала тонкий слой масла на чёрный хлеб, добавила сыр и ела медленно, читая вчерашнюю «Правду», разложив её перед собой на столе.

Сосредоточиться не получалось. В памяти всплыл вчерашний день — сутулая фигура нового комсомольского секретаря из библиотечного техникума по фамилии Сретенский. Быстрый испуганный взгляд, скользнувший по ней и тут же уткнувшийся в пол, дрожащие пальцы, протягивающие неряшливо составленные отчёты. Мария поморщилась: всегда одно и то же — присылают неудачника, который еле связывает два слова, и приходится делать двойную работу, проверяя каждую запятую.

Она принялась за макияж, присев за туалетный столик перед трюмо в золотистой раме. Столик когда-то принадлежал актрисе Малого театра, о чём с придыханием сообщил антиквар, у которого его удалось купить на сэкономленные от загранкомандировок деньги. Пудра, тени, тушь — всё импортное, добытое через знакомых или в спецраспределителях. Наносила выверенными движениями: немного румян на скулы, тонкая стрелка подводки, придающая глубину глазам. Не слишком ярко — партийная эстетика требовала сдержанности, но и не бледно: это выглядело бы признаком слабости.

Расчёсывала волосы медленно, размеренно — сто раз, как советовала статья в журнале «Работница», который читала в детстве, сидя на продавленном диване в родительской гостиной.

Провинциальный городок в двухстах километрах от Москвы, панельная пятиэтажка с облупившейся краской. Четверо на тридцати восьми квадратных метрах — она, младший брат, мать и отец. Тесная кухня с вечно шумящей газовой колонкой, коридор, заставленный банками с огурцами и помидорами, которые мать заготавливала на зиму.

Отец приходил поздно, от него пахло машинным маслом и водкой. Инженер на местном заводе, когда-то подававший надежды, но спившийся от безысходности. Мать работала в заводской бухгалтерии, вечно усталая, с потрескавшимися от бытовой химии ладонями и постоянной головной болью. Каждую лишнюю копейку она складывала в жестяную коробку из-под печенья, прятала за шкафом, шёпотом пересчитывала, думая, что дети не видят.

Маша — тогда все звали её именно так — сидела за кухонным столом и делала уроки под тусклой лампой, пока родители ссорились в соседней комнате. Брат плакал, забившись в угол, а она считала примеры по математике, стараясь не слышать пьяных криков отца и тихих рыданий матери.

— Никогда, — прошептала она однажды ночью, лёжа на раскладушке, — никогда я не буду так жить.

В четырнадцать лет поняла, что красота действует на людей. Учителя ставили оценки выше заслуженных, соседский мальчишка носил её портфель до дома, продавщица в булочной давала свежие булочки из-под прилавка. Это и радовало, и настораживало.

В семнадцать Маша уехала в Москву поступать в институт. Конкурс был огромный, но подготовилась она блестяще — ночи напролёт занималась, отказывая себе в танцах, свиданиях, кино. На экзамены пришла в единственном приличном платье, перешитом из маминого выходного наряда. И поступила — не потому, что была красивой, а потому, что была умной, целеустремлённой и готовой работать на износ.

Мария тряхнула головой, проведя щёткой по волосам в последний, сотый, раз, закрепила короткое каре невидимками над ушами. Отражение в зеркале — холодное и собранное, каким и должно быть у человека на подобной должности. Ничего от провинциальной девочки, считавшей копейки на хлеб.

Надела серьги — скромные, но из настоящего серебра — и встала. Костюм сидел безупречно. Туфли на среднем каблуке — достаточно высоком, чтобы подчеркнуть стройность ног, но не настолько, чтобы выглядеть вызывающе. В прихожей взяла кожаную папку с документами и вышла, тщательно заперев замки.

Внизу ждала служебная «Волга» с водителем. Райком располагался в двадцати минутах езды, но статус обязывал пользоваться служебной машиной. Водитель, молчаливый мужчина средних лет, почтительно склонил голову, открывая дверцу.

Утренние улицы наполнялись транспортом и прохожими. Мария смотрела в окно и думала о том, что большинство из них так и проживёт всю жизнь в привычном укладе — работа, дом, магазинные очереди, коммунальные квартиры. Как её родители, как тысячи других, довольствующихся малым и не мечтающих о большем.

В райкоме было привычно шумно — разговоры, телефонные звонки, аромат кофе из приёмной первого секретаря. Поднялась на третий этаж, коротко поприветствовала секретаршу и прошла в угловой кабинет с видом на площадь и памятник Ленину.

Села за стол, включила настольную лампу — осенняя погода была мрачной, и света из окна не хватало. Телефон зазвонил сразу.

— Шлацкая слушает, — произнесла без малейшей утренней задумчивости.

— Мария Станиславовна, это Новиков из городского комитета. По поводу сводного отчёта о сборе макулатуры

День начался. Один звонок сменялся другим, посетители входили и выходили, принося бумаги на подпись, задавая вопросы, ожидая указаний. Она говорила чётко и по существу, ни одного лишнего слова. Подписывала, просматривала сводки, делала пометки в ежедневнике.

Молоденькая сотрудница, недавно принятая в штат, вошла с папкой и замерла у порога.

— Проходите, не стойте столбом, — бросила Мария, не отрываясь от бумаг.

— М-мария Станиславовна, вот материалы по соцсоревнованию, которые вы просили.

Взяла папку, пробежала глазами первую страницу и нахмурилась.

— Перепечатайте. Три опечатки на первой странице. И используйте официальный бланк, а не обычную бумагу.

Девушка торопливо кивнула, покраснев, и поспешила к выходу.

— И причёску поправьте, — добавила начальница вслед. — Вы работаете в райкоме, а не в парикмахерской.

Когда створка за сотрудницей захлопнулась, Мария откинулась на спинку кресла и прикрыла веки.

Общежитие института. Шесть кроватей в комнате, вечно занятый туалет в конце коридора, очередь к плите на общей кухне. Холод зимой, когда батареи едва теплились, и духота летом, когда открытые окна не спасали от жары.

Она подрабатывала уборщицей по вечерам, а по ночам учила конспекты, сидя в кровати с фонариком под одеялом, чтобы не мешать соседкам. Стипендии хватало на хлеб и молоко, иногда — на сыр. О новых сапогах или платье можно было только мечтать.

На втором курсе заметила, что секретарь комсомольской организации факультета, Игорь Соколов, смотрит на неё иначе, чем остальные — не с грубым вожделением, а оценивающе, с холодным и расчётливым вниманием.

Подошёл после собрания, предложил проводить до общежития. Потом были встречи в библиотеке, разговоры о политике, о будущем страны, о карьере в партийных структурах. Игорь был старше, заканчивал аспирантуру и имел связи в горкоме.

— У тебя большое будущее, Маша, — сказал он однажды, когда они сидели в кафе-мороженом на Арбате. — Ты умна, красива, и главное — у тебя есть характер. Таким, как ты, открыты все двери.

— Не все, — возразила она, думая о том, как накануне отказалась от приглашения однокурсниц в ресторан, потому что не было ни подходящего платья, ни денег на ужин.

— Все, — настаивал он, накрывая её ладонь своей. — Просто нужно знать правила игры.

В следующую субботу они пошли в ресторан «Прага». Игорь заказал коньяк, шампанское, блюда, которых она никогда раньше не пробовала. Говорил о своих связях, о перспективах, о том, как важно иметь покровителя в начале пути.

После ресторана привёз к себе — отдельное жильё, подарок родителей-профессоров. В прихожей достал из кармана пиджака маленькую коробочку.

— Это тебе, — сказал, протягивая флакон французских духов.

Мария смотрела на подарок и понимала — это не жест симпатии, а предложение сделки. Духи пахли терпко и незнакомо, и этот аромат ей понравился.

В ту ночь она сделала выбор. Без сожалений, без романтических иллюзий. Чистый расчёт: молодость и красота в обмен на его связи и возможности. Игорь был первым — но далеко не последним.

Через три месяца Маша получила должность в комсомольском комитете института. Через год перешла в райком. Игорь Соколов остался в прошлом — его сменил заместитель председателя исполкома района, человек влиятельный, но женатый, что делало их отношения одновременно более скрытными, но и более выгодными...

Телефонный звонок вернул Марию в настоящее. Сняла трубку, выслушала сообщение о предстоящем заседании и сделала пометку в ежедневнике.

Ближе к полудню она открыла ящик стола и достала подшивку с надписью «Библиотечный техникум». Внутри — документы за последний квартал: планы мероприятий, сводки о проведённой работе, списки комсомольского актива.

Просмотрела бумаги, кривясь от небрежных формулировок и очевидных ошибок. Предыдущий секретарь комсомольской организации техникума, похоже, относилась к обязанностям без особого рвения. А теперь на её место назначили этого как его Сретенского. По лицу видно — из тех, кто боится собственной тени.

Впрочем, может, оно и к лучшему. Такие тихони обычно исполнительны до фанатизма. Главное — сразу задать тон, показать, кто здесь решает. Вчера, кажется, он всё понял.

Мария собрала документы обратно в подшивку. После обеда предстояла поездка в техникум — плановая проверка комсомольской работы. Представила серые стены, книжную пыль и запах мастики для пола, молчаливых девушек в одинаковых платьях с белыми воротничками.

И его — нового секретаря комсомольской организации, который вчера провожал её растерянным взором провинившегося школьника. Что ж, посмотрим, как он справился с заданием. Впрочем, она не питала особых иллюзий. Такие, как Сретенский, редко оправдывают даже скромные ожидания.

Чёрная «Волга» притормозила у обшарпанного крыльца техникума. Мария поправила воротничок блузки, оглядела серое здание — на фоне октябрьского неба оно казалось ещё более унылым. Водитель поспешил распахнуть дверцу, и каблуки секретаря райкома комсомола звонко застучали по асфальту.

Всякий раз, посещая подобные учреждения, Мария испытывала раздражение и превосходство одновременно. Техникум напоминал о том, чем она могла бы стать — рядовым специалистом с зарплатой в сто двадцать рублей, стоящей после работы в очередях за колбасой и мечтающей о югославских сапогах. Осознание этого заставляло выпрямлять спину ещё сильнее, а походку делало ещё увереннее.

Несколько студенток у входа мгновенно замолчали при появлении гостьи. Мария уловила настороженные переглядывания, суетливое одёргивание форменных платьев, неловкие попытки пригладить волосы. Прошла мимо, не задерживаясь.

— Мария Станиславовна, добро пожаловать! — навстречу спешила директор техникума Анна Николаевна, женщина в массивных очках и с небрежно собранными на затылке волосами. — Мы уже всё подготовили, актовый зал ждёт.

— Надеюсь, на этот раз без накладок, — последовал сухой ответ, без замедления шага.

— Конечно-конечно, всё будет как положено, — директриса семенила рядом, пытаясь подстроиться под уверенный шаг гостьи. — А наш новый секретарь подготовил доклад, как вы просили

— Посмотрим, — оборвала Мария.

Они шли по коридору, вдоль висящих на стене стендов с газетными вырезками и фотографиями отличников учёбы. В воздухе стоял дух хлорки и старых книг, смешанный с запахом дешёвой косметики и стираных форменных платьев. Думалось лишь о том, сколько времени придётся здесь провести.

Студенты расступались, притихая, провожая посетительницу взглядами с настороженным любопытством — как человека из другого, недоступного им мира.

Актовый зал был заполнен до отказа. Ряды деревянных стульев с потёртой зелёной обивкой, портрет Ленина над сценой, пыльные кумачовые знамёна по углам. Когда Мария вошла, зал поднялся. Коротко кивнув, она прошла на сцену, к длинному столу, покрытому красным сукном.

— Товарищи, прошу садиться, — произнесла в микрофон. Усиленный древней аппаратурой, голос прозвучал с металлическим эхом. — Сегодня мы проводим плановую проверку работы комсомольской организации библиотечного техникума.

Когда зрение привыкло к освещению, разглядела лица в первых рядах. Девушки в одинаковых тёмно-синих платьях с белыми воротничками, несколько юношей, выглядящих чужеродно в этом женском мире, преподаватели с выражением вынужденного внимания на лицах.

— За последний квартал ваша организация показала неудовлетворительные результаты по сбору членских взносов, — продолжала Мария, перекладывая документы на красном сукне. — План по сдаче макулатуры выполнен лишь на шестьдесят процентов. Участие в районных мероприятиях — минимальное. Я хотела бы услышать объяснения новоизбранного секретаря комсомольской организации.

Подняла взор от бумаг и обвела зал:

— Товарищ Сретенский, прошу вас к трибуне.

В зале наступила тишина, нарушаемая лишь скрипом стула и неловкими шагами. Мария наблюдала, как из третьего ряда поднялся долговязый юноша и начал протискиваться между сидящими. Кто-то хихикнул, кто-то демонстративно подвинулся, освобождая проход. Сретенский втягивал голову в плечи и не отрывал взора от собственных ботинок.

Мария изучала его, пока он поднимался на сцену, спотыкаясь о ступеньку. Невыразительное лицо с бледной кожей, усыпанной красными пятнами — то ли прыщи, то ли нервная сыпь. Нечёсаные вихры. Мятый пиджак с чужого плеча, болтающийся на худой фигуре. Неопределённого цвета галстук, про который вчера было сказано, что он выглядит так, будто украден у деда.

Очередной неудачник, каких она повидала десятки. Тихий, запуганный, неспособный связать двух слов. На такие должности всегда попадали те, кто не мог отказаться, — кого выбирали именно затем, чтобы никому не мешал.

Сретенский встал за трибуну, сжимая в руках листы. Пальцы дрожали, бумага тряслась. Открыл рот, но не произнёс ни звука, облизнул пересохшие губы и попробовал снова.