Изъятые

— Может быть?.. — неуверенно спросил, показывая бутылку.

К его удивлению, Мария без колебаний кивнула. Максим налил прозрачную жидкость в две хрустальные рюмки и поставил одну перед ней. Мария взяла, одним движением опрокинула, даже не поморщившись, и аккуратно вернула пустой стаканчик на стол. Потом наконец расстегнула верхнюю пуговицу пальто.

— Ещё, — сказала, и это прозвучало почти как приказ.

Максим подчинился. Вторую она выпила медленнее. По щекам разлился слабый румянец, в глазах появился блеск. Протянула рюмку снова, и он снова наполнил.

Бутылка звякала о хрусталь. Рюмка — вдох — выдох — рюмка. Водка обжигала горло и растекалась теплом по телу, но не могла заполнить тишину между ними. После третьей Мария вздохнула и расстегнула все пуговицы. После четвёртой — сбросила пальто совсем, небрежно кинув на спинку стула. Пятая оставила влажный след на нижней губе, который она медленно стёрла пальцем. Расстегнула верхнюю пуговицу блузки — сделалось душно.

— Знаешь, Сретенский, — произнесла она тоном, который стал ниже и глубже, чем тот, которым отчитывала его в райкоме, — иногда я думаю, что всё это — одна большая ошибка.

— Что именно? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Вся эта — она сделала широкий жест рукой, — карьера. Райком. Должности. Перспективы. Вечная гонка.

Замолчала, уставившись в пустую рюмку. Максим снова налил. С каждой минутой Мария всё меньше напоминала ту женщину из райкома — наружу проступал живой, уставший, горький человек.

— Мне было семнадцать, когда я поклялась себе, что никогда не буду жить, как моя мать, — продолжила она после паузы. — Она жила... вот так же... — Мария сделала жест рукой, обводя бедную обстановку дачной комнаты. — В тесной квартире, с мужем-алкоголиком и без копейки за душой. Я думала, что есть другой путь. И я нашла его. Но знаешь, что самое смешное?

Она подняла глаза, и Максим увидел в них слёзы — непролитые, застывшие, от которых взор стал неподвижным.

— Что? — произнёс он шёпотом.

— Этот путь ведёт в никуда. Нет никакой разницы между девочкой из провинции, мечтающей о красивой жизни, и секретарём райкома с отдельной квартирой. Та же пустота внутри.

Максим не верил тому, что слышит. Женщина, всегда казавшаяся ему воплощением силы и уверенности, на его глазах становилась обычным человеком — уязвимым, сомневающимся, способным на слабость.

Бутылка пустела, и разговор становился откровеннее. Мария рассказывала о своих амбициях и неудачах, не вдаваясь в детали, но раскрываясь больше, чем хотелось бы. Говорила о высокопоставленных любовниках, о женщинах-соперницах, об интригах в коридорах власти. В её словах сквозила усталость человека, который слишком долго играл роль.

Максим, осмелев от водки и неожиданной откровенности своей гостьи, достал вторую бутылку, когда первая опустела. Мария, не колеблясь, протянула рюмку. Он наполнил обе до краёв, и они выпили, не чокаясь. Максим вытащил из ящика стола пачку фотографий и стал перебирать снимки. Речь его, обычно придушенная в райкоме, здесь звучала ровнее и увереннее — когда говорил о Платонове, чьи книги стояли на полке в подвале, о детских днях на этой даче, о том, как бабушка учила его слушать тишину леса. Он замолчал на полуслове, когда разговор коснулся причины, приведшей его на дачу — не хотел говорить о вчерашней ссоре с отчимом.

Мария слушала, иногда кивая, иногда задавая вопросы — неожиданно точные и проницательные. Алкоголь стёр границы между ними, теперь за столом сидели не начальница и подчинённый, а двое, случайно встретившиеся в зимней ночи.

— Поздно, — произнесла наконец Мария, бросив взор на старые ходики на стене. — Мне нужно прилечь.

Встала из-за стола, пошатнувшись. Водка подействовала сильнее, чем она рассчитывала. Максим тоже поднялся, готовый поддержать.

— В той комнате есть кровать, — указал на спальню. — А я лягу здесь, на диване.

Мария кивнула и направилась к проёму, но двинулась не в ту сторону. Вместо спальни, спотыкаясь, свернула на кухню, где под ковриком был открытый люк в подвал — Максим не закрыл его, когда поднимался, лишь накинул отвёрнутый коврик. Он хотел остановить её — не успел, реакция была замедленной. Нога Марии ступила в пустоту, и она с испуганным криком провалилась вниз.

Грохот падения и поток отборных ругательств заставили Максима броситься к люку. От испуга он мигом протрезвел.

— Мария Станиславовна! — крикнул, заглядывая вниз. — Вы целы?

Она лежала на полу подвала, морщась от боли и потирая лодыжку. В свете, падавшем сверху, её лицо было бледным, но решительным.

— Твою мать, Сретенский! — процедила сквозь зубы. — Ты не мог предупредить?

— Извините, я не успел — Максим уже спускался по лестнице, пропуская ступеньки. — Вы сильно ударились?

— Жить буду, — отрезала Мария, пытаясь подняться. — Подвернула ногу, но ничего серьёзного.

Максим помог ей встать, и она, опираясь на его плечо, огляделась. Взор скользил по полкам с книгами, по фотооборудованию на столе, по дивану в углу. В подвале царил порядок, непохожий на верхние комнаты дачи. Здесь чувствовалось, что каждая вещь на своём месте.

— Так вот где ты прячешься, — пробормотала Мария с непонятной интонацией.

Сделала шаг и поморщилась от боли в лодыжке. Подниматься по крутой лестнице наверх, казалось, было невозможно.

— Я могу лечь здесь, — кивнула на диван. — Слишком много водки И слишком много лестниц для одного вечера.

Максим кивнул и помог ей добраться до дивана. Мария тяжело опустилась, откинулась на подушки и закрыла глаза. Черты смягчились, напряжение отпустило. Без привычной строгости и выверенной маски она выглядела моложе, уязвимее и — Максим едва осмелился признаться себе — ещё красивее.

Он стоял рядом, не зная, что делать. Уйти? Остаться? Накрыть её пледом? Каждое действие представлялось неуместным, каждое бездействие — пренебрежением.

Скоро дыхание Марии стало ровным и глубоким — она уснула, измученная холодом, алкоголем и разочарованиями этого дня. Максим неслышно отошёл к столу, сел в кресло и замер, не в силах отвести взор от лица, которое столько раз рисовал по памяти и которое сейчас, в безмолвии подвала, было беззащитным и по-настоящему живым.

Глава 5. Точка невозврата

Жёлтый свет настольной лампы падал на лицо спящей Марии, смягчая строгие черты. В полумраке подвала они казались почти детскими — ресницы отбрасывали длинные тени на щёки, губы слегка приоткрылись, дыхание было ровным и глубоким. Максим сидел в кресле напротив дивана, не отводя взгляда от женщины, которую прежде видел только в строгих костюмах, с безупречной причёской и холодным прищуром глаз. Сейчас, с растрёпанными волосами и без привычной отстранённости, она казалась совсем другой — уязвимой, доступной, настоящей.

Он смотрел на неё, и в памяти всплывали другие картины: Мария в кабинете райкома, поджимающая губы при виде ошибки в отчёте. Мария, произносящая его фамилию с той особой интонацией, от которой хотелось провалиться сквозь землю. Мария, морщащая нос от запаха его дешёвого одеколона. Каждое воспоминание было пропитано унижением, которое он глотал безмолвно, потупив взгляд, сжавшись внутренне.

«Какой же вы неумёха, Сретенский!» — звучал в памяти её голос, когда он не мог открыть окно в кабинете.

«Это называется отчёт?» — спрашивала она, брезгливо перелистывая страницы, над которыми он просидел всю ночь.

Он вспомнил, как, приехав в техникум, она обронила, проходя мимо: «Мы что, принимаем в комсомольские секретари кого попало?» Слова не предназначались ему, но он услышал, и они засели в памяти навсегда.

Водка, выпитая за вечер, туманила рассудок, но странным образом обостряла чувства. Стыд и страх, вечные спутники всех встреч с Марией, отступили, уступив место чему-то другому — тёмному, горячему, настойчивому. Желание поднималось изнутри, размывая все преграды, все условности и запреты, выстроенные годами.

Максим встал с кресла и шагнул к дивану. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук должен разбудить спящую. Ещё шаг. И ещё один. Теперь он стоял рядом, глядя сверху вниз на ту, ради которой ездил в райком снова и снова.

Опустился на колени. Ладонь поднялась и зависла в воздухе. Палец коснулся щеки Марии — тёплой, живой. Она не проснулась, лишь повернула голову, подставляя щёку прикосновению.

Максим наклонился ниже. Запах духов, смешанный с водочным, дурманил сильнее любого алкоголя. Их лица были так близко, что он ощущал её дыхание на своих губах. Мгновение — и он преодолел последние миллиметры, коснувшись губами её губ.

Первое прикосновение было почти невесомым — лёгкое касание, едва ощутимое. Но когда она не проснулась, не оттолкнула, его смелость возросла. Следующее прикосновение было уже настойчивее — прижался сильнее, чувствуя податливость и мягкость её губ. Взял нижнюю губу в рот, слегка прикусил — и ощутил упругое сопротивление. Лёгкий привкус вишнёвой помады остался на его собственных губах сладковатым следом.

Мария пошевелилась, но не проснулась. Веки дрогнули и остались закрытыми. Лишь вдохи участились — тело реагировало на прикосновения, пока разум оставался в плену сна.

Пальцы Максима дрожали, когда он потянулся к пуговицам блузки — тёмно-синей, шёлковой, явно импортной. Таких не продавали в обычных магазинах — их привозили из загранкомандировок или доставали в спецраспределителях. Первая пуговица поддалась не сразу — непослушные от волнения и выпитого пальцы никак не могли справиться с маленьким перламутровым кружочком. Наконец она расстегнулась, открыв полоску кожи и кружевной край бюстгальтера.

Вторая. Третья. С каждой расстёгнутой пуговицей сердце билось всё чаще. Четвёртая. Пятая. Шёлк распахнулся, открывая белый бюстгальтер с маленьким бантиком между чашечками. Такое бельё он видел только в журналах, которые тайком передавали из рук в руки.

Просунув спящей руку под спину, он немного приподнял её, чтобы стянуть блузку полностью. Голова Марии безвольно откинулась, волосы упали на подушку. Максим аккуратно опустил её назад и положил блузку на край дивана.

Юбка — тёмно-серая, узкая, с высокой талией — была следующей. Молния сбоку поддалась легко. Он потянул юбку вниз, обнажая стройные ноги в капроновых колготках. Ноги были красивые — длинные, с изящными лодыжками, хотя правая слегка припухла после падения.

Колготки он снимал с особой осторожностью, боясь порвать. Медленно скатывал капрон, открывая сантиметр за сантиметром гладкую поверхность бёдер, колен, икр. Мария во сне пошевелила ногой, и Максим замер. Но она лишь вздохнула и повернула голову.

Теперь она лежала перед ним почти обнажённая — в одном белье, резко выделявшемся на тёмной обивке дивана. Бюстгальтер подчёркивал высокую грудь, а трусики — белые, кружевные — едва прикрывали низ живота.

Максим никогда не видел женщину в таком белье. Весь его опыт ограничивался торопливыми, неловкими сближениями в темноте общежития или на скрипучем диване чьей-то пустой квартиры. Там не было времени разглядывать, изучать. Там было только спешное желание и такое же спешное разочарование.

Он расстегнул застёжку бюстгальтера, и грудь освободилась. Соски — тёмно-розовые, напрягшиеся от прохлады подвала — выделялись на бледной коже. Максим провёл по одному из них пальцем, и тот затвердел ещё сильнее.

Его ладони накрыли её грудь — прохладные пальцы на тёплом теле создавали контраст, от которого по телу Марии пробежала дрожь. Наклонившись, он вдохнул запах кожи — тот же аромат дорогих духов и что-то неуловимо женское, прежде чем губами нашёл напрягшийся сосок.

Последнее — трусики — далось сложнее всего. Не потому, что их было трудно снять, а потому, что это был последний рубеж перед полным обладанием женщиной, которую он боготворил и ненавидел одновременно. Медленно потянул ткань вниз, и она сошла по бёдрам, открывая треугольник тёмных волос.

Мария лежала перед ним обнажённая — тёплая и живая. Максим смотрел на неё, не веря собственным глазам. Эта женщина, недоступная, высокомерная секретарь райкома, сейчас была в его власти — беззащитная, открытая.

Он торопливо расстегнул собственные брюки. Пальцы не слушались от нетерпения и страха одновременно. Неловко пристроился между её ног, раздвигая колени, и почувствовал жар тела.

Первое соединение было осторожным — боялся причинить ей боль, боялся, что она проснётся. Но Мария лишь вздохнула во сне, и тело податливо приняло его. Максим начал двигаться — сначала медленно, потом всё быстрее, уже не думая ни о чём.

Дыхание становилось всё более рваным, движения — всё более резкими. В ушах шумело, перед глазами плыли красные круги. Это было не похоже ни на что из прежнего. Это было обладание, власть, реванш за все унижения.

Удовольствие нарастало, становясь почти невыносимым, и когда оно достигло пика, Максим не сдержал громкий стон, выгнувшись всем телом.

В этот момент Мария открыла глаза.

Секунда непонимания — затуманенный взгляд, попытка осознать, где она и что происходит. Потом — узнавание. И следом — вопль.

— Что что ты делаешь?! — голос был хриплым от сна и водки.

Максим застыл, всё ещё находясь в ней. Лицо, мокрое от пота, исказилось от ужаса.

— Я я — он не мог выдавить из себя ни слова.

Мария резко села, оттолкнув его с такой силой, что он рухнул на пол. Её зрачки расширились от шока и ярости.

— Ты ты — она задыхалась от гнева. — Ты понимаешь, что натворил?!

Схватила подушку, прикрывая наготу, и вскочила с дивана.

— Тебя посадят! — надрывалась она, хватая с пола свои вещи. — Я тебя уничтожу! Ты — никто! Понимаешь? Никто!

Замахнулась и ударила его по щеке — сильно, наотмашь. Потом ещё раз, и ещё. Ногти оставили кровавые полосы на скуле.

— Сука! Ничтожество! — её голос срывался на визг. — Ты труп! Ты понимаешь это? Труп!

Максим пятился назад, к ступеням. Всё, что произошло, вдруг предстало перед ним в ином свете — не страстный порыв, не акт любви, а изнасилование. Преступление, за которое дают сроки, ломающие жизни.

Он повернулся и бросился к лестнице, буквально взлетев наверх, перепрыгивая через ступеньки. Мариякинулась за ним, но подвёрнутая нога подвела. Она вскрикнула от боли и рухнула на колени.

— Стой! — крикнула яростно. — Не смей уходить! Вернись сюда немедленно!

Но Максим уже был наверху. Одним движением захлопнул тяжёлый люк и задвинул засов. Металл лязгнул коротко и окончательно.

Снизу долетали удары и вопли. Мария кое-как сумела подняться по лестнице и теперь колотила в крышку кулаками, требуя выпустить её. Приглушённые толстой древесиной слова едва пробивались наверх.

— Выпусти меня! Слышишь? Я тебя уничтожу! От тебя ничего не останется!

Максим стоял над закрытым люком, тяжело дыша. Ноги подкашивались. Хмель выветрился окончательно, оставив после себя только мутную головную боль и осознание непоправимого.

Он рухнул на колени прямо на кухонный линолеум. Снизу, из-под пола, продолжал пробиваться приглушённый голос Марии, полный ярости, которую не могли заглушить ни доски, ни запор. Но он его уже почти не слышал. Живот скрутила тошнота — не от водки, а от осознания того, что, захлопнув крышку, он не закончил кошмар, а лишь начал его.

Обхватив колени, юноша сжался в комок на полу и начал раскачиваться. Внутренности свело, рот наполнился горькой слюной, но рвота не наступала, пустой желудок только скручивали мучительные спазмы, один за другим, без облегчения.

— Ты труп, Сретенский! — слышалось снизу. — Я знаю всех в КГБ! Тебя найдут даже на Чукотке!

По его щекам текли слёзы, лоб покрылся холодным потом. Восемнадцать лет. Всего восемнадцать, а он уже совершил два тяжких преступления — изнасилование и похищение. Статья 117, часть вторая — от трёх до семи лет. Статья 126 — от трёх до десяти. Он помнил эти цифры из лекций по советскому праву, которые вела в техникуме Антонина Сергеевна. Тогда эти знания казались абстрактными, не имеющими никакого отношения к его жизни.

— Десять лет, — прошептал он. — Десять лет лагерей.

Попытался ухватиться за край стола, чтобы подняться, но пальцы соскальзывали, руки обессилели. С третьей попытки всё же выпрямился. Колени подгибались, пол качался. Вопли снизу стали тише — Мария охрипла или собирала силы для нового натиска. Он оперся на стол ладонями, низко опустив голову.

— Что я наделал?.. — пробормотал, не узнавая собственного голоса.

Посмотрел на засов. Нужно отодвинуть его, выпустить её, принять последствия. Это — единственный выход. Он шагнул к люку и остановился, глядя на железную планку. Снизу всё ещё долетал голос Марии — более тихий, но не менее яростный.

— Как только я выйду отсюда, — тон был глухим, но отчётливым, — лично прослежу, чтобы тебя опустили в первый же день в зоне. Знаешь, что там делают с насильниками? Тебя будут драть все, кому не лень, а потом перережут горло в душевой!

Ладонь Максима, уже протянутая к засову, замерла. Холодный пот струился по спине, футболка промокла насквозь. Он попятился от крышки подвала, споткнулся и чуть не упал.

— Я знаю, что ты там! — выкрикнула Мария, и в её интонации появилось что-то новое — не только гнев, но и расчёт. — Думаешь, тебе это сойдёт с рук? У меня связи во всех органах! Тебя даже судить не будут — просто найдут с перерезанными венами в ванной. Самоубийство на почве душевного расстройства. И никто не усомнится!

Максим продолжал пятиться, пока не упёрся спиной в стену. Медленно сполз по ней, обхватил голову ладонями и замер.

Следующие дни слились в один непрекращающийся кошмар. Он почти не спал — отключался урывками, сидя на стуле, прислонившись к перегородке. Еда не лезла в горло. Он осунулся, скулы заострились, под глазами залегли глубокие тени. Временами казалось, что всё это происходит не с ним, а с кем-то другим.

Крики Марии то затихали, то возобновлялись. Иногда она умоляла выпустить её, иногда угрожала, иногда просто плакала. От её слёз Максиму становилось хуже, чем от угроз. Но он не открывал крышку — не мог заставить себя. И с каждым днём выпустить её становилось всё страшнее. Сегодня его ждала тюрьма за изнасилование, завтра — за похищение, а послезавтра — за убийство, если она умрёт там, внизу, без воды и пищи.

На третий день он снова подошёл к люку. Голос Марии к тому времени ослаб — она уже не надрывалась, а хрипло бормотала проклятия, перемежая их обещаниями. Максим опустился на колени у проёма, почти касаясь засова.

— Сретенский, — просочилось снизу, — если ты сейчас же не откроешь, я клянусь, что все узнают, что ты шпион. Да-да, шпион! У меня есть доказательства. Тебя не просто посадят — тебя расстреляют. Мой дядя — полковник КГБ. Он лично займётся твоим делом.

Максим отдёрнул ладонь. КГБ! Расстрел. Он никогда не интересовался политикой, не говорил ничего предосудительного, но это не имело значения. Если она действительно имела такие связи — ему конец. Несколько дней в камере, короткий суд и подвал на Лубянке. Никто никогда не узнает, что с ним стало.

Он отполз подальше от люка и сел у окна, глядя на заснеженный двор. Если выпустить её — его ждала тюрьма или смерть. Если не выпускать — смерть ей, а ему — расстрельная статья. Выхода не было.

К вечеру четвёртого дня Мария замолчала совсем. Из-под пола просачивались только слабые стоны — всё реже, всё глуше. Максим понял, что если не даст ей воды и пищи, к утру у него на руках будет труп. Эта мысль подняла его с кровати, на которой он лежал не шевелясь.

Приготовил немного снеди — разогрел банку тушёнки, отварил картошку, отрезал кусок чёрного хлеба. Налил в бутылку воды из колодца. Всё это делал не думая, руки работали отдельно от сознания.

С тарелкой и бутылкой подошёл к люку. Засов поддался с трудом — металл был покрыт ржавчиной от подвальной сырости. Крышка поднялась с протяжным скрипом. Тяжёлый запах — пота, немытого тела и чего-то ещё, неопределимого — ударил в ноздри. Максим зажмурился, потом медленно разомкнул веки.

Мария сидела на полу у дальней стены, обхватив колени. Её волосы, всегда безупречно уложенные, висели сальными прядями. Блузка, которую она успела натянуть, была помята и испачкана. Покрасневшие от слёз глаза смотрели на него с такой ненавистью, что Максим невольно отшатнулся.

— Пришёл добивать? — хрипло спросила она, не делая попытки подняться.

— Я я принёс поесть, — пробормотал он, не поднимая взгляда.

— Чтобы я не сдохла раньше времени? — в тоне звучала горечь. — Боишься, что труп найдут?

Он промолчал. Спустился по ступеням и поставил тарелку и бутылку на пол, ближе к ней. Затем попятился обратно, по-прежнему не глядя на пленницу.

— Смотри мне в глаза, — потребовала она. — Если у тебя хватило смелости сделать то, что ты сделал, найди в себе силы посмотреть мне в лицо.

Но он не мог. Физически не мог заставить себя. Отступив ещё на шаг, развернулся и быстро поднялся наверх. Тяжёлая створка упала на место, щёлкнул запор.

В тот вечер, проходя мимо тёмного окна, Максим взглянул на своё отражение и отпрянул. В тусклом стекле увидел не себя, а кого-то чужого — осунувшегося, с диким выражением и незнакомыми чертами. Этот человек в отражении пугал его больше, чем все угрозы Марии. Этот человек был способен на то, что совершил Максим, — и мог сделать ещё хуже.

С тех пор он избегал окон и зеркал. Проходя мимо, отворачивался или закрывал глаза.

Ярость распирала Марию изнутри. Она колотила по крышке кулаками, не чувствуя боли от ударов о твёрдую древесину, не замечая, как кожа на костяшках лопается, оставляя кровавые следы на дереве. Вопль за воплем вырывался из горла — угрозы, проклятия, обещания расправы. Надрывалась до хрипоты, до рези в связках, но крышка оставалась закрытой, а Сретенский не отзывался наверху.

— Статья сто семнадцать! — хрипела она, обращаясь к безмолвной створке. — От трёх до семи лет лишения свободы! А с квалифицирующими признаками — до десяти! Плюс похищение человека! Ты понимаешь, что тебе светит, Сретенский?

Остановилась, переводя дыхание. Опустила взор на свои ладони. Костяшки были разбиты, кожа содрана, кровь сочилась из ранок, но телесная мука не могла сравниться с унижением от собственной беспомощности. Она, Мария Шлацкая, секретарь райкома комсомола, человек, привыкший управлять ситуацией, отдавать приказы, решать чужие судьбы, — сейчас была заперта в подвале, на заброшенной даче, в захолустном дачном посёлке.

Спустилась со ступеней, прихрамывая. Лодыжка, повреждённая при падении, опухла ещё сильнее и пульсировала тупой ноющей болью при каждом шаге. Она доковыляла до дивана и тяжело опустилась на него, поджав больную ногу. Ярость постепенно уступала место холодной, расчётливой злобе.

— Я выберусь отсюда, — прошептала, глядя на тёмную крышку подвала наверху. — А ты сгниёшь в лагерях, Сретенский. Клянусь!

Первые часы она надрывалась — бессильно, отчаянно, пытаясь докричаться до него. Но постепенно начала осознавать, что воплями ничего не добиться. Нужна стратегия. Нужен план. Как в работе — чёткий, продуманный, поэтапный.

Когда ярость немного улеглась, она принялась методично исследовать подвал. Простукивала стены, ползала на коленях по холодному цементному полу, ощупывая каждую трещину, каждую неровность. Пальцы скользили по шероховатому бетону, ногти ломались о неровности цемента. Измеряла на глаз расстояние между полками и потолком, шагами — между столом и перегородками — всё с единственной мыслью: найти выход.

Помещение было оборудовано как фотолаборатория и рабочий кабинет одновременно. Вдоль одной стены тянулись книжные полки, плотно заставленные книгами — много Платонова, Булгаков, Ахматова, ещё какие-то незнакомые ей авторы. Напротив висел самодельный стенд с фотографиями — природа, какие-то люди, городские пейзажи. На столе — увеличитель, ванночки для проявки, химикаты в бутылках. Здесь было чьё-то обжитое убежище, обустроенное с терпением и тщательностью.

Она ощупала каждую поверхность, изучила до последнего шва. Бетон был сплошным — ни единого просвета, ни малейшей щели. Погреб был герметичен. Люк наверху оставался единственным путём наружу.

Вернулась к проёму, осмотрела петли, доски были толстыми, запор располагался снаружи. Конструкция выглядела неприступно. Даже с инструментами сорвать петли было бы непросто. А у неё не было ничего, кроме собственных ладоней.

Мария села на диван. Она отказывалась поддаваться отчаянию. Выход должен быть. Она всегда находила решения. Всегда. В этом была её сила — в способности анализировать ситуацию и находить оптимальный ход.

На четвёртые сутки услышала шаги наверху. Тяжёлые, неуверенные. К тому времени она сидела на полу у дальней стены, обхватив колени, глядя перед собой пустым взглядом. Сретенский всё же открыл люк — принёс немного еды и воду, которую она выпила почти всю, жажда мучила её сильнее всего. Мария пыталась что-то говорить ему, но он быстро поставил принесённое у подножия лестницы и ретировался.