Изъятые

— Т-товарищи, — наконец выдавил он, и сорвавшийся фальцет вызвал приглушённое хихиканье в зале. — Я мы то есть, комсомольская организация нашего техникума

Мария смотрела на него безо всякого выражения. Вчера в райкоме он был таким же — бормотал что-то невнятное, едва мог назвать своё имя. Сегодня, похоже, превзошёл сам себя.

— Товарищ Сретенский, — прервала она его мучения, — вы подготовили доклад о работе организации?

— Д-да, Мария Станиславовна, — он протянул несколько листов, отпечатанных на машинке.

Пробежав документ глазами, она сразу обнаружила россыпь опечаток и стилистических ляпов. Цифры не сходились, даты мероприятий противоречили друг другу. Похоже, парень перепечатывал страницы второпях, исправляя вчерашние промахи и добавляя новые.

— И это всё, что вы подготовили? — спросила, подняв на него прямой, немигающий взор.

— Н-нет, у меня есть ещё — Максим лихорадочно зашарил по карманам, но ничего не нашёл. — Кажется, я забыл вторую часть

По залу прокатились смешки. Мария видела, как краснеет его физиономия — пятна проступали неровно, расползаясь по бледной коже. На лбу выступил пот, стекая к вискам.

— Вы понимаете, что это значит? — продолжила она ровным тоном. — Это значит, что вы не готовы к работе, которую вам доверили ваши товарищи.

— Я старался, — пробормотал он так тихо, что слова едва долетели до неё.

— Старания недостаточно. Нужны результаты, — Мария повернулась к залу. — Товарищи, вот ваш секретарь. Человек, который представляет вашу комсомольскую ячейку в районном комитете, который должен отстаивать ваши интересы, организовывать работу, быть примером для всех.

Она выдержала паузу.

— Что ж, у меня создаётся впечатление, что комсомольская организация техникума нуждается в серьёзной перестройке работы. Товарищ Сретенский, вы лично отвечаете за исправление ситуации. Через месяц я жду полный доклад, и он должен быть безупречным. В противном случае придётся ставить вопрос о вашем соответствии должности.

Сретенский стоял за трибуной, вцепившись в края. Капли пота падали на листы. Зрелище было жалким, но жалость не входила в арсенал полезных чувств.

— Садитесь, товарищ Сретенский. И приготовьте блокнот — будете записывать поручения.

Он кивнул и спустился с трибуны на негнущихся ногах. Девушки в первом ряду отодвинулись, когда проходил мимо.

Следующий час Мария говорила о задачах комсомола, о предстоящем съезде, о важности идеологической работы — стандартная речь, которую она могла произнести даже во сне. Студенты слушали с привычным выражением скуки и притворного внимания на лицах. Ждали, когда всё закончится, чтобы вернуться к своим делам, забыв половину сказанного ещё до выхода из зала.

— На этом всё, товарищи, — наконец закончила гостья. — Вопросы есть?

Вопросов, конечно, не было.

— Тогда до следующей встречи. Товарищ Сретенский, подойдите ко мне после собрания.

Собрала документы в папку и спустилась со сцены. Директриса тут же подскочила, рассыпаясь в благодарностях за визит и обещая, что все недостатки будут устранены в кратчайшие сроки. Мария рассеянно соглашалась, не вслушиваясь. Хотелось поскорее покинуть это душное помещение, пропахшее потом и дешёвым одеколоном.

— Мне нужно позвонить, — прервала она поток заверений. — У вас есть телефон?

— Конечно, Мария Станиславовна! Прошу за мной.

Вышли в коридор, где ещё толпились студенты, обсуждающие собрание. Увидев гостью из райкома, притихли и расступились. Мария шла, глядя прямо перед собой, не обращая внимания на шёпот за спиной.

Краем зрения заметила группу девушек, окруживших Сретенского. Они говорили что-то, и по их позам и жестам было ясно, что это — не слова поддержки. Одна изобразила, как он запинался за трибуной, вызвав смех у остальных. Сретенский стоял, опустив голову, не пытаясь защищаться или уйти, покорно принимая очередную порцию унижений.

Это не касалось Марии. Она давно поняла: выживают сильнейшие. Слабые всегда будут жертвами — таков порядок вещей.

Директорский кабинет был тесным, с претензией на уют — вязаная салфетка на рабочей поверхности, керамические статуэтки на полке, горшки с чахлыми фикусами на подоконнике. Гостья опустилась в кресло у директорского стола.

— Я вас оставлю, — директриса понимала, когда лучше уйти. — Если что-то понадобится — я буду у секретаря.

Дождавшись тишины, Мария сняла трубку и набрала номер, который знала наизусть.

— Шишкин слушает, — раздался мужской баритон.

— Это я, — сказала, зная, что он узнает её по голосу.

— Мария Станиславовна, — в баритоне появились тёплые нотки. — Рад вас слышать. Как проходит день?

— Как обычно. Встречи, проверки, бесконечные разговоры о том, что уже давно всем известно.

Знала, что Шишкин выдерживает паузу нарочно — мелкие манипуляции, привычная часть их отношений.

— У меня есть новости, — наконец произнёс он. — По поводу вашего выдвижения в Моссовет.

Она сжала трубку чуть крепче.

— Я слушаю.

— Всё складывается удачно. Завод «Зубило» готов выдвинуть вашу кандидатуру. Осталось решить вопрос с филиалом в Зеленограде — там тоже нужно выступить, показаться рабочим. Вы знаете, как это важно.

— Конечно, — ответила она, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. — Когда?

— В следующую среду. Я могу организовать машину.

— Хорошо, — она сделала пометку в ежедневнике. — Что-нибудь ещё?

— Да, — его голос стал тише, интимнее. — Сегодня вечером я свободен. Жена уехала к матери в Калинин на три дня.

Мария поймала собственное отражение в оконном стекле — безупречная причёска, выверенный макияж, ни следа эмоций. Звонок выходил за рамки рабочих отношений, но не настолько, чтобы это отразилось на внешности.

— Во сколько? — спросила.

— В восемь. Я заеду.

— Хорошо. До вечера.

Она положила трубку. До вечера ещё нужно было провести совещание в райкоме и разобрать почту. Обычный день, наполненный обычными делами. Выдвижение в Моссовет — вот что действительно имело значение. Ещё одна ступень, ещё один шаг вверх — продолжение пути, который начался ещё в институте.

Встала, поправила причёску и вышла. Директриса ждала в приёмной, нервно теребя край кофты.

— Всё в порядке? — спросила с той особой интонацией, с которой разговаривают с начальством, пытаясь угадать его настроение.

— Да, — коротко прозвучало в ответ. — Мне пора.

— Конечно-конечно! Я провожу вас.

Двинулись по коридору. Занятия уже начались, и вокруг было пусто. Только у выхода стояла группа студенток, явно прогуливающих урок. Увидев Марию, они замолчали и изобразили деловитые лица.

— Мария Станиславовна, — начала одна из них, самая смелая, — можно задать вопрос?

— Я спешу, — отрезала та, не сбавляя темпа.

На крыльце стоял Сретенский. Прислонился к стене, уставившись куда-то перед собой. Мария вспомнила, что велела ему подойти после собрания, но теперь это казалось неважным. Что можно ему сказать? «Соберись», «будь мужчиной», «прекрати позориться»? Такие, как он, не меняются.

Чёрная «Волга» ждала у входа. Водитель, завидев начальство, тут же распахнул дверцу. Она села на заднее сиденье, не оборачиваясь. Последнее, что мелькнуло перед тем, как машина тронулась, — бледная физиономия Сретенского, провожающего «Волгу» неподвижным, странно цепким взглядом. Что-то необычное было в этом пристальном внимании, но думать об этом она не стала.

Имелись дела поважнее, чем переживать о судьбе комсомольского секретаря из библиотечного техникума. Впереди — большая политика, власть, положение в обществе. Всё, ради чего Мария работала долгие годы.

— В райком, — бросила водителю и откинулась на сиденье.

Хрустальные бокалы отразили свет настольной лампы, преломляя его в золотистые искры. Коньяк — марочный армянский, без звёзд — дефицит, доступный немногим — тягуче стекал по стенкам бокалов, оставляя маслянистые дорожки. Мария сидела в кресле, обитом бордовым бархатом, и наблюдала, как Шишкин разливает напиток, выверяя каждое движение. В его жилище на Кутузовском проспекте всё было устроено по негласным стандартам номенклатурного достатка: тяжёлые шторы, финский гарнитур мягкой мебели, югославская стенка с хрустальными фужерами и неизменным набором книг — подписные издания основателей марксизма-ленинизма соседствовали с однотомником Хемингуэя и русскими классиками.

— За успех нашего безнадёжного дела, — произнёс хозяин, поднимая бокал. — Знаешь, откуда эта фраза?

— Булгаков? — предположила Мария, хотя точно знала, что цитата из Фазиля Искандера. Мужчинам нравится объяснять, а ей нужно было, чтобы собеседник чувствовал своё интеллектуальное превосходство.

Шишкин удовлетворённо качнул головой. Он любил политические разговоры, особенно после трудового дня, когда можно было говорить чуть свободнее, чем в стенах исполкома. А Мария слушала — не из интереса к его суждениям, а чтобы вылавливать крупицы информации, которые могли пригодиться.

Проигрыватель «Вега» в углу комнаты негромко выводил мелодию Раймонда Паулса. Она знала, что в соседней комнате — спальне с широкой кроватью и накрахмаленными простынями — их ждёт продолжение вечера. Но сначала — коньяк, разговоры о политике, неспешные обсуждения перспектив и возможностей. Именно здесь, а не в спальне, решалась её судьба.

— Кстати, о твоих перспективах, — Шишкин поставил бокал на журнальный столик, инкрустированный янтарём. — Я говорил с Новиковым после того, как мы созвонились. Он подтвердил согласие по выдвижению. Знаешь, что это значит?

— Что меня поддерживает один из самых влиятельных людей в горкоме? — Мария позволила себе лёгкую улыбку, хотя внутри разливалось тёплое удовлетворение. Новиков был ключевой фигурой — от одного его слова зависело, закроется перед человеком путь наверх или откроется.

— Больше, — собеседник наклонился к ней. — Он предложил тебя в список перспективного кадрового резерва министерства. Понимаешь, что это значит?

Она сжала бокал крепче. Министерство — это уже серьёзный уровень, но до ЦК, о котором она втайне мечтала, ещё далеко. Мария вполне осознавала своё место в иерархии — районный комсомольский секретарь, пусть и с покровителем, слишком незначительная фигура для настоящих высот.

— Когда? — только и спросила, скрывая за деловитостью разочарование.

— После выдвижения в Моссовет. Если всё пройдёт гладко, в марте внесут твою фамилию.

Шишкин поднялся и протянул ладонь. Она вложила в неё свою руку, позволив себя поднять. В спальне горела настольная лампа под голубым абажуром, создавая интимный полумрак. Он обнял её сзади, зарывшись лицом в шею. Пальцы начали расстёгивать пуговицы на блузке — неторопливо, с той же методичностью, с которой разливал коньяк.

— Знаешь, почему я в тебя верю? — прошептал, снимая с неё блузку и вешая на спинку стула. — Потому что у тебя есть то, чего не хватает многим. Холодный ум и горячее сердце, как учил Дзержинский.

Мария усмехнулась про себя. Дзержинский говорил это о чекистах, а не о любовницах партийных функционеров. Представила себя в кожаной куртке с маузером, допрашивающую врагов революции, и усмешка стала глубже. Но это было неважно. Даже если она сотая в его списке — главное, что он открывает нужные двери и произносит нужные слова в нужных кабинетах.

Его ладони скользили по её телу с привычной уверенностью. Знал, куда надо нажать, где погладить, где сжать, чтобы вызвать реакцию. Она отвечала на прикосновения с точно выверенной страстью — не слишком пылко, чтобы не выглядеть вульгарно, но и не холодно, чтобы не задеть его самолюбие.

Кровать прогнулась под их весом. Шишкин навис над ней — грузный мужчина с намечающимся вторым подбородком и залысинами, которые старательно маскировал зачёсанными набок волосами. От него несло потом, коньяком и одеколоном — к этой смеси она давно привыкла и научилась не замечать.

Лежала, глядя в потолок, где тени от абажура создавали причудливый узор. Её любовник целовал шею, ключицы, грудь, деловито избавляясь от остатков одежды. Скоро всё закончится, и они вернутся к разговору о перспективах.

Мария сомкнула веки. Завтрашний день будет насыщенным — нужно подготовить речь для встречи с рабочими, просмотреть сводку о проверке в техникуме, составить план работы на следующий квартал. Если бы только этот Сретенский оказался толковым, а не таким безнадёжным — не пришлось бы тратить столько времени на перепроверку.

— Ты такая красивая, — пробормотал Шишкин, его дыхание участилось, движения стали резче.

Она ответила стоном — не слишком громким, но достаточным, чтобы поддержать его уверенность в себе. Тело двигалось привычно, пока разум продолжал перебирать завтрашние задачи.

Тело любовника напряглось, он издал глухой звук — что-то среднее между стоном и хрипом. Мария почувствовала финальные толчки и выгнулась навстречу, имитируя наслаждение. Шишкин скатился набок, тяжело дыша, и потянулся за сигаретами в ящике прикроватной тумбочки.

— Ты необыкновенная, — сказал, затягиваясь и выпуская дым к потолку. — Знаешь, у меня было много женщин, но таких, как ты — ни одной.

— Не говори глупостей, — ответила Мария, натягивая на себя простыню. — Лучше расскажи подробнее про резерв. Кто ещё входит в список?

Он довольно улыбнулся. Ценил в ней эту деловитость — способность сразу переходить к сути. Многие женщины после постели начинали говорить о чувствах, строили планы. Мария всегда говорила о работе.

— В списке пока двадцать человек. Из них только две женщины — ты и Светлана Поливанова из Ленинградского обкома. Остальные — мужчины, в основном из промышленности и сельского хозяйства. Но тебе беспокоиться не о чем, твоя кандидатура — одна из самых перспективных.

Мария внимательно слушала, запоминая каждое имя, каждую деталь. Информация — тоже власть, и упускать возможность добыть новую было бы непростительно.

— А как насчёт Колесникова? — спросила, называя главного конкурента на выдвижение в Моссовет. — Говорят, он тоже претендует.

— Колесников? — усмехнулся Шишкин. — Забудь о нём. У него тесть попал под проверку Комитета народного контроля. Какие-то махинации с поставками. Ничего серьёзного, но достаточно, чтобы притормозить карьеру на пару лет.

Мария коротко кивнула. Было всё равно — удача или стечение обстоятельств, главное, что одним конкурентом стало меньше.

— Мне нужно в ванную, — сказала она, поднимаясь с постели и оборачивая простыню вокруг тела.

Ванная Шишкина поражала роскошью — импортный кафель, душевая кабина вместо обычной ванны, зеркальная стена, полки с заграничной косметикой, привезённой его женой из зарубежных поездок. Мария включила воду и посмотрела на себя в потускневшее от пара зеркало.

Привлекательная женщина с усталыми чертами. Тридцать лет. Хорошая карьера. Впереди — возможность подняться ещё выше. А что потом?

На мгновение перед внутренним взором возникла другая картина: белое платье, рядом мужчина — не Шишкин, а кто-то моложе, искреннее, — держит на руках ребёнка. Их ребёнка. Дом, семья.

Тряхнула головой. Глупости. Семья, дети, любовь — всё это было из другой жизни, той, от которой она отказалась ещё в семнадцать лет, когда сидела на тесной родительской кухне и клялась себе, что никогда не будет так жить.

Она умылась холодной водой и вернулась в спальню. Шишкин уже был одет и проверял содержимое портфеля.

— Тебя подвезти? — спросил, не оборачиваясь.

— Нет, я вызову такси, — отозвалась Мария, быстро и собранно одеваясь.

Он согласно склонил голову, не настаивая. Оба понимали: никаких совместных появлений на публике, никаких следов. Его жена имела достаточно связей, чтобы создать проблемы им обоим.

Когда Мария уже была у выхода, Шишкин протянул небольшой пакет.

— Это тебе. Духи из Парижа. Привёз из командировки.

Она взяла с лёгкой улыбкой. Парфюм — напоминание об их первой ночи, когда она была студенткой и только начинала. Другие дарили цветы, украшения, даже меха, но Шишкин всегда дарил только ароматы.

— Спасибо, — произнесла Мария, и он понимающе склонил голову, зная, что благодарность относится не только к подарку, но и к новостям, к возможностям, ко всему, что стояло за этим вечером.

Ночная Москва встретила её прохладным ветром и моросящим дождём. Такси — старая «Волга» с потрёпанными сиденьями и угрюмым водителем — довезло до Ленинского проспекта по пустым ночным улицам, лишь изредка притормаживая на перекрёстках, где постовые милиционеры в оранжевых плащах регулировали несуществующее движение.

В её квартире было тихо и темно. Щёлкнула выключателем в прихожей, и тусклый свет выхватил из темноты вешалку с развешанными пальто, зеркальце в простой раме и телефон на тумбочке. Никаких фотографий на стенах, никаких сувениров — только функциональность и порядок.

Сняла туфли, поставила на обувную полку, повесила пальто на плечики. В ванной долго смывала макияж, наблюдая, как меняется лицо в мутноватом свете. Без косметики она выглядела моложе и уязвимее — почти как та девочка, которая приехала в Москву с чемоданом учебников.

Сняла серьги, расстегнула цепочку с маленьким кулоном, бережно уложила в шкатулку из карельской берёзы — подарок одного из прежних любовников, чьё имя уже не помнила.

В спальне надела ночную сорочку и легла в постель, натянув одеяло до подбородка. Несмотря на отопление, было прохладно — батареи грели слабо, а до зимы ещё оставался месяц.

В темноте, глядя в потолок, позволила себе минуту слабости — сжала кулаки, глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Завтра — выступление перед рабочими, сводки, совещания, интриги. Жизнь, которую выбрала сама.

Сон пришёл быстро — сказалась усталость. Засыпая, она думала о будущем, о перспективах, о табличке «Депутат Моссовета» на двери кабинета.

Глава 3. Одержимость

Московская ночь никогда не бывает по-настоящему тёмной — даже в конце ноября, после первых снегопадов, когда оттепель ещё размывает сугробы на тротуарах и лужи блестят под фонарями. Постоянное городское освещение просачивается сквозь рассохшиеся рамы, через щели чердаков, сквозь окна панельных кооперативных домов. В этих сумерках невозможно спрятаться: окна горят повсюду, за ними движутся силуэты жильцов, а припаркованные во дворе машины стоят плотно, борт к борту. Казалось, вся Москва устроена так, чтобы никто, даже самый отчаявшийся, не мог остаться наедине с собой.

Максим ощущал это острее других — ему нужно было уединение, которого не давали ни подворотня, ни пустой двор. Единственным убежищем оставалась его импровизированная комнатка, слабо освещённая настольной лампой под треснувшим абажуром, купленной матерью ещё до его рождения. На столе, в пятне жёлтого света, помещались только лист бумаги, чернильная ручка и пепельница с окурками — он почти не курил, просто подбирал недокуренные отчимом сигареты, чтобы занять руки, когда слова не складывались.

Третий вариант отчёта выглядел не лучше двух предыдущих. Максим перечёркивал целые абзацы, вписывал вставки между строк, но результат по-прежнему представлялся жалким, недостойным того, чтобы его увидела Мария Шлацкая. Пальцы, испачканные чернилами, оставляли на полях синие отпечатки. В комнате тянуло канцелярским клеем и «Примой», которую курил отчим.

Кровать упиралась в стену, над ней на полке теснились учебники по библиотечному делу, стопка старых журналов «Юность» и несколько потрёпанных книг, которые Максим перечитывал в тяжёлые минуты — Джек Лондон, Ремарк, Хемингуэй. Мужская проза, герои которой знали, чего хотят, и добивались этого, не боясь смотреть жизни в глаза.

За перегородкой послышались голоса — сначала приглушённые, потом всё громче. Ежевечерняя ссора. Максим замер, перестал водить пером по бумаге, прислушался. Слова доносились невнятно, но тон был узнаваемым — мать говорила подавленно, негромко, отчим отвечал с той грубостью, которая появлялась у него после третьей рюмки.

— опять твой выродок со своими бумажками! — интонация отчима стала отчётливее. — Сколько можно? Свет жжёт до утра.

— Тише ты, — мать говорила умоляюще. — Он же слышит всё.

— Пусть слышит! — грохот кулака по столу заставил Максима вздрогнуть. — Может, до него дойдёт наконец! Восемнадцать лет мужику, а он всё в писульках своих

Отложив ручку, Максим осторожно, стараясь не шуметь, подошёл к стене. Прижался ухом к выцветшим обоям, когда-то бывшими голубыми в белый цветочек, а теперь какого-то невнятного серого цвета. Снизу они отсыревали и отклеивались, образуя пузыри, под которыми иногда заводились мокрицы.

— взять его с собой на завод, — продолжал отчим. — Хватит этого библиотечного! Что за профессия для мужика? Книжки расставлять? С бабами на работе сидеть? Я ему место в цеху пробью, будет человеком.

— Он не хочет на завод, — речь матери стала едва различимой, пришлось ещё сильнее прижаться к обоям. — У него способности к

— Какие у него способности? — отчим перебил с тем издевательским хохотком, от которого всегда холодело внутри. — Разве что по стенке ползать! Видел я твоего сына в деле — заикается, краснеет, двух слов связать не может. Да его одноклассники уже женились, а он

Слова перешли в неразборчивое бормотание. Потом снова удар по столу, звон посуды, скрип отодвинутого стула. Тяжёлые шаги с характерным шарканьем — отчим выходил из кухни. Максим отпрянул от стены и поспешно вернулся к столу, схватил ручку, изображая поглощённость работой.

Дверь в каморку распахнулась. На пороге нарисовался отчим, грузный, с физиономией, покрасневшей от выпитого и от злости. От него несло перегаром и «Шипром».

— Ты чего подслушиваешь? — спросил, прищурившись.

— Я не подслушиваю, — Максим старался, чтобы голос не дрожал. — Я отчёт пишу для райкома.

— Отчёт он пишет! — отчим обернулся, словно обращаясь к невидимому зрителю. — Слыхала, Ленка? Он отчёт пишет! Всю ночь сидит, свет жжёт, а утром тащится в свой техникум! Книжки перебирать учится, тьфу!

Максим молчал, опустив глаза. Любой ответ лишь усугубил бы ситуацию. Отчим постоял, буркнул что-то, хлопнул створкой, потом и входную захлопнул — пошёл в гараж, за водкой и журналами.

Выдохнув, Максим вернулся к отчёту. Последний абзац выглядел безнадёжным — он уже представлял, как завтра Мария с безупречным маникюром и нахмуренными бровями разнесёт его работу в пух и прах. Каждое её слово, каждый жест Максим помнил с болезненной отчётливостью.

Поздней ночью завершил пятый вариант — не идеальный, но терпимый. Аккуратно сложил листы в тёмно-синюю папку из кожзама с тиснением «Документы», купленную на последние деньги.

Перед сном представлял её одобрительный кивок и слова: «Неплохая работа, Сретенский». Нелепая фантазия, от которой однако теплело в груди.

Будильник прозвенел рано — и началась знакомая суета: душ, бритьё, выглаженная рубашка, начищенные ботинки. Подготовка к визиту, в которую он вкладывал усилий больше, чем в сам доклад. Бесшумно покинул квартиру, спустился по лестнице — в подъезде стоял обычный дух сырой штукатурки и какой-то еды. На улице редкие прохожие спешили мимо, холодный ноябрьский ветер забирался под пиджак.

В метро он прижимал к груди папку и ощущал, будто все смотрят на его потёртый пиджак и нелепый галстук — на новый не хватило денег.

Здание райкома с колоннами и тяжёлыми дверями, строгая вахтёрша, проверяющая документы. Внутри он ощутил уже знакомый запах — табак, мебельный полироль и канцелярский клей. На третьем этаже тишина нарушалась лишь стрёкотом пишущей машинки и далёкими звонками телефона, трубку которого никто не поднимал. У двери с номером 316 Максим остановился, одёрнул пиджак, пригладил волосы и постучал.

В приёмной сидела полная секретарша с высокой причёской и очками на цепочке.

— К Марии Станиславовне? Подождите.

Она скрылась за дверью кабинета и через минуту вышла:

— Войдите.

Кабинет был всё так же строг и функционален — окно на площадь с памятником Ленину, массивный стол, заваленный бумагами. Мария сидела в тёмном костюме, с идеально уложенными волосами и сосредоточенным, замкнутым выражением лица.

Едва взглянула на него, продолжая что-то писать в блокноте.

— Сретенский? Садитесь, — указала на стул напротив, не отрываясь от записей.

Максим сел, положив папку на колени. Пальцы дрожали. В горле пересохло, и если бы он попробовал заговорить, голос наверняка сорвался бы. Поэтому молча ждал, когда она обратит на него внимание.

Прошла минута, может быть, две. Наконец Мария отложила ручку и посмотрела на него.

— Отчёт принесли? — в тоне слышалось лёгкое раздражение, будто само присутствие посетителя отвлекало от дел поважнее.

— Д-да, Мария Станиславовна, — он протянул папку, стараясь, чтобы та не выскользнула из вспотевших пальцев.

Она взяла документы и принялась просматривать, перелистывая страницы привычным движением опытного чиновника. Лицо не выражало ничего — ни одобрения, ни неодобрения, только сосредоточенность.