Представь, что мы нормальные

Пять минут восьмого, но, не считая выползшего из своего укрытия и теперь прожигающего мне спину взглядом Адама, в цехе по-прежнему я один. Владек наслаждается оправданным принципами лишним часом сна, Васу с Аркадием везёт из Ширнесса один из мастеров линий, так что они будут только к половине. Когда-то раньше пытались начинать, как им и положено, в пятнадцать минут восьмого возницы – обученные управлять электрическими самоходными вилочными тележками оперативники, чья работа заключается в том, чтобы привозить и увозить из склада в цех и обратно палеты с фруктами. Но, не получая от Аркаши или Васы накладных, плюнули и тоже стали появляться после половины. Пока это не мешает цеху начинать производство в восемь, начальство только радо – деньги экономятся. Мы всё же не такие роботы как «серые», мы не стремимся вытрясти из времени всё, до последнего пенни. На самом деле мы просто не воспитаны должным образом, слишком желтороты. Я тут больше семи лет уже работаю, дольше меня в «коричневой» смене только трое мастеров, один возница и несколько оперативников. Аркаша пришёл в один день со мной, нас с ним вместе по цеху водили, принимая тогда ещё на контракт оперативников. В нашей смене не помнят Салима, кидающим в людей фрукты, контейнеры, коробки…. Говорят, в кого-то когда-то даже ботинком запустил. Мы этого не застали. Мы не видели, как Джеи – мистер Лав и доктор Чил, ходили по цеху, пальцем показывая Спенсеру кого уволить, а кто им нравится, выглядит достаточно обреченно и затравленно, достаточно покорно, пусть остаётся. Не видели, как Оуэн надевал картонный чехол на терминал учёта и кричал, что пока не будут выполнены ордера, никто не уйдёт, а кто не согласен – пусть идёт так, не выписываясь: денег за день не получит и на следующий тоже может не возвращаться. Мы ничего этого не видели, и, главное, не были в положении, когда необходимо терпеть такое, когда альтернатив нет, уйти – вылить на полотно своей жизни банку чёрной краски и дать растечься пятну. Мы, конечно, тоже не рвёмся уходить, но всё-таки по другим причинам. Для нас этот ад – зона комфорта, нам хочется оставаться здесь. А большинство из значащих что-то «серых» вышли из времён, когда они были на это обречены. Цех был единственной альтернативой возвращению на родину, единственной альтернативой небытию. Мне иногда кажется, я не в тот цвет крашусь.

Я включил свой компьютер в Центре Управления. Номинально они все, кроме одного, стоящего отдельно в отведённом начальнику смены углу, Васины; но только, что бы ни думали Оуэн и Спенсер, просто сосредоточиться на крике начальники секций не могут. Во всяком случае, те из них, кто старается работать. Так что, крайний правый, ближайший к центру цеха – мой, крайний левый, рядом с входом в Центр Управления – Аркашкин, посередине Василки. Своим я пользовался регулярно, Аркаша, по-моему, так до сих пор не научился как подключаться к программе контроля за производством. Или успешно придуривался. Пока загружались данные, я повернулся к столу, на который складывали распечатанные ордера. Компьютеры медленные, старые, но пока мы могли работать на них, на новые рассчитывать не приходилось. Из распечатанного на ручные линии – утренние заказы помидоров для «Tesco», «двадцать семь по», «двенадцать по» и «двенадцать по» вишнёвые. Надо же, «тридцать по» «серые» сами с вечера упаковали, молодцы какие… Хорошо, начало было. Хорошо, но мало. Чёрный экран монитора наконец-то ожил, я отфильтровал ордера по секциям, убрав из списка всё, кроме контейнеров и ручных линий. В списке остались зеленеть распечатанные помидоры, один красный – готовый, но не распечатанный – ордер тоже на помидоры, но для «Aldi» и семь голубых, «в процессе». В процессе чего? Зашёл в информацию одного из них. Не выделено фруктов. Открыл другой – то же самое. Понятно, офисные девочки не проснулись. Точнее, просыпались, не торопясь: пили кофе, красились, ковырялись в почте. Послал активный ордер в печать, принтер загудел, красная строка на экране позеленела. Если на утро мне дадут три команды – этого хватит. Если четыре – положим, можно «двадцать семь по» пустить на двух линиях. Тогда они закончат к десяти, обе «двенадцать по» тоже, а что с «Aldi»? Я достал из принтера тёплые листы. «Тридцать по», пятьсот коробок. По стандарту – четыре часа, но на «Aldi» обычно шли хорошие фрукты и контролёры не придирались. Так что, два с половиной, от силы три, но нужно второго пакующего на стол. Хорошо, решаемо. В любом случае, утро есть. Оставалось дождаться Влада, узнать от него, сколько дополнительных линий он хочет мне всучить, потому что на другой половине ничего не готово, и тогда уже решать как именно его спасать. Спасу как-нибудь. Обречён спасти.

В дверях цеха появился возница «ручных линий» Игнат. Нашёл меня взглядом. Я показал ему большой палец: ордера есть, отмечайся, заходи, развози. Он покосился на терминал, оценил время и крикнул:

– Март, кофе попью?

Я повторно показал большой палец. До тех пор пока я уверен, что к восьми утра линии будут готовы, чем позже я буду запускать людей – тем большим я буду молодцом, тем больше денег компании сэкономлю. Игнат – опытный возница и своё дело знает. Хочет пить кофе вместо того, чтобы лишнюю копейку заработать, пусть пьёт. Мы не «серые». Я прошёл к «ручным» линиям, разложил ордера на столах мастеров, вытащил накладные, подписал, чтобы Игнат знал, какие фрукты куда ставить, и отложил отдельно. Семь пятнадцать. Расставил рабочие столы вдоль линий, проверил, на всех ли линиях работает конвейерная лента. В цех зашли первые контролёры. Как обычно, Юрате и Яна. Помахал им, они махнули в ответ. Оглядел свои владения. Синие полосы стоек для коробок чередуются с зелёными конвейерными лентами, ровными параллельными линиями расчерчивают пространство цеха. Между каждой парой голубой и зелёной полос – по четыре серебряных металлических стола, рабочие места оперативников. Красиво, ровно, симметрично. Гармония. Можно было идти в офис ругаться.

После яркого индукционного света в цехе, не дающего шанса остаться незамеченными ни малейшим вмятинам на персиках, ни крошечным чёрным точкам на дынях, жёлтое мягкое освещения офиса всегда ощущалось особенно, чуть ли не по-домашнему, уютным. Не сглаживали переход даже несколько секунд светлого, но не по-цеховому, а обычного, стандартного освещения коридора, соединяющего цех с офисными помещениями. Офис всё равно всегда отдавал каким-то мягким, бархатным, интимным полумраком. Но сегодня утром ни о какой интимности, ни о каком домашнем уюте речи не шло. Мрачное настроение девушек было заметно с первого взгляда. Со второго становилась понятной и причина. Вокруг сдвинутых друг к другу в одно большое общее рабочее пространство столов сидела пятерка офисных работниц, контролёров сырья, «менеджеров по работе с клиентами» – посланниц, через которых в наш грешный, пусть и ослепительно светлый цех спускается воля клиентов «Lowe & Cheel». Сразу у входа, спиной ко мне, сидела Моника. Всегда сочетающая в облике офисную строгость и дразнящее кокетство, сегодня она пришла в модном красном пиджачке на белую блузку. Юбка в цвет пиджака опускалась до колен, оставляя открытой набитую чуть повыше голени татуировку с симпатичной бульдожьей мордочкой. Работникам цеха, независимо от их пола, нужно ходить в штанах – я обязан высылать их домой за слишком свободную одежду, за слишком сковывающую движение одежду, за любую одежду, оставляющую открытой более пяти процентов кожи ног её обладателя. Правила безопасности. Во имя безопасности, во имя покоя и любви. Девушки же из офиса могут ходить на работу в любом соответствии «элегантной повседневности». Все они когда-то пришли в офис из цеха, оставив на линиях озлобленных, плохо говорящих по-английски или просто недостаточно миловидных для царствующего в офисе Оуэна бывших подружек. Все они теперь находили поводы регулярно выходить в цех, стараясь поддержать бывших подружек в их зависти и ненависти. Накидывали свои изящные, разительно отличающиеся от напоминавших жёлтые тулупы цеховых курток для особо холодных зон, оранжевые курточки и шли вдоль линий, заставляя свет отражаться от гладких, блестящих под люминесцентными лампами ножек, привлекая внимание моих оперативников. «Лёгкие», девочки всех возрастов, провожали их злобными, замаскированными под насмешливые, взглядами. «Тяжёлые» парни старательно маскировали детский восторг за циничной похотью. И те, и другие следили за офисными с тоской о несбыточном. О недоступном.

Обхватив двумя руками большую белую кружку, но не поднимая её от стола, Моника сидела, отвернувшись от своих коллег. В глазах её читалась боль.

По левую руку, через стол от неё, сидела Матильда. Невозмутимо сохраняя надменно выражение лица, она положила ладонь правой рукой на мышку, пока пальцы левой бегали по клавиатуре. И хотя глаза её были сосредоточенны на мониторе, мне казалось, что все её внимание на самом деле уходит на сохранение позы. Прямая, почти как у сидящей рядом с ней Тамары, осанка заставляла натянуться красный синтетический свитер, из-под которого торчал белый ворот бадлона. Вообще, свитер был скорее малиновым, но для данного освещения и для данной ситуации это было несущественно.

С другой стороны скопления столов, напротив Моники, прятала лицо за бумагами Диана. Диана в основном занималась проверкой и вводом в систему заполненных в цехе бумажных ордеров, так что бумаги у неё было много. С места, где я остановился, мне видны были только красные рукава её рубашки. Дальше, за её спиной гудел принтер, у принтера, отвернувшись к стене, стояла Доминика. На статной Доминике было очень красивое платье. Светлый, белесо-бежевый миндаль опускался от плеч персиковым деревом, превращаясь чуть ниже лопаток в амарит и пунцовея у талии. Очень красивое, переходящее от почти белого к почти красному платье. Очень неудачно надето.

В центре, спиной к цеху, лицом ко мне, прошедшему вглубь офиса, восседала одетая в строгий офисный костюм Тамара. Ненавязчивый, почти незаметный на чёрном тёмно-алый узор рубашки лишь подчёркивал всё изящество ситуации. Наши взгляды встретились. В глазах Тамары я увидел и самодовольство с восторгом, что всё так сложилось, и обречённое понимание того, что день ей предстоит тяжёлый. А скорее всего и не только день, вряд ли её товарки скоро забудут эту случайность. Под моим взглядом её щёки стали пунцовыми, она нервно завозила мышкой по коврику с изображением зелёного попугая.

– Чего тебе, Мартин? – Нарочито небрежно спросила. Я покачал головой. Не время, не место и вообще – я не железный. Не смогу.

– Поздороваться зашёл! С добрым утром, девушки, я знаю, вы все по нашей смене соскучились!

Я вернулся к двери. Оттуда я не видел всю картину целиком, там я мог позволить себе вернуться к делу.

– Моника, дай фруктов, а? А то встанем через два часа…

Та, не оборачиваясь, пожала плечами.

– А нет фруктов, Мартынек. Три фуры не приехали. Ждём…

Я оставил застывших в напряжении пять женщин с собакой и попугаем и вернулся на свет.

Тонкая струйка мастеров и сопричастных уже пробивалась сквозь двери к терминалу, дальше впадая в цех, растворяясь в его просторах. Я повернулся к настенным часам. Тридцать две минуты. Пусть текут. Сам прошёл к Центру, где уже щёлкала мышкой по голубым, недовведённым офисом ордерам Васа. Рядом с ней стоял Аркаша и скучно жаловался:

– Снова «серые» срач оставили. Снова до восьми машины чистить будем. Снова Салим орать на нас будет, хотя по-хорошему на них надо…

– Ты бы приходил как положено, всё успевал бы, – Я протиснулся мимо него к дальнему от входа компьютеру, заодно приобняв Васу. – Привет, дорогая! Пойдёшь в офис, держи себя в руках.

– А что там? – Аркаша моментально забыл о своих жалобах, они оба повернулись ко мне.

Этим и живём. Наносим пёстрые пятна чужих страстей на безупречно-белое индукционно-сверкающее полотно двенадцатичасового рабочего дня, размазываем и смотрим, что получается. И хотя получается всегда один и тот густой плотный слой серой тоски и бурой усталости, в процессе иногда возникают симпатичные узоры и отражения.

– Увидите, – не стал я портить сюрприз. – Кстати, Ви, говорят, фрукты задерживаются. Я пока три-четыре линии на «ручные» возьму, но если бы ты у Доминики что-нибудь на «Lidl» выпросила, на контейнеры, или виноград на спайку – было бы здорово! А то придёт Владичек и будет плакать…

Васа усмехнулась.

– Там точно что-то странное, если ты меня высылаешь. Иду!

Аркаша, почуявший аттракцион и не желавщий его пропустить, пошёл с Васой. У Центра сбились мастера и возница с «цитрусовых». Начальник секции «цитрусовых» прошёл мимо них, не замечая. Голодными печальными глазами те уставились на меня.

– Ничего не знаю, идите, ловите своего, – я махнул рукой в направлении удалявшихся от Центра Васы и Аркадия. Не обращая больше ни на кого внимания, достал из принтера два белых листа. На одном несколькими линиями наметил композицию будущей зарисовки и спрятал этот лист за свой монитор. Второй лист расчертил на двенадцать столбцов: три спайки, две машины коробочек, семь ручных конвейеров. Тоже на будущее. С грохотом поднялся занавес главного проезда на склад и мимо Центра, таща на электрической тележке первую палету помидоров, прошёл Игнат.

– Помощь нужна? – сверившись с часами, крикнул я. Игнат, не оборачиваясь, отмахнулся. Мог и не спрашивать. Игнат – опытный возница, если надо будет помочь –сам скажет. Оставляя постепенно увеличивающуюся толпу мастеров с «цитрусовых» и «обёртки» ждать явление Аркашечки народу, я прошёл на свою секцию. Мои коллеги как раз возвращались в цех из своего паломничества. Найдя меня глазами, оба выразительным жестом закрыли лица ладонями. Я согласно кивнул. День начался.

В конце дня я стоял посреди ручной линии и смотрел, как Владек с Аркашей отпускают домой работников «цитрусовых». «Цитрусовым» не приехала фура с мандаринами, но на все сегодняшние ордера фруктов хватило, даже людей смогли додержать почти до конца, до половины восьмого. Мы же весь день ждали помидоров. Часть людей удалось занять на спайках. На коробочках Доминика разрешила паковать сливы наперёд – сливы на «Lidl» не требовали такого бережного отношения, как для «Tesco» и их можно было делать в основном цехе. Для «Tesco» сливы приходилось фасовать в черешенной. В середине дня дали тысячу коробок апельсинов для «Morrisons» на переборку и сорт, но кроме этой тысячи работы для людей не было. То, что могло бы быть работой для одной линии на полдня, сделали за два часа на трёх. Потом, правда, нам на линии прислали ещё пятьсот коробок, возвратных. Два дня назад «серые» отправили такую же тысячу без сорта, контролёр качества в магазине товар не принял, вернули нам. А возврат – это штраф для цеха. И, к тому же, незаработанные, то есть – потерянные, деньги. Почему-то в этом отказе стали виноваты мы. Так бывает. Оуэн покричал на Салима, Салим – на меня, я накричал на Салима в ответ. Салим пошёл к Владиславу, тот пришёл ко мне объяснять, что Салима нужно понять: ему и так тяжело, а к тому же ещё придётся объясняться со Спенсером… Кроме того, наши мастера выходили в дневную смену к «серым» на сверхурочные, там подпись Джорджика на ордере стоит – может и правда он виноват... С этим я не мог согласиться. Тысячу, которую послали «серые», никто не перебирал, просто наклейки на коробках переклеили. Мы оба понимали это. Мои мастера ежедневно отгребали от меня за все просчёты не для того, чтобы ещё и для других быть козлами отпущения! До того, как прийти в нашу смену начальником, Владислав был начальником секции у «серых», иногда это очень заметно. Я наорал на Владека, Владек наорал на меня, мы вместе наорали на людей, которые вместо того, чтобы следить за качеством апельсинов, следили за нами. Владек ушёл, уведя с собой две команды из-за придуманного аврала на «цитрусовых», объясняя это тем, что у меня всё равно нет фруктов и мало работы. Сразу же после этого пришло решение по помидорам – новой фуры не будет, будем перебирать старое сырьё и вручную переклеивать наклейки со сроком годности. Рассчитав, что мне нужны как раз две забранные команды, чтобы закончить до восьми, пошёл за ними к Владеку. Владуш с Аркашей, завидев меня, первыми потребовали ещё команду себе. Показал им лист с расчётами. Они согласно кивнули, но людей забрали. Отдал им самых бестолковых, на попытавшегося возмутиться Аркашеньку, наорали вдвоём с Владиславом. Тебе надо – бери, не кривись, и заставь работать! Потом меня успокаивала Ви. Потом я вернулся на секцию и принялся за невозможное. Невозможное, как всегда, оказалось возможно. К последнему получасу нам на три линии оставалось упаковать полторы палеты. Полёт нормальный. Если не дать людям сейчас отвлечься на уходящих «цитрусовых» и расслабиться, успеем. Быстрее, быстрее! Ева, не спим на линии! Сильвия, через полчаса разговаривать будешь! Работаем, девочки! На самом деле, не самый страшный первый день смены.

Вышли с Владушем последними. Попрощались, напомнили друг другу, что, если фрукты так и не приедут, завтра нас ждёт насыщенный и напряжённый день, и главное – оставаться командой. Сплочённой и дружной. В конце концов, мы – «коричневые». От Владислава, проработавшего около десяти лет в «серой» смене, это звучало неубедительно, всё-таки серебро не ржавеет. Хотя какое, к чёрту, «серые» серебро? Договорившись не убиваться сегодня о том, чего можно будет избежать завтра, сели по машинам.

Какое-то время ехали друг за другом. Влад живёт прямо в Ситтингборне, а я решил заехать в местный «Morrisons» за виски. Остановился у прилавка с поштучными апельсинами, такими же, как паковали сегодня, такими же, какие нам вернули после «серых», возможно даже из той же партии. Взял один, рассмотрел. Идиоты. Если не хватает мозгов не попадаться – не хитрите. Если не знаете, как сделать хорошо и быстро – просто следуйте букве, следуйте тому, что написано на ордере. Если начальству надо срезать углы, пусть оно и берёт ответственность. Нет же, знают, что вину повесят на них, на нас, но всё равно – лишь бы угодить, лишь бы быстрее. Идиоты Салимом запуганные. Я купил бутылку и билет моментальной лотереи. Прямо в машине стёр защитный слой, проверил и выбросил бессмысленную бумажку на улицу. В деньгах не везёт. Можно ехать домой, туда, где везёт, видимо. Найти бы выход.

За городом я разгоняюсь до ста – ста десяти миль в час и ору под музыку, пока окончательно не садится голос. Это мои двадцать минут свободы. Это я – вне всех моих клеток. Я, принимающий судьбу. Судьба благосклонна – несмотря на пару достаточно острых загибов на трассе, я ещё ни разу не слетел с дороги. Судьба благосклонна? Или наоборот? Я ору и стараюсь не думать, как мы завтра будем размещать всех людей, если не будет фруктов. Как защищать моих мастеров, если на ордере с «серыми» апельсинами будет стоять имя одного из них? Как не послать всё, как продолжать помнить, что я сам выбрал эту ответственность. И эту. И ту. И вон ту… Я просто еду домой. Ору.

Дома Сандра укладывает Данкана спать. Успеваю попрощаться. Предложил почитать, но сын пожелал, чтобы перед сном читала мама. Прошёл на кухню, налил, выпил. Так и не поменял ножи за выходные. Надо. Надо ли? Острые ножи – тоже выход, если задуматься. Или, если не думать. Интересно, если фура не приедет – будем отказываться от завтрашних ордеров на «Tesco»? Отказ – тоже штраф, даже если это не цех виноват, а у самих клиентов не хватает фруктов. Вроде бы много помидоров у «Aldi», их можно разорвать и перепаковать с плёнкой «Tesco». Тогда мы будем разрывать, а на «обёртке» будут перепаковывать. То-то Аркашенька обрадуется. Снова Владек у меня людей заберёт.

Сандра появилась на кухне: значит, Данкан уснул. Предложила мне переодеться и залезть в душ, что правильно, но… Я налил ещё. Завтра среда. Завтра будут ордера на дыни и ананасы. С одной стороны, хорошо. Есть работа, будет чем людей занять. Но если ананасы такие же как на прошлой неделе… Может и хорошо, что фуры задерживаются. Я налил ещё. Ладно, Март, это ещё авокадо не было, подожди. Как обычно, как назло, всё в один момент стукнет.

Сандра, не дождавшись моей реакции, решила, что я остаюсь с ней на кухне. Стала рассказывать что-то о начальстве, собравшемся ставить терминал по учёту времени им в гараж, для трёх сотрудников. Так, сколько было на часах, когда я отбился? Одиннадцать минут девятого? Двенадцать? Значит, утром в семь пятнадцать буду заходить, чтобы наверняка. А у Сандры будут ставить аппарат, сканирующий не палец, а сетчатку глаза. Надо же. Прикольно, только нам бы не подошло, у нас скорее всего ещё больше проблем было бы. Чем умнее техника, тем хуже она переносит идиотов. Нашим людям нужно каждый день заново объяснять как правильно палец прикладывать, с глазом ведь, наверняка, тоже куча нюансов. Только под определённым углом подходить, не моргать, не щуриться… Нет, то, что хорошо для трёх человек, не подойдёт для цеха. Лучше палец.

Как-то незаметно исчезли цвета, меня окружила темнота. Я вдруг понял, что стою с закрытыми глазами. Открыл, убедился, что цвета на месте, пошёл в спальню. Сандра, кажется, продолжала что-то говорить. А, может, тоже ушла – в большую комнату. Не запомнил, не важно. Важно, чтобы завтра приехали фрукты.

Фруктов не было.

– Мартина, Мартина, – это Салим. Вышел из офиса и сразу кричать. А чего кричать? Я здесь. Я всегда здесь. – Мартина, фруктов нет, фуры задержали. Ордера огромные, что делать? Где Влад?

В цехе всегда авралы, всегда непредвиденные обстоятельства. Динамичная, быстро меняющаяся среда. Тут ни на что нет времени, даже на имена. Они осыпаются, усыхают, стираются. Чем больше дел подвязано на человеке, чем большему количеству людей он нужен, тем короче его зовут. Владислав – Влад, Васа в середине дня сжимается до одной буквы «V» - Ви, зато к вечеру, если все ордера распечатаны, офис ушёл и у нас всё под контролем, расцветает Васильком – Василкой, Василиской. Я – Март. Для всех, кроме, почему-то, Салима. Может, зря я на него столько ору?

– На «цитрусовых». У них с Аркашенькой какой-то очередной аврал, втроём с мастером пытаются машину запустить.

– А люди? – Всполошился Салим. – Люди стоят?

Ждущие пока ремонтируется машина люди – это падение продуктивности, это неучтённые простои, это всё то, во что Спенсер будет тыкать Салима носом на очередном собрании. Я указал подбородком на клипсующих под руководством Руслана контейнеры с нектаринами оперативников.

– Взял их на полчаса. У меня как раз ордер на одну палету был. Если что, есть ещё две палеты персиков. Привезём.

Салим выдохнул. Нежно погладил меня по зелёному, такому же как у него, светоотражателю.

– Хорошо… А остальные?

Я достал из внутреннего кармана халата свой лист, положил на стол.

– Смотри. Джорджи заканчивает «Aldi», переходит на дыни и арбузы на «Tesco». Если фрукты хорошие – до третьего перерыва. Анюта через десять минут начинает ананасы, вон, Игнат уже фрукты привёз. Тут – как пойдёт… Может тоже к третьему перерыву закончить, может и до восьми проковыряться. Извини. Лука и Элейн заканчивают где-то к трём оба, и вот тогда хорошо бы уже появились помидоры…

– Не будет… – Салим выпрямился и энергично затряс головой. Мне всегда казалось, что он перегибает, что слишком много в его эмоциональности ориентировано на публику, причём не на ту, которая оценит. – Точно сегодня не приедут фуры, не будет фруктов. Склады пустые, отменяем ордера… Что делать? Куда людей девать?

Я вздохнул. Значит, придётся идти в офис, просить, пресмыкаться и подлизываться. Девочки не любили пускать фрукты клиентов на не подтверждённые заказы, не любили, чтобы мы паковали их наперёд. Проблема продуктивности цеха – больше не их проблема, они из этой трясины выбрались. Даже если всего-то сменили болото на скотный двор. Так лучше, они так считали и из-за всех сил держались своих стойл.

– Ты как думаешь, для девушек какое сравнение обиднее: со свиньёй или с курицей?

Салим опешил. Посмотрел на меня недоумённо:

– Мартина, ты чего?

Сильвия с линии Луки через столы переговаривалась со стоящей напротив неё у Элейн Беатой. Девушки смотрели друг на друга, не глядя выкладывая упаковки на конвейерные линии. Я отмахнулся от Салима и рванул туда. Когда порядок был наведён, девушки вытерли заплаканные глаза и продолжили работать, теперь внимательно вглядываясь в упаковки, а Лука с Элейн сняли со своих палет по десять верхних коробок на пересортировку, Салим исчез. Ушёл на поиски Владека. Я огляделся. Высокая худая Сильвия с боку от меня обиженно шмыгала носом.

– Сильва, тебе обиднее было бы, если я тебя назвал свиньёй или курицей?

– Март, ну я же смотрю… – Её голос задрожал. Я встал рядом, достал из коробки упаковку и потряс, разглядывая.

– Вот и молодец! Но я сейчас о другом. Просто ответь: что обиднее?

Она шмыгнула.

– Курица. Свиньями жирных зовут, а что, я не знаю про себя, что я не жирная? Если кто так говорит, значит, завидует…

– И часто завидуют?

– Часто… – Она сверкнула на меня глазами. Я усмехнулся.