Представь, что мы нормальные

Арунас Ракашюс

Представь, что мы нормальные

Название: Представь,что мы нормальные

Автор(-ы): Арунас Ракашюс

Ссылка: https://author.today/work/433322

Представь, что мы нормальные

Представь, что мы нормальные

Aннотация

В Ситтингборне, небольшом промышленном городке на юго-востоке Англии, круглосуточно и без выходных работает фасовочно-упаковочный цех для свежих фруктов и овощей. Трудятся там в основном иммигранты и гастарбайтеры – уроженцы стран Балтии, Польши, Румынии, Болгарии и прочих стран, экзотичных в глазах немногих остающихся в цехе представителей коренного населения Англии. Кто-то приехал в Англию за деньгами, кто-то строить новую жизнь, кто-то – в поисках новых впечатлений и приключений. Среди них есть писатели, художники, комики, студенты, учителя и пенсионеры. У каждого своя история. Но имеют ли эти истории хоть какое-то значение, когда вся жизнь этих людей проходит в двенадцатичасовых рабочих сменах на непрерывном производстве с быстро меняющейся средой? Сохраняется ли для них самих ценность жизни за пределами цеха? Ответы на эти вопросы предстоит найти Мартину – вступившему в своё тридцатичетырёхлетие руководителю производства «коричневой» смены цеха.

Дисклеймер

Все имена и события в произведении вымышлены, любые совпадения с реальными людьми, живыми или мертвыми случайны.

Глава 1

1

«День рождения нужно проводить там, где тебе хорошо и с теми, кто тебе по-настоящему дорог». За те полчаса, что я начинал, а «серые» заканчивали смену, эту фразу пришлось повторить раз двадцать. Впрочем, для того я её и заготовил. Когда-то отбиваться от всех одной, да ещё и заранее придуманной шуткой, казалось мне не меньшим дурновкусием, чем рисовать шаржи по шаблону. Пошло. Прошло. Хороших шуток на всех не напастись, да и кому они нужны, хорошие шутки, где их аудитория? Возможно, собирается в тех пабах, где последние годы по вечерам околачивается Дамьян, но и это, если уж ему там позволяют выступать, вряд ли. В любом случае, точно не здесь, точно не среди работников фасовочно-упаковочного цеха «Lowe & Cheel». Им бы свои двадцать девять, двадцать восемь, двадцать семь уже минут дотянуть, дождаться чтобы мастера линий остановили конвейеры и рвануть к выходу в надежде успеть встать перед терминалом учёта рабочего времени раньше остальных, чтобы первыми, когда на часах девятнадцать пятьдесят девять сменится двойкой с тремя нулями, приложить к сенсорному экрану терминала палец. В дни, когда много работы и весь цех остаётся до восьми, те, кому не удалось попасть в начало очереди, могут запросто провести лишних десять-двенадцать минут, переминаясь в хвосте. Десять, а то и двенадцать неоплачиваемых минут. Чтобы заплатили должно пройти не меньше пятнадцати, у нас время оплачивается четвертями часа. Но дотянуть до пятнадцати после восьми им никто не позволит, за этим следят строго. Для того чтобы следить за этим, в цехе и нужны такие как я. Следить, что деньги платятся не просто так, а за работу.

В общем, им мои шутки нужны не больше, чем мне – их поздравления. Лучше всех меня, всё равно, поздравил календарь, аккуратно поместив тринадцатое августа, день моего тридцатичетырёхлетия, на воскресенье, третий день смены «серых», мой третий выходной. Я вышел на сверхурочную ночь субботы и даже смог выспаться днём перед второй ночью. Потому что воскресенье, потому что у Сандры выходной. Благословен будь рабочий график «пять на два» у наших близких! Работали бы мы оба четыре на четыре, в разные смены, как среди цеховых семей принято, то и не ходил бы тогда Данкан в садик, а я бы вообще никогда не высыпался. Можно, конечно, предположить, что тогда сама Сандра начала бы понимать, что после четырёх дней двенадцатичасовой смены человеку жизненно необходим отдых, особенно если он и на выходных планирует выйти дополнительно поработать. Но, боюсь, даже в таком случае Данкан ходил бы в садик тогда, когда это удобнее Сандре. Так что может и хорошо, что она не вернулась в цех. Хоть в те дни, когда мои выходные совпадают с общечеловеческими, могу выспаться.

На ночь «серые» запланировали для меня работу на секции «цитрусовых». У бригады Гавина – начальника регулярной ночной смены – выходной, так что есть только я и мои люди. Две машины, две команды, один мастер. На одной машине – мастер с командой, за второй машиной и командой придётся следить самому. Посмотрел список. Из мастеров линий в ночную записался Флориан, кроме него две «лёгкие» контрактницы из нашей смены и четверо «тяжёлых» из агентства. В плане производства – ордера на мандарины, коробки по двадцать четыре сетки на одной линии, по двадцать две – на другой. На утро надо по пятьсот коробок с каждой, но разрешено паковать наперёд. Днём ожидалось, что ещё ордер на апельсины нам достанется, но «серые» под руководством Томаша собрались, поднажали и сами успели.

Отсутствие апельсинов радовало. С мандаринами можно было легко гнать машины на полной скорости, оставляя по одному пакующему за каждым столом. Апельсины, конечно, тоже можно и с одним пакующим делать, но тогда нужно самому помогать на столе и на всех кричать. В последнее время, правда, политика компании смягчилась и на апельсины, даже в ночную смену, стали стараться обеспечить команду дополнительным «тяжёлым». По-моему, расточительство и излишний гуманизм.

Завидев меня, дневные мастера с выделенных на ночное производство линий рванули к красным стоп-кнопкам, тормозить машины. Пришлось прикрикнуть.

– Работаем! Мы вас ровно в восемь сменим, а машины утром почистим. Нечего останавливаться.

Загрустили. Не уйдут на пару минут раньше. Ничего, зато денег больше заработают. Пятнадцать минут с бонусом мастера – это два фунта. Даже с мелочью. Потом ещё спасибо скажут.

Пришёл Флориан и сразу начал канючить, что он хочет четвёртую машину, он к ней привык, он на ней в нашей смене работает, он на ней сорок четыре пачки в минуту выдавать будет. Мастера секции «цитрусовых» носятся со своими машинами, как с любимыми боевыми лошадьми, хотя все они одинаково обшарпанные, одинаково застревающие, одинаково скрипучие и больные. И машины их одинаково тащат зелёную конвейерную ленту по кругу из десятилетия в десятилетие. И скорость у них одинаковая. Когда боевыми лошадьми оказываются искусственные лошадки с карусели, ни одной из них скачки не выиграть. Почему-то, когда прихожу я, или Руслан, или даже Джорджи, мы прекрасно заканчиваем ночь со средними показателями в сорок – сорок две сетки в минуту на любой из четырёх стандартных, с одним столом, машин. Так что я охотно пошёл Флориану навстречу. Сказал сорок четыре на четвёртой, вот пусть теперь и делает сорок четыре. А я у пятой постою.

– Спасибо, Март! С днём рождения! – Флориан просто расцвёл. Интересно, а если бы я не уступил, он бы, что, не вспомнил, не поздравил? Милое непосредственное румынское дитя. Пару лет назад тренировал его на мастера на ручных линиях. Бестолочь.

– Спасибо, дорогой. Видишь, день рождения нужно встречать там, где тебе хорошо и с теми, кто тебе по-настоящему дорог…

На самом деле, я почти не лукавлю. Я почти люблю ночные смены. Даже когда сам и за начальника смены, и за мастера линии. Ночью нет большого начальства, не бывает чаще всего и контролёров качества, нет бардака. Обычно даже кричать ни на кого не надо: не чаще раза в час, и говорить не о чем. Вставляй вместо берушей наушники – начальства нет – и следи за тем, чтобы ни у тебя, ни у мастера на соседней линии не было перебоев, чтобы не кончались ни фрукты, ни сетка, ни плёнка. Время от времени, конечно, нужно подбадривать людей на линиях, к середине ночи они часто начинают уставать и клевать носом, но как бы ни гордились «цитрусовые» своими лошадками, сорок четыре упаковки в минуту на машине — это не та скорость, с которой хоть кто-то из операторов, подающий ли, сортирующие ли девочки или пакующий должны испытывать сложности. Если кто не справляется – им тут не место.

Я развёл людей по машинам, проверил принт на наклейках, привёз из холодильников склада себе и Флориану по паре палет на начало. Заодно проверил – как минимум часть фруктов с верхних ярусов спущена, значит, кто-то из складских получил накладные, можно не волноваться. Ближе к полуночи надо было бы всё равно пройтись по холодильникам и проверить – всё ли снято. Поздняя смена складских работает до четырёх нулей, если окажется, что водители погрузчиков нам не все фрукты скинули, останемся на полночи без работы, останемся виноватыми, получим дисциплинарные взыскания. Менеджер склада, Раймис, надо признать, своих защищает крепко – не докажем, что это по их вине нам фруктов не хватило, офисные даже слушать не станут, чтобы с Раймондом лишний раз не связываться. Придётся брать погрузчик, спускать фрукты самому, а это, без лицензии, тоже нарушение инструкций, тоже потенциальная «дисциплинарка».

Работа пошла. Машины размеренно гудели, отщёлкивая стянутые сплавленной плёнкой сетки, на столах пакующие привычно подбирали по четыре сетки в руку, подающие высыпали фрукты в машину одним ровным слоем без горок и пробелов, так чтобы девочкам было удобно сортировать. Девочки сортировали, Флориан стоял рядом со своей и то ли втолковывал ей стандарт, то ли просто точил языком.

– Плохие фрукты? – Окрикнул я и мастер в ответ жестом показал, что, нет, всё нормально. Значит, второе. Пусть болтают, если работа идёт. Я встал в глубину своей пятой, загороженный и от всех камер, и от оперативников, между двумя корпусами, каждый, при нормальном полёте, выдаёт по двадцать-двадцать две сетки в минуту. Достал неположенный в цехе телефон – ночью, укрывшись от камер, можно. Мне можно, я знаю, что всё идёт как надо. Конвейер размеренно щёлкает. Раз, два, три, четыре. Машины работают, работа идёт. Можно расслабиться. Свежие рулоны плёнок, свежие мотки сетки. До перерыва хватит. Перерыв – через два часа.

Я почти люблю ночную смену. Это, наверное, единственное время, когда получается расслышать собственный голос. Или что-то отдалённо на него похожее. В фейсбуке вернувшиеся домой «серые» активно писали поздравления на моей «стене». Основная масса «коричневых» отметилась ещё утром: выходной, никто над душой, запрещая пялиться в телефон, не стоит. Никто коршуном не кружит, не высматривает не пронёс ли оперативник телефон в цех. Я не кружу. Я дома, отсыпаюсь между ночными сверхурочными. Можно меня и поздравить по такому поводу. Если не с возможностью выспаться, то хотя бы с днём рождения. Тридцать четыре. Христос, кстати, в моём возрасте уже отстрадал. Хорошо иногда слышать свой голос. Люблю.

В мессенджере сообщения от тех скромных, кто не решился писать на «стене», и тех, кто, наоборот, хотел подчеркнуть, что у нас более личные, достойные «лички» отношения. Лайки постам, лайки сообщениям, к двум надо будет ещё вернуться, остальные можно и не читать. Главное – лайкнуть. Тёплые доверительные отношения важны для работы. А те двое… Их голоса я, пожалуй, хочу слышать не меньше своего. Их голоса я, по крайней мере, ещё узнаю.

Рената. «Тридцать четыре, Мартышка! Помнишь, что такое 34? Идеальное число, идеальный возраст! Пользуйся!» Треть хозяйства Хультманов была раньше засажена яблонями одного сорта, дающими ранние плоды, чтобы их раньше можно было начинать продавать. Прореживая их, нужно было оставлять ровно тридцать четыре плода. Ожидалось, что тогда яблоки будут получать оптимальное количество солнечных лучей и питательных соков. То ли, потому что так установили шведские учёные, то ли просто потому, что так было заведено в шведской семье Йована. В любом случае, мы так делали, из года в год, каждый сезон. Воспользоваться советом, оставить тридцать четыре, сорвать лишнее? «Спасибо, солнце! Йовану привет. Не трогайте поздние, их ещё рано рвать!» Подмигивающий эмодзи и тут же ответ. «Кого ты учишь? Хочешь доказать, что знаешь хоть что-то лучше нас – милости просим, дорогу знаешь! Приезжай и покажи!» На их ферме, тогда ещё ферме Йована, я когда-то просидел без малого пять лет. Я, Рената, Дамьян. Роба, опять же. Так, а что Дамьян пишет? «У меня пять минут в Фавершаме в следующую субботу. Приезжай с Робой, получишь подарок! Будь!». «У тебя нет денег на такой подарок, ради которого можно терпеть пять минут твоего стендапа… Спасибо!». В ответ – картинка с кулаком и подпись: «Палец сам оттяни». «Вот-вот». Следующая суббота, получается, первый выходной. Можно съездить. В комментариях к поздравлениям персонал обеих смен нашего цеха обсуждал, какие жизненные обстоятельства вынудили меня в днюху в ночь выйти. Какие? Жена, ребёнок, съёмная квартира, которую так хотела жена и которая нам не по карману и, главное, моё нежелание быть, во всяком случае – быть в этой квартире. Обновил статус: «День рождения принято отмечать в месте, где тебе по-настоящему хорошо, с теми, кто тебе по-настоящему дорог. «Lowe & Cheel» - компания, где чувствуешь себя в кругу семьи!». Пусть развлекаются. Отключил приложение. Что-то не так. Раз, два, три, четыре – выпадают сеточки из корпуса у меня за спиной. Раз, два, три, четыре – посылает на конвейер второй корпус моей машины. Обе стороны работают.

– Флориан! – кричу, не глядя – У тебя одна сторона встала!

– Ой, точно… Не мой день…

У него любой день – не его, даже ночь. Дамьян, когда начальником ночной смены здесь работал, стоя в Центре Управления, не только слышал если на «цитрусовых» что-то переставало работать, но и мог по звуку определить на какой машине какая из сторон встала. Я так не могу. Но я ни в ночи, ни на «цитрусах» постоянно не работаю – хожу сверхурочно и, в основном, не машины слушать, а себя. Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. Вот, теперь всё правильно, теперь всё хорошо. Разве тридцать четыре? Да.

В перерыве взял два пятнадцатипенсовых кофе из аппарата и вышел на улицу. В дневную я редко покидаю здание, уличные скамейки – место курильщиков и некурящему надо очень захотеть к людям, чтобы терпеть их смрад. Бывает, конечно, и такое, но редко. А ночью на улице хорошо. Фонари не горят, незачем – тратить деньги понапрасну руководство «Любви и Покоя» не будет. Машины в это время мимо не проезжают, это по утрам в промзоне вечная пробка. Ночью пусто, темно и серо-коричневая обивка здания сливается со мраком. Выходишь – и словно нет ничего. Ни гула фасовочных машин, ни людей, ни любви, ни мира. Только покой. Только звёзды, бодрящий ночной ветерок и дрянной, но горячий кофе. Мог бы, конечно, в первый перерыв и одним стаканчиком ограничиться, пока и так бодр и весел. Всё равно же, и на второй, и на третий буду двойные брать. А под утро буду ходить с дикими глазами, злой и бодрый. Ошалевающий.

– У тебя днюха, начальник? – Пакующий с машины Флориана. Литовец из агентства. Днём редко бывает, но в ночных мне часто встречается.

– Есть такое…

– Выпьешь со мной? – Приложился и протягивает мне, побалтывая.

– Спасибо, на работе не пью… – Ну вот, и ждать утра не пришлось. Ошалеваю. Хорошо, что два стаканчика, злее буду. Пошатываясь, литовец отшагнул от меня в ночь, не зная ещё, что для него она закончилась. Идиот. В стороне красным пульсируют огоньки курильщиков. Их, если не принюхиваться, можно спутать со звёздами.

Вернулся в цех за пару минут до окончания перерыва, взял со стола Центра Управления лист со списком агентурных. Прошёл к дверям. Оперативники понемногу сползались, натягивали халаты. Вышел к ним, остановил борющегося с рукавами литовца.

– Ремигиюс Тракайтис, ты?

– Я, начальник, – Он кивнул настороженно. – Проблемы?

Мужик, ты работаешь в ночную смену, либеральное время разумной вседозволенности, получаешь зарплату с ночным бонусом, а у тебя хватает ума сообщать исполняющему обязанности начальника смены, что ты бухой на работе. Конечно, у тебя проблемы. Это помимо меня.

– Ты на сегодня закончил. Вот здесь распишись… – В окошке «окончание смены» напротив его фамилии я написал: «22:30», по сути, даря ему оплачиваемый перерыв. Мог ставить «22:10», время, когда мы вышли. Должен был ставить так. Так было бы правильно. Но я стараюсь не быть мелочным.

– Начальник, ты чего… – Он покорно взял ручку, но расписываться не торопился. Я вздохнул.

– Представь, если что-то случится. Даже не обязательно с тобой. Пожар. Просто пожарная тревога. Сигнализацию замкнёт. Приедут проверять, а ты пьяный. А ответственный – я… И зачем мне это?

Агентурный молчал. Остальные, старательно не прислушиваясь, ограждаясь от нашего разговора, прошли в цех, только Флориан продолжал сосредоточенно затягивать халат. Меня ждал. Спасибо, хоть не вмешивался.

– Начальник, – Тракайтис наконец-то расписался и теперь просто обречённо мычал на меня. – Начальник, ну как так-то?...

– Думать надо… – Я пожал плечами. – Отметься на терминале. Спасибо за работу.

Мы с Флорианом прошли внутрь. Пройдя несколько шагов, я остановился, обернулся и проследил за литовцем. Тот прижимал палец к экрану. Хорошо. Я вписал «DNR», do not return1, рядом с его подписью и расписался сам. Надо будет утром Томашу записку оставить.

– Я встану вместо него, а ты за обеими машинами присмотришь, – Машины идут хорошо, много работы это Флориану не прибавит. Но он всё равно не доволен.

– Март, ну он же не один пил, а его одного вышвырнули…

Бестолочь. Честное слово.

– Ты знаешь с кем он пил? Покажи, я его тоже вышлю. Будем с тобой оба вообще без тяжелых работать, сами на подаче, сами на столах, сами наклейки и плёнку менять.

Задумался. Медленно покачал головой. То-то.

– Как запустишь машины, сходи в склады, проверь, пока складские не ушли, все ли фрукты для нас спущены.

Флориан, продолжая сжимать губы, молча кивнул. Покорён, но не сломлен. Мы пошли к машинам. И только перед самым нажатием пуска он решился.

– Хочешь, я паковать встану? У тебя, как никак, день рождения…

Ого! А вот это уже было проявлением искренней любви и заботы. Это он, оказывается, не на меня за несправедливость дулся, это он благородный порыв в себе душил. Всех не передушишь… Лапочка моя бестолковая.

– Спасибо, – отвечаю, не показывая, что тронут, – мне не сложно.

Чем дольше в цехе работаю, чем выше должность занимаю, тем сильнее убеждаюсь, что лучшая работа здесь – работа оперативника. Самая низкооплачиваемая тоже, да, но зато стоишь себе у крутящегося стола, у колеса, у барабана, упаковки собираешь, коробки на поддоны складываешь. Люди, бегут, орут, суетятся. Время летит. А ты где? Тебя нет. Только – раз, два, три, четыре, раз, два, три, четыре. К вечеру болит спина, гудят ноги, но ни одной плохой эмоции. Чистая сладкая тяжелая физическая усталость, под которой легко, что под тяжелым пуховым одеялом, засыпаешь, едва добравшись до кровати. И ты где? И снова нет тебя. А утром опять на работу, за колесо, в колесо. Жаль только платят мало.

Оранжевые мешочки мандаринов съезжали на чёрный стол, откуда я перекладывал их в зелёные коробки. Чёрное и оранжевое, оранжевое и зелёное. Классические сочетания. Хотя с оранжевым нужно быть осторожным. Слишком яркий цвет, он в любой комбинации старается доминировать. Ржавчина, если она есть, всегда всё затмит. И всё равно красиво. Жаль, сетка для этой линии продукции тоже оранжевая, сюда бы красная подошла, как для апельсинов. Или даже предназначенная для слив – бордовая. Да, было бы самое то.

– На земле всего по паре палет на каждую линию осталось….

– Ну, как так, Флориан?

И даже ругаться бессмысленно. Сам виноват, хоть и попросил проверить. Не он ответственный. Он-то понятно, наперёд известно, что ответит. Вот, сейчас.

– Ну, не мой день…

А поскольку уже почти час ночи, то и следующий день не его будет. Заранее обречен. Его не ругать, его жалеть нужно. Бестолочь. Складские, скорее всего, закончили. Интересно, Роба сегодня работал? Не помню наверняка, но вполне может быть. Он, когда в вечернюю смену работает, любит во дворе у парковки фур позависать. Двенадцать пятьдесят девять, час. Можно проверить.

– Тормози машины, веди людей на перерыв. Пойду, посмотрю, что можно сделать.

В склады из цеха можно попасть множеством путей. Один из проходов как раз тут, напротив четвёртой машины, надо только пронырнуть под тяжелыми пластиковыми занавесками. Но я без куртки, а там холодно. Так что, мой путь в этот раз вёл в обход, через черешенную. Помимо самой черешни там фасуют сливы, чернику, иногда виноград. Всё это, как и черешню, нужно упаковывать при низкой температуре. Кроме винограда – его там пакуют в разгар сезона, не из-за температуры, просто тогда ордеров много и трёх машин в основном цеху не хватает. В черешенной поддерживается постоянная температура в два градуса по Цельсию, и у входа в неё висят утеплённые светоотражающие куртки для работников. Из черешенной можно попасть напрямую в десятый холодильник, а оттуда – в самые недра склада, в зону разгрузки.

Датчики в десятом холодильнике не среагировали и свет с моим появлением не зажёгся. Значит, тот, кто отвечал сегодня за позднюю смену, уже закончил с финальным обходом и, скорее всего, ушёл. В зоне приёма тоже темно. И пусто, только выгруженные из фур, но не развезённые по холодильникам палеты с фруктами стоят рядами. Жёлтым горят зарядные устройства заряжающие припаркованные автоматические тележки, зелёным – уже зарядившие. Пусто, но здесь я никого встретить и не рассчитывал. Прошёл мимо погрузчиков дальше. Офис складского начальства, диспетчерская, куда водители приносят бумаги на подпись и узнают, сколько им предстоит ждать до тех пор, пока придёт их очередь на загрузку или выгрузку. В диспетчерской есть двери наружу и нет камер. Она тоже вроде офиса, а в офисы ставить камеры неэтично. Работающие в административных помещениях люди благонадёжны и преданы делу «Любви и Покоя». Даже в самих складах камеры просматривают только центральные коридоры и основные холодильники. В комнатах дозревания, например, этой персональной вотчине менеджера департамента контроля качества Андриса, камер, нет. В хранилищах авокадо – нет. В тоннеле, служащем станцией для погрузчиков – нет тоже. Плотно и неотступно следить нужно только за нами, «цеховыми», дикими. Я толкнул дверь. Не заперто. Воняет тлеющими гнилыми луковицами. Роберт ещё не ушёл.

Роба – наиболее близко подходящий здесь под определение «друг» для меня человек. Наиболее близко к нему подходящий. Из тех друзей, которые получаются, когда судьба постоянно, как из лужи в лужу воду, переливает вас, одним ковшиком зачерпывая, и как-то оказывается, что вы с этим человеком с незапамятных времён всё время рядом плывёте и только с ним вдвоем и помните ту первую, где вода была ещё чистой, лужу. Прозрачную, блестевшую на солнце лужу, которая не искажала вас мутными маслянистыми пятнами, не разъедала, а лишь увеличивала, подчёркивая. Мы с ним ещё в моё первое лето у Йована познакомились. Сейчас Роберт сидел на сухом пятачке асфальта чуть в стороне от двери и, уставившись маслянистыми глазами в увеличенное небо, накуривался.

– Здорово!

– Привет, Мартин. С днём рождения!

– Прошёл уже, но всё равно спасибо, – Я присел рядом, стараясь оценить состояние Роберта. – И что тебе снова домой не идётся?

– Да, в общем… – Он протянул мне самокрутку, я отказался. – Ола, кстати, с парнем съехалась. Сегодня ключи отдала.

По Роберту тяжело угадать. Он всегда такой. Слегка приплывший. И с соседями ему всегда не везёт, с тех самых пор, как мы разъехались. А это давно было.

– Найдёшь кого-нибудь… Пройдись, агентурных поспрашивай…

– Найду, – он затянулся. – А кто сегодня у тебя работает? Нет такой, чёрненькой, с обёрток?

Машины обёрток, хоть и считались отдельной секцией, но находились под присмотром начальника секции «цитрусовых». Я за ними не следил. Чтобы вспомнить, кто из регулярных людей той половины на какой машине работает, мне нужно было время. Так… На обёрточной секции работают… Лина, Магда, Иоанна, Дана, Малгожата, ещё Малгожата, Дарья, Таня, Зоя, Остальные – нерегулярные. Лина и первая Гоша– светлые, Таня и Зоя – старые, Магда, вторая Гоша, Дана или Дарья. С девушками ему тоже давно не везёт.

– Дашка, что ли? – Роба кивнул, стараясь скрыть нетерпение. Надо же, угадал. – Нет, она вообще в ночные редко записывается. А что, разве ей жильё нужно?

– Да нет… Я её звал как-то… Всё решает…

Вот не подумал бы, что Дарья в его вкусе. Маленькая, остроносая, похожая на мальчика из голодающей семьи. Ладно, на будущее стоит запомнить, но пока хватит болтать. Скоро перерыв закончится.

– Слушай, раз всё равно ещё тут, сними фрукты, а?

– А сам? – Роберт выразительно показал мне окурок. Можно подумать, он только после конца смены так. Конечно.

– Времени нет. У меня одного пакующего не хватает, сам на столе стою… Ну, пожалуйста… В качестве подарка на день рождения…