Представь, что мы нормальные

– Сам же говоришь, прошёл уже… – Роберт неохотно поднялся. – Ладно, пошли, дашь накладные. А я твоего, кстати, спрашивал после одиннадцати, что-то ещё надо? Не, говорит, всего хватает…

– Ну, знаешь, у всех бывает… Не его день…

Славно: удалось договориться и даже успел до конца перерыва. Конечно, пришлось обойтись без кофе, но можно считать это компенсацией за двойную десятичасовую порцию. Пять минут. Выходить из цеха бессмысленно. Вместо этого принёс Флориану новую плёнку и сетки, поменял наклейки на одной стороне на четвёртой. Можно работать.

В дневную смену перерывы распределяются примерно так: после десяти, после часа и после четырёх. Конкретное время зависит от ситуации. Если работа есть, если все секции заняты, все линии запущены, если начальники секций не хотят толкаться на перерыве и заботятся о личном пространстве, то делим цех на два потока. С десяти минут после и до половины отдыхает одна часть, с без двадцати до одиннадцати, двух и пяти соответственно – другая. Если же цех полупустой, или если Аркашке хочется курить и плевать, что сейчас очередь моей половины идти первыми, то отдыхаем все вместе. Так же должно быть и с ночной сменой: в десять, в час и в четыре. Круглосуточное производство, двенадцатичасовые смены, одно время на всех. Очень удобно. Только если днём большая часть цеха работает с восьми до восьми, и если заканчивают раньше, значит мы виноваты, плохо рассчитали, то ночная чаще всего заканчивает между шестью и семью утра. После семи приходят дневные начальники секций, мастера линий. Им надо готовиться. А до шести уходить никто не хочет, потому что до шести начисляется ночной бонус, приятные дополнительные полтора фунта в час. Поэтому ночью перерывы часто сдвигаются на полчаса-час, как начальнику ночной смены удобнее. Это ещё Дамьян придумал.

Мирно допаковал до следующего перерыва, до половины четвёртого. Отпустив всех на заслуженные двадцать минут отдыха, проверил за Флорианом бумаги. «По двадцать четыре» готово семьсот пятьдесят боксов и восемьсот – «по двадцать два». Быстро посчитал: не сорок четыре в минуту, и на четвёртой даже не совсем сорок. Коробок двадцать Флориан за ночь потерял. На самом деле, всё равно неплохо, средние девяносто семь – сто процентов от стандарта в час. Можно после перерыва досыпать привезённые в цех палеты и больше уже не везти. Это примерно полтора часа. Плюс – полчаса на уборку. Идеально. А Флориана можно даже похвалить. Удивительно, но заслужил.

Я вышел из цеха. В этот раз не стал идти ни на улицу, ни наверх, в общую столовую. Бросил на крючок халат и белую шапку, бросил монетки в аппарат, стоящий прямо тут, в прихожей у дверей в цех, и с двумя стаканчиками сел на корточки, опираясь спиной на вечнозелёную стену. Вот и ночь почти прошла. Полтора часа попаковать, потом, пока они убираются – проверить и закрыть за Флорианом бумаги, написать Томашу про «невозвращенца». Можно даже в офис зайти, поздороваться, если кто-нибудь пораньше придёт. Интересно, Тамара работает? Ну-ка… На прошлой неделе она говорила, что в пятницу не работает, идут с мужем куда-то. В субботу утром, когда я уходил, её не было. Значит, должна быть сегодня. У девочек из офиса восьмичасовые пять-два, почти стандартные, только выходные у каждой смещены по-своему и раз в месяц пересматриваются. Интересно, на что это похоже, жить в таком графике? Спросить Сандру что ли? «Сандра, ты уже пару лет так, на что похоже жить?..» Обидится.

С последними фруктами провозились чуть дольше, чем предполагал, машины выключили только без пятнадцати шесть. Раздав указания по уборке – по сути излишние, все и так знают, что делать, но ритуально обязательные, и сказав Флориану вывести палеты с продукцией в склад, взял его бумаги и пошёл в Центр Управления. Оттуда просматривался весь цех. Посмотрел в противоположенный «цитрусовым» конец цеха, туда, где секция ручного сортирования упирается последними линиями в окна офиса. В офисе желтел, словно заря на горизонте, проникающий к нам через стёкла окон, тщетно пытающийся осветить тьму погашенной половины цеха, свет. Значит, кто-то есть. От принтера вдоль внутренних окон прошла и села спиной к цеху Тамара. Высокая, спина ровная, осанка строгая, словно по линейке. Такие спины, на самом деле, труднее всего рисовать. А стрижка новая. Укоротила и, кажется, перекрасила.

– Тебе идёт, – Набрал её номер по внутренней связи и заявил, не здороваясь. Она рассмеялась и, обернувшись, помахала мне через стекло.

– Болтун, ты же даже не видишь оттуда, чего врёшь?

– Правду видят сердцем, а не глазами, и говорить её легко и приятно, – Я помахал в ответ. – Хорошего дня, солнце!

– Спокойной ночи, болтун! – Она повесила трубку и, кажется, продолжая улыбаться, отвернулась. У нас с ней флирт. Флирт с офисом очень помогает работе. Можно было бы ей ещё быстренько розу нарисовать, но уже лень. Настало утро, ушло настроение. Пора домой.

Ещё один стаканчик, чтобы пережить часовую пробку, взял с собой в машину. Сидел, заведясь, прочухивался вместе с мотором, смотрел, как стекаются на парковку «Lowe & Cheel» серые мастера линий и контролёры качества. Они должны начинать в семь тридцать, но у «серых» никто толком не следит, поэтому мастера пробиваются в семь. Лишнее оплачиваемое время. Лишнее время стекается в клоаку любви и покоя, лишнее, потому что самим тем, кто сливает его туда, оно явно не нужно. И кому-то другому до отведённого этим людям времени тоже нет дела. Тратьте, ни на кого не оглядывайтесь! Транжирьте как хотите! Пробивайтесь, хоть в семь, хоть в полседьмого пока не поймают! Тратим, транжирим. Жаль, больше шестидесяти часов в неделю работать нельзя. Пора ехать.

Я почти люблю ночные смены. Это наиболее близкое к приятному время моей жизни. Даже больше – это наиболее близкое к личному, принадлежащему только мне, время. И, по тем же причинам, я люблю время, проводимое в машине – оно приятное, оно моё. Казалось бы, при таком совпадении, дорога домой могла бы быть счастливым, завершающим смену, финальным мазком, щедрой компенсацией за то, что я домой возвращаюсь. Но нет. Утренние часы между Ситтингборном и Мейдстоном, утреннее направление от острова Шеппи к Лондону заполнено не счастьем, а фурами. Сами фуры могут быть наполнены чем угодно: от счастья в виде контрабандных сигарет, до набившихся внутрь в поисках собственного счастья нелегальных эмигрантов из стран востока и Африки. В самих фурах счастье может храниться тоннами, но я, стиснув зубы и пытаясь держать глаза открытыми, стараюсь проскочить, увернуться, уследить, чтобы не врезаться в него. Пробка после ночной смены – это ужасно. Час, проведённый у обрыва сознания со спущенными в небытие ногами. Час, убедительно доказывающий, что осознанность переоценена, а автопилот работает. Всякий раз, возвращаясь домой из ночных смен, я хотя бы несколько раз просыпался и находил себя остающимся в пробке. В аварии не попадал.

Не попал и сейчас. Попал через внутренний утренний серый гараж по общим красным ковровым ступенькам в квартиру, где всё ещё спали Сандра и Данкан. В этой квартире низкие потолки и крошащиеся, не держащие даже просто гвоздей, стены из гипсокартона. В остальном – если не искать места, куда себя приложить и повесить – квартира хорошая, мы её уже четыре года снимаем. Две ванных, две спальных комнаты, общий зал, широкий, пусть и с низкими потолками, коридор между ними. Кухня изначально была оборудована посудомоечной и стиральной машинами, плитой. Посудомоечную мы с позволения владельца выбросили, стиральной пользуемся, холодильник купили. На плите готовим, на плите сковорода с двумя окорочками и кастрюля с бело-зелёным набором овощей. За окорочки Сандре спасибо – позаботилась, подумала о возвращающемся с работы муже. Не жена – золото. Овощи пусть лежат: к позолоченным окорочкам лучше подходит сусалью ложащееся на серый хлеб масло и завершает композицию золотистый виски. Виски кончается, надо или с Данканом в магазин выбраться, или завтра после работы заехать. Завтра на работу. Сегодня ещё не кончилось. Сегодня ещё не началось. Завтра на работу.

В спальне музыкально зазвенел Сандрин будильник. Зашуршала сама Сандра, зашумела вода. Потом Сандра пришла ко мне в общую комнату и что-то спросила. Я что-то ответил и унёс на кухню обглоданные косточки. Пошли, разойдясь по ванным, умываться. У неё утро понедельника, у меня ночь, когда прошёл день рождения. Она красилась, одевалась и что-то уточняла про погоду. Я отвечал, что не знаю, но серо и пасмурно, тяжело волоча ноги, тащил себя в спальню и взбирался на кровать. Она, помахав на прощанье, пробежала по коридору и хлопнула входной дверью. Я, широко разбросив руки, закрыл глаза. Зачем-то тридцать четыре. Завтра на работу. Скоро вставать.

Данкан проснулся в десять. Это неплохо. Иногда он просыпается в девять, иногда – ещё до того, как усну я сам. Десять – хорошо. К тому же он радуется папе и с удовольствием соглашается подремать с ним в обнимку на родительской кровати. Ещё час, иногда два. Конечно, при этом Данкан ёрзает, кружится, пытается меня одновременно задушить и запинать, отталкивает всеми конечностями и старательно залезает тушкой мне на голову. Зато не требует открывать глаз. Это можно вытерпеть, это лучше, чем прямо сейчас вставать. Всё что угодно, лишь бы оттянуть наступление момента, когда сын потребует завтрак.

Настал. Встал. Наощупь пробрался на кухню. Висящего крестом на мне Данкана стряхнул и отправил на омовения. Родился бы он на пару месяцев раньше, пошёл бы в сентябре в школу. Но нет, к началу учебного года ему только три, значит, ещё год будет ходить в садик, ещё год, когда я дома, будет оставаться со мной. Четыре на четыре – очень удобный график. Садик – дорого. Общение сына с отцом – бесценно. Каша подгорает. Данкан меняет пижаму на шортики и майку. Я, выковыривая из овсянки весь прогорклый спектр, от жёлтого к тёмно-коричневому, думаю, что нужно обновить краску перед сменой. Кажется, просыпаюсь.

Завтрак даёт возможность побыть с закрытыми глазами ещё полчаса. Можно включить сыну мультики и удвоить это время, – под мультики Данкан кушает медленно. Но мы стараемся не приучать его к связке «еда – телевизор». Вообще, чем меньше телевизора – тем лучше. Всё лучшее – детям. Потом мы рисуем, играем с машинками, я, кое-как попадая в буквы, читаю вслух рассказ из какого-то детского сборника. Потом сижу с остановившимся взглядом, слушаю, как Данкан пытается этот рассказ пересказать. Невпопад просит бутерброд, дёргаюсь, пытаясь понять, шевельнулась ли фура во втором ряду или это я куда-то качусь, обещаю сделать, когда он закончит. Надо ножи заточить. Или купить новые. Какие всё-таки низкие здесь потолки, пришлось бы поджимать ноги.

Потом мы идём гулять. В парке отвратительно солнечно и, судя по мерзко кишащим везде детям, тепло. Я сам не уверен, мне, как всегда, до лёгкой дрожи прохладно, я кутаюсь в летнюю куртку. Но Данкан, всё ещё в своих утренних шортах и майке, доволен, радостно убегает кишеть в пёструю мешанину других детей. Я щурюсь на скамейке. На улице не так плохо, на улице голова понемногу свежеет. Постепенно дети перестают казаться бессмысленными брызгами засохшей на мольберте парка краски, из них вырисовывается узор. Фильтр тучи превращает желтизну неба в умеренно тусклую сепию. Уже лучше. Но все равно, я не люблю долго бывать днём на улице. Отвык. Прошли те времена, когда я практически жил в пропитанном солнцем воздухе. Когда практически жил.

Зато Данкан на улице чувствует себя хорошо и почти не требует моего внимания. Подбегает иногда, лопочет что-то, показывает. У меня получается одобрительно кивать и улыбаться. Получается помнить, что это любимый сын, что я, в общем-то, неплохой отец. Может быть на улице не так плохо, когда это не прокуренная улица с толпой дымчатых оперативников.

Наконец, Данкан устал. Мы пошли в сторону магазинов, зашли в косметический, где, пока я покупал краску для волос, Данкан в полном соответствии с либеральной свободой выбора рассматривал разноцветные тени для век. К умилению работницы зала даже обмазал себе щёки фиолетовыми. Чему умиляться? С голубыми глазами фиолетовые тени не сочетаются. Хотя, опять же, свобода выбора, свобода выражения, свобода дурновкусия.

Виски, я проверил, на вечер хватало, и, кажется, с утра Сандра что-то говорила о мясе, которое она потушила, надо только подогреть. Так что, в продуктовый мы не пошли. Вернулись домой. Данкан сразу же схватился за раскраску и стал делать фиолетовые веки всем – пиратам, солдатам, животным и машинам, а я мыл посуду и варил нам на обед яйца. Потом мы счищали коричневую скорлупу и ждали Сандру. Данкан надкусывал белки, находил внутри синевато-серые мешочки сваренных в крутую желтков и расстраивался. Я давил серость и размазывал жёлтые крошки по чёрной тарелке сына. Тарелка напоминала крутящийся стол на секции «цитрусовых». Сын радовался и просил ещё. Я ждал Сандру.

Сандра вернулась без пятнадцати пять и сразу же стала рассказывать о том, как неправы её боссы. Когда-то давно, после материнского отпуска, она решила не возвращаться в наш цех, потом решила, что ей тяжело дни напролёт сидеть с ребёнком, ещё раз наотрез отказалась вернуться в лоно любви и покоя и устроилась офисным администратором к каким-то эстонцам. Офис находился в гараже, эстонцы занимались продажей в интернете разного мусора из Китая или откуда ещё этот мусор удавалось перехватить. Платили мало, не трудоустраивали официально, не оплачивали отпуска. Зато не требовали опыта и сертификатов. И, конечно, не были цехом, фабрикой или Данканом. Главное – чётко расставить приоритеты. Я, дождавшись, налил себе виски, поставил бокал рядом с ноутбуком, зашёл на страницу. Сообщение от Томаша с вопросом за что DNR – точно, так и не написал ему утром. Сообщение от задээнэренного с проклятьями. Не поленился, нашёл. Идиот, но целеустремлённый, не пропадёт. Агентств много, разных фабрик и цехов ещё больше. Или наоборот.

Сандра переключилась на сына, а я пошёл обновлять краску. Последний год, поняв, что вряд ли уже дождусь, когда мои светлые волосы станут темнеть, так и помру блондином, я начал краситься в огненно-рыжий красный. Сандра то ли не обратила внимания, то ли я сам не заметил её реакции. В цехе же остановились на версии, что таким образом, я подчёркиваю принадлежность к «коричневой» смене. Самому мне хотелось верить, что я просто пытаюсь сохранить в себе что-то яркое, но я быстро понял, что правы, всё-таки, были на работе. С тех пор, чтобы привести себя в соответствие с их теорией я постепенно, на полтона за обновление, утемнял цвет. Скоро буду, как и положено, тускло-коричневым. Скоро будут считать, что всегда таким был.

После ужина поцеловал на ночь сына, сходил в душ и с последним на сегодня бокалом пошёл в кровать засыпать под видеоролики. Выходные кончились. Завтра на работу.

Глава 2

2

Раньше, перед тем как зайти в цех, я улыбался. Была у меня когда-то идея, что чем больше ты улыбаешься вселенной, тем шире она улыбается в ответ. Вот и стоял, расплываясь в улыбке, у двери, ожидая, пока истекут последние минуты необходимого одиннадцатичасового перерыва между рабочим днями. У нас заботятся о сотрудниках – у человека должно быть одиннадцать часов отдыха между сменами! Неважно кто ты: оперативник, возница, мастер линии, начальник секции, начальник смены, сам Салим… Одиннадцать часов! Пробиться раньше – выговор, возможно даже дисциплинарное взыскание. Если самим не получается следить за переутомлением, начальство поможет. При авралах, конечно, об этом правиле сразу забывалось, Салим божился, что обо всём договорился с исполнительным директором Оуэном, генеральным Спенсером, обоими Джеями – Джоном Лавом и Джейком Чилом, деловыми партнёрами и совладельцами «Lowe & Cheel». Возникни нужда – и Аллаха с Мухамедом включил бы в список, но пока обходилось без них. Кроме Салима мусульман в цехе не было. С другой стороны, в цехе и без Аллаха можно – нет бога кроме Спенсера, и Оуэн – пророк его. Если они одобряют – можно работать до бесконечности, нужно работать до бесконечности, этим вы заслужите милость Спенсерову. Салим договорился, Салим обещал. Люди, конечно, после таких заверений подсчитывали в уме потенциальные деньги за переработку, радовались, кидали в воздух чепчики. Последнее – только вне цеха, в самом цехе без головных уборов появляться нельзя, иначе – дисциплинарное взыскание. Засучивали рукава, прощались с родными и пропадали на работе неделями. Ещё всякий раз пытались качать Салима, но он всегда выкручивается. Потом авралы проходили и оказывалось, что работать без одиннадцатичасового отдыха нельзя было ни при каких обстоятельствах, воля божья непоколебима, а справляться с катастрофами нужно без религиозных компромиссов. Люди получали свои заслуженные дисциплинарные, огорчались, пытались ловить Салима, но он всегда выкручивается. Смешно. Вот я и улыбался, стоя со стаканчиком утреннего кофе у стеклянной двери, глядя сквозь стекло как расходятся от двери японским клёном, а где краска посвежее, там – каштаном, обрамлённые жёлтыми сигнальными линиями дорожки возниц, как прижимаются друг к другу, сгрудившись в зоне ожидания, невывезенные из цеха ночной сменой палеты, как движутся на стене напротив, отсчитывая мои последние секунды снаружи, стрелки часов. Смотрел, улыбался и верил, что всё будет хорошо. Что будет хороший день. Что будет новый день. Были времена.

Открыв дверь, я посмотрел на экран терминала учёта: семь ноль одна, можно пробиваться. Как-то раз кто-то из «серых» получил дисциплинарное, отметившись по настенным часам. На них минутная стрелка уже перевалила на новый круг, а на терминале зафиксировалось шесть пятьдесят девять. Дураки, всегда нужно смотреть по терминалу. «Как выжить в цехе: краткое пособие для новичков и идиотов». Очень просто. Следить за временем по терминалу, считать продуктивность по стандарту, выполнять задания по букве. И работать. Тем, кто по-настоящему работает, многое прощается. Те, кто умеют работать, могут быть спокойны – их у нас любят. До определенного предела, конечно, и возможно странной любовью, но обычно этого хватает.

По-прежнему не заходя вовнутрь, я ввёл в терминал свой код и приложил палец. Потом взял в аппарате кофе и снова подошёл к двери. Палеты не вывезены, пол грязный, машины, даже отсюда видно, не чищены, брошены как попало. Надо бы Салиму пожаловаться. Он, конечно, делать ничего не будет, сошлётся на отсутствие доказательств, зато занервничает. Много лет назад наш менеджер производства был начальником «серой» смены и до сих пор продолжал любить их больше «коричневых». Мог я, конечно, организовать ему доказательства: мог вернуться в раздевалку, взять телефон из шкафчика и пощёлкать. Только чревато: брать телефоны в цех запрещено, фотографировать внутри цеха запрещено, так что, отбивая атаку на своих любимчиков, Салим запросто мог выставить крайним меня. Чтобы не умничал. Можно, опять же, просто ничего не трогать, дождаться Владислава – он начальник смены, рабочий смартфон ему положено иметь при себе по статусу, только он бодаться с Салимом не захочет. А если бы я начал настаивать, вещать, что в таких условиях работать невозможно, вопрошать трагически «как я должен делать свою работу и как нам вообще подготовить старт вовремя, если приходится убирать за «серыми» и ночными?..» Тогда бы Владек до вечера ныл о том, как я его с первого дня смены в стресс вгоняю, бедного. К тому же оставить всё до Владека – это и есть не подготовиться к старту. Линии будут пустыми, палеты так и останутся не вывезенными, пол и машины не вычищенными. Владислав последнее время снова начал приходить поздно, ближе к восьми. Он очередной раз пытался намекнуть начальству, что его не ценят, не любят и не берегут, а ведь он может строго по букве контракта работать: с восьми до восьми, с контролёрами не спорить, неукомплектованные линии не включать… Такие демарши начальник нашей смены устраивает регулярно, раз-два в год. Интересно, смог ли он таким образом хоть раз выторговать себе у начальства хоть что-то значимое? Если смог – молодец, Владичек! Но, если честно, сомнительно. От поздних явлений Влада народу всё равно ничего не менялось: собака лает, караван идёт. Я продолжал появляться в семь и делал работу. Свою, Владека, не важно... Ладно, пусть будет дарован покой Владиславу, пусть будет мирным день Салима, пусть живут «серые». Мне-то что.

Я допил кофе. Подошёл к вешалке, соблюдая все инструкции, оделся. Сначала следует надеть шапку, потом, когда шапка обеспечивает, что ничего с головы сотрудника не попадёт на спецодежду, синий халат. Это общие правила, касающиеся общего облика цехового работника. Именно так выглядят оперативники: синие халаты и шапки. У оперативников – тряпичные кепки коричневого или серого цветов, в зависимости от смены. У меня, как и у мастеров, и у начальников смены шапка белая, пластиковая, напоминающая соломенную шляпу. Поверх синего халата я натянул ещё и светоотражающую жилетку. Жилетка – признак начальника секции. Или возницы – но возницам не полагается белых шапок. Начальники смены носят красные, отличающие их от всех прочих, халаты, но зато не обладают жилетками. Считается, что им в склады ходить незачем, для этого есть мы.

Когда секций было четыре, их начальники распределялись по цветам. Зелёная жилетка – «ручные», секция ручного сортирования. Начальники «коробочек» – секции, где клипсовальные машины производят не просто сетки с фруктами, как на «цитрусовых», а где фрукты предварительно расфасованы по пластиковым контейнерам, и уже эти контейнеры закрепляются в сеть – щеголял в красной жилетке. Руководители «обёртки» – там, вместо клипсаторов и сетки фрукты запаивают в прозрачную пластиковая плёнку, иногда сами по себе, иногда на специальных подставках, иногда в контейнерах – ходили в голубом, а «цитрусовым» полагались жилетки жёлтого цвета. Потом начальство решило, что держать четыре начальника секций на смену излишне и слишком дорого, что создавать атмосферу любви и покоя, следить за порядком, планировать и обеспечивать выполнение планов производства в цехе могут и двое. Цех просто поделили пополам, мне отдали ручные линии, машины для контейнеров и трейсилеры – разновидность спайки, где контейнеры не обворачивали в пластик целиком, а просто запаивали верх коробочки, на них мы чаще всего паковали виноград. Когда-то к моей половине относилась и машина для киви, но её убрали из цеха, как негуманную. Последнее время начальство всё чаще стало вспоминать о гуманизме, видимо, всё сложнее становилось запугивать людей и всё сложнее находить обречённых. А жаль, к киви-машине у меня была личная сентиментальная приязнь. Когда-то давно, ещё оперативником, я паковал на ней, время от времени, закидывая голову вверх, глядя в потолок. Ища там передышки, и находя массивные поперечные балки, иначе незаметные. Так и не придумал, как к ним добраться.

Аркаша получил остатки «обёртки» и «цитрусовые». Вместо двух упразднённых начальников секций, нам в помощь поставили координатора в Центр Управления – распечатывать ордера, созваниваться с офисом, помогать Владушу с общей координацией… Нам, по мнению, Оуэна и Спенсера, всего-то оставалось стоять посреди своих секций и мудро направлять люд на светлый путь продуктивности, покрикивая. Двоих человек для ора вполне хватает. Нет – есть ещё Владислав, есть Салим. Должны справляться.

С двумя начальниками смены исчезла и потребность в цветовой дифференциации. Я мог носить жилетку любого цвета, кроме оранжевого. Оранжевый – цвет большого начальства, в одежды этого цвета облачаются представители офиса, нисходящие в цех с проверкой. В оранжевом ходит Оуэн, ходит Раймис, не гнушается сам Спенсер. Ещё в оранжевых курточках, пользуясь особым расположением Оуэна, щеголяют во время своих вылазок в цех офисные девочки, «менеджеры по работе с клиентами». Остальным – нельзя. Даже Салим надевает оранжевую жилетку только в субботу или воскресенье, когда другого офисного начальства нет, в прочие дни отдавая предпочтение зелёной. У меня – как и у прочих начальников, периодически попадающих в хранилище спецодежды – есть коллекция всех цветов. Но чаще всего я ношу зелёную – ближе к Салиму, чтобы ему, единственному мусульманину в цехе, не было так одиноко.

Первым делом прошёл в коморку к уборщикам. Адам уже работал. Во всяком случае, уже делал вид. Неторопливо раскладывал щётки.

– Адам, что ты копаешься? Ты видел какой бардак «в поле»? Давай убираться!

– А почему они с вечера всё оставили? Почему я за них убирать должен?

Адам злобно повернулся ко мне. Смотрел недовольно, обиженно. Знал, что всё равно придётся идти. Почему-почему? Потому что работа у него такая. Потому что должен. Потому что лучшего способа потратить жизнь у него всё равно нет. Мы все здесь поэтому.

– Вот и пожалуйся потом Владу на «серых», пусть начальство разбирается. А сейчас – уборка, скоро люди придут.

Я вышел. Я хорошо освоил это искусство. Искусство избегать споров с подчинёнными, просто находя выход. В спорах рождается истина, а меня интересует эффективность.