#этюдвночи

Болит, болит, болит. От прикосновения пальцев к клавиатуре болит. И от невозможности обнять болит. И от нелюбви тоже болит.

Болит, болит, болит. Думаешь ходить, ляжешь любить, сядешь писать, а оно читает, читает, читает. И болит.

Депрессия. Миллионы противостоят ей, борются изо всех сил днем. Но чаще она накрывает ночью, когда человек обезоружен, измотан событиями дня, а душа и тело ждут передышки. И тут приходит она. Серая, унылая, отвратительная. Приходит и высасывает последние силы.

От депрессии не помогают лекарства или специалисты, не спасает загруженность или расслабленность. Ей плевать на чувство ответственности, на боль, страх и отчаяние. На то, молода жертва или стара. Она приходит, садится туда, где прячется сердце и ввинчивается внутрь, опутывает части тела, обволакивает сознание.

Депрессия – идеально продуманная программа подавления силы воли, жажды жить, стремления узнавать. Это жуткое ощущение, что все двери открыты настежь и, одновременно, заперты на замок.

Спасает только свет. Зажженная свечка за завтраком, оранжевое пятно дурацкой чашки на столе. Светящийся под лампочкой апельсин. На самом деле даже разговор о свете, мысли о нем пугают ее. И она отступает, побежденная. До следующей ночи, но новой битвы. До победы.

Моей победы над тьмой.

Клочья тумана соединялись с дождем и, опускаясь, превращались в грязь сами и пачкая все вокруг.

Грязные потоки стекали по фонарям, размазывались мутной пеленой по стеклам припаркованных машин. Под грязью на лавочке исчезло едва заметное светлое пятно недавно обнимавшейся парочки. Собачки брезгливо пытались стряхнуть грязь с лап, но это им не удавалось, они только брызгались во все стороны.

Что хуже, практически мгновенно грязным стал последний отрезок непройденного пути.

Выбора был невелик: двигаться, пробиваться вперед или ждать, пока грязь засосет в бездну.

Решайся.

Осенние цветы – нежные, тонкие, ранимые, гордые и дерзкие одновременно.

У нее по случаю оказался такой букет – осенних цветов. Утром выходя на кухню, она любовалась им и чувствовала себя немножко счастливее. Потому что от красоты ей всегда становилось лучше – вот как сейчас. А лучше – это уже немало.

- Господи! - Просила она. – Не дай им засохнуть раньше времени. Я постараюсь не забыть и доливать им водички, буду обрывать ветшающие кусочки. Только продли эти дни счастья.

Глядя на нее, Господь улыбался, позволяя цветочкам жить.

Так много и так мало.

Отчаянно хотелось водки. Стакан. Она не пила даже стопки, все больше хорошее вино – бокал. Хотелось водки - не до изысков.

Первые связи рвались болезненно: внезапно люди стали делиться на свой круг и тех, кого туда не принимали.

Ее принимали. С оговорками, экивоками, но всегда и везде. Порой тонкие ниточки натягивались до исступления, а затем внезапно рвались, нанося болезненный удары - будто резиновыми жгутиками - по сердцу.

Сердце грозило не выдержать, а потом закалилось, заматерело. Да и разрывы стали пустяково-смехотворными. Люди с такой скоростью отрекались от самих себя, что ниточки превратились в пучки и почему-то не было больно. Связи просто исчезали, пока, наконец, не остались самые прочные. Порой со странными персонажами.

Тем не менее они держались друг за друга изо всех сил, понимая, что в одиночку не уцелеть.

Из них образовалось братство, тайно обрученное с Любовью.

Это была лишь передышка. К такой боли она не была готова.

Свет зажигался ровно в 11. Всегда. Не нужно было «сторожить» или задерживаться – время казалось незыблемым. Чтобы не происходило в мире, ровно в 11 лоджия 10 этажа дома напротив заливалась светом.

Впервые она заметила это, сменив привычный стул на другой, что стоял сбоку от круглого неудобного низенького стола, который она ненавидела. Вяло перебирая каналы телевизора, уже хотела вернуться в комнату, как вдруг на кухне стало светлее.

Недоуменно пожав плечами – зачем жечь столько света, ушла, а когда вернулась снова стало темно. Эта забавность несколько раз повторилась, прежде чем она догадалась, что нечаянно подсмотрела чью-то привычку, больше напоминающую ритуал.

В ее жизни это ничего не меняло.

В Москву пришел хамсин а-ля рюс. Небо плотно затянулось серой мглой – солнечному лучу даже нечего пытаться пробиться. Ветер зло завывает между рамами, порывами гоняет из стороны в сторону ветки деревьев, взбивает в комки украденные листики и грязную взвесь, склеивая их липкими тополиными сережками.

Народу почти нет – только по надобности. Быть битым ветром и колючей грязью небольшое удовольствие. Вдобавок (будто того мало) небо пробросило сквозь пелену редкие, но крупные капли дождя. Под ветром они превращаются в мелкие пульки и больно бьют по лицу, иногда доставая до сердца. Мне бы хотелось поменьше боли, но кто меня спрашивал.

Эпилог был закономерен, он пролился яростным, сметающим все ливнем. Мокрые ветки единственного дерева ломились окно, прося пристанища. Люди исчезли из мира живых.

Потом все стихло.

Если встать пораньше – можно столько всего успеть! Но день покажется бесконечным. И к вечеру только и будешь думать, что побыстрее лечь.

Если встать поздно, в день ничего не помещается. Не больше одного дела. А ночью все никак не угомониться.

То ли совсем не ложиться, то ли вообще не вставать.

Снег начался внезапно.

На шоссе она минутку, лишь на мгновение закрыла глаза.

Открыла под мостиком и, едва машина вынырнула из-под него, им навстречу рванул снег. Киношный, будто из сказочного хоррора, он стремглав бросался на машину, нападал, пытался навязать свою игру.

Она не сдавалась: ее не устраивали правила. Потирая правую ладонь вверх, к мизинцу, выждала, пока не показалось солнце.

Его лучи щупальцами с шипами на концах взрывали тучные бока и выхватывали оттуда то пригоршни снега, то гроздья дождя – торопили пролиться и исчезнуть.

- Снег? Сегодня? - Спросила она, не поворачивая головы.

- Нормальная апрельская погода: снег, солнце, дождь.

Он был совершенно невозмутим. И красив как местный бог.

Она успокоено отвернулась. Какая разница, цель близка.

Над внезапным торжеством природы тихо потрескивал хвост кометы.

Годами она слышала похвалы красоте: глубине огромных глаз, обрамленных черными бровями, удивительным образом гармонирующих с цветом волос. Обворожительному изгибу губ и пронзительности скул. Замечательной фигуре, которую украшала любая одежда. Даже тонко-печальному взгляду - под стать остальному.

Оды внешности сопровождались восторгами умом, восхищением добротой, смирением и желанием служить людям.

Она слышала. Но говорилось это не ей. Никогда не ей.

Весна жеж.

Блики отражались в грязных дырах бетона, пятнами выводили на оконном стекле мутный узор. Тающий снег безжалостно обнажал соль земли, собачье дерьмо и груды брошенных в бесполезной бессмысленности масок. Дети играли в неумение играть под равнодушие родительского неприсмотра.

Сквозь то, другое и еще третье пробивала себе дорогу весна.

Она не может иначе.

Сокровенное

Сняла очки. Поставила локти на стол, оперлась на них.

Закрыла глаза: один кулачком, второй — загнутой внутрь ладошкой с очками нараспашку. Закрыла до жмурок.

Появилась девочка в желтом платье с белым подъюбником. Она стояла на песчаном пляже. Позади море. Ветер шевелил юбку, она счастливо смеялась, глядя на солнце.

Еще не девушка, но тайна уже зародилась в уголках ее глаз, а губы непроизвольно сложились в искушение, которого она в себе не подозревала.

Девочка чувствовала себя неуверенно: будто позировала фотографу, которому она хотела понравиться больше, чем хорошо выйти на фотографии.

Появилась собака. Белая. С черным пятном у хвоста крючком. Помесь шпица с лайкой гордо говорил папа. Дворняжка — позже узнает она. Собака прошлепала по воде и неожиданно хлопнула ей лапами по ногам, оставив мокро-песчаные следы.

- Фу, Шустрик! Фу!

Девочка была рада и недовольна одновременно. Она не понимала, как можно испытывать одновременно и то и другое.

Пока она отряхивалась, фотограф ушел. Ему стало скучно.

Девочка расстроилась.

Небо нахмурилось серым, ветер подул холоднее.

Она дошла до лежака и села, укрывшись полотенцем.

- Шустрик, ко мне!

Он лег под бок. Обняв его, закрыла глаза. И увидела старушку в пледе. Локтями она оперлась о стол, закрыла глаза: один кулачком, второй — загнутой внутрь ладошкой с очками нараспашку. Закрыла до жмурок...

Сон сегодня увидела. Второй сон за долгое время запоминаю. Может надо было таблетку выпить, когда проснулась от головной боли, попробовала «переспать» - не вышло. Проснулась с еще большей болью. И вдруг вспомнила кусок. А потом и другой приложился, третий.

Будто уехать хочу. И даже уехала уже, но вернулась зачем-то. И тут гости пришли. Все больше мужчины, и один просится переночевать. «Конечно, - говорю. - Только вещи соберу да постельное белье поменяю». И второй хочет. Договорились, что они по очереди: один сегодня, второй завтра придет (ему как раз завтра и надо).

Суечусь, а в дверь Христос смотрит. И дверь почему-то с той стороны, где окно:

- Иди, - говорит. - Ты же хотела свободы. Поторопись.

Белье скомкала — в ванну бросила, а вещи: брошки, сумочки, кремы хорошие — в нелепые баулы складываю, и все остановиться не могу. Суечусь.

Оторвалась наконец от барахла, обернулась в ванну, а там потоп, и все белье мокрое, в пятнах каких-то. Ладно, думаю, найдут в шкафу чистое, а это выбросят.

Выхожу. Так ведь окно это. Как же я забыла! И гаражи под ним. А я что, я и с гаражей умею. В детстве лихо прыгала (шрам так и остался) и сейчас не страшно.

Подошла к краю крыши. Вся подобралась, только шаг сделала, а сумки враз и разлетелись по грязи на улице. Я, конечно, за ними скакнула. И снова все в грязи собираю, копошусь...

А ведь свободы хотела.

Господи, я Христосика убил! Помоги!

Да не убил, конечно. Я только пару камней нашел крест подпереть — он шататься начал. Упадет еще.

И гвозди подал, чтобы покрепче прибить руки. Гвозди все равно без дела на земле в грязи валялись.

А копье, чтобы его ребра пробить мне вообще кто-то из-за спины подсунул.

Так что снова не я. А что тебе кажется, что я — твоя, не моя проблема.

Эй, ты чего это? Обиделся? Ну и дурак! Я был уверен, что он толстокожий, а он взял, да и умер.

Взаправду умер? Ну и дурак. Славная была шутка. Пойду-ка, пожалуй.

Просить прощения? Да это вообще не я был. Господи, спаси меня!

Он уже стоял. Казалось, ждал.

Она ускорила шаг, последние метры почти пробежала, некрасиво сдергивая с плеч платок. Но поняла, что тратит время. Бросила. Запнулась ногой за аналой:

- Простите.

- Ничего.

Начала говорить. Ей хотелось казаться спокойной — ну почему никогда не удается? Руки-крылья нелепо раскладывались, распахивались для полета. Так ей казалось. На самом деле уродливо дергались в разные стороны.

Он склонил голову, закрыл глаза. Ей хотелось казаться хороший. Не казаться, быть. Она сказала это почти жалобно.

Он почти улыбнулся:

- Вы и есть хорошая. Иначе Бог не...

Терла переносицу, глаза, переминалась с ноги на ногу. Слова рванули, наскакивая одно на другое. Почему она не может сыграть в достойную женщину? Почему всегда надо быть беспощадной к себе?

Ей надо было за что-то зацепиться:

- Я придумала грех.

Он почти поднял голову.

- Не придумала, мне казалось, что это важно. Но ведь неважно?

Он молился. Ей когда-то сказали, что священник всего лишь передаточный аппарат ее грехов Богу.

Она посмотрела на него внимательно еще раз - молился.

В это мгновение она поняла - действительно неважно. Он говорил с ее сердцем.

И с Богом.

Заметив неожиданно, я собралась их стряхнуть. Оставила, пытаясь вспомнить, когда и как эти носики-вертолетики затерялись на дне продуктовой сумки. Не было ни одной идеи.

Почему-то было детство. Детство в басманных переулках, где во дворике через переулок от нашего мы обычно гуляли. Именно там на меня впервые падали с неба суховатые носики. Падали, закручиваясь винтом.

Мама, отрываясь от коляски, говорила, что их можно подкинуть или раздвоить и надеть на переносицу.

Папа шел со мной по проулку к храму, хотя, скорее, к школе. И мы хрустели туфлями по их прозрачным крылышкам.

Позже мы встретились у бабушки. Она всегда учила относиться бережно ко всему живому. Здоровалась с лесом, гладила кусты, благодарила солнце. Это было непошлое язычество, самая сущность отношения человека к природе.

И мы с ней учились не давить, не убивать, любить.

Потом я учила сына. Может быть хуже бабушкиного. Учила как умела.

Какая-то трогательная нежность к ним преследует меня неотвратимо всю жизнь.

Это называется традиция.

- Не спишь?

Она вздрогнула от резкого света фонарика в лицо:

- Смеешься?

Она так надеялась, что никто не найдет в ее домике-убежище, устроенном под клетчатым пледом. Или хотя бы как в детстве сделают вид, что не могут найти.

- Обнимаю...

- А твои?

- Они тоже. Папу уговорил сегодня. Пытался дома...

- Понимаю, они же не зря столько лет дружили. Одинаковые.

- Да... Мне...

- Мне тоже. Очень.

- Надеюсь и молюсь.

- Надеюсь и молюсь.

Дети-старички, разделенные десятками километров, они сидели, обнявшись под одним ветхим одеялом. И мечтали, мечтали.

Он догадался, едва она возникла на пороге.

- Мне бы... - замялась. - Деньги вернуть.

- Проходите. Села на краешек. Почему они всегда садятся на край стула? Почему не сядут обычно, спокойно, уверенно?

- Пишите: я, такая-то, прошу вернуть... претензий не имею.

Она, конечно же, достала очки. Armani? Он решил понаблюдать.

Написав, стала копаться в сумке. Долго рылась. Потом одну за другой принялась доставать баночки:

- Я вам...

Ему стало дурно:

- Ничего мне не надо! Спасибо!

- Это я сама варила...

Он обреченно вздохнул. Ничего не сказал. "Молодец", похвалил себя.

Он старался смотреть в бок, но все равно разглядывал.

Немного смущало кольцо на ее руке. Явно дизайнерское. Еще очки - явно не фейк. А вот лицо потухшее - уничтоженного жизнью человека. Ему стало окончательно жаль ее.

Внезапно она резко отбросила ручку, закрыла лицо руками. Он замер от ужаса, понимая, что придется утешать. Полез в ящик стола за бумажными платками — кажется где-то валялась пачка.

Замешкался, поняв, что она не рыдает, а смеется. Громко хохочет из-под рук.

- Ой, я сейчас представила себе, как это выглядит со стороны. Пришла старая бабка и говорит: милок, вот тебе свежих яиц из-под курочки, хлебушек сама испекла. Варенье малиновое сварила. Ты, милок, поешь, порадуй бабку-то!

Она смеялась над собой так весело, что впервые за последние дни он улыбнулся. Он знал, что ее обокрали, помнил, что у него заболел напарник, поэтому всю неделю придется работать в две смены. Пальцы нежно погладили баночки.

- Пишите дальше! Спасибо!

Ангел-Хранитель.

Я не сразу поняла, кто этот малыш, поселившийся возле моей койки. Я не могла понять, как это его пропустили в больницу (тем более с собачкой), и почему он не уходит.

Песик, кстати, был забавный - одни мохнатые уши да здоровенные глаза (он так и называл собачку – Глаза). Не песик даже, щенок. Но он очень подходил мальчишечке чернявому в мерзкой шапке на сальных волосах.

Оказалось, Глаза ему были бесконечно нужны (или нужна?). Он был настолько мал ростом, что посмотреть на меня мог только взобравшись на постель. Но иногда силенок ему не хватало, тогда он подкидывал песика, и тот смотрел - жива ли я еще.

Парниша был до безумия бойкий: если его заставали и пытались выгнать, он страшно ругался, но уходить отказывался.

Нет, уходил. Иногда выходил на балкон, чтобы «погрешить», как это называли в моей юности. Часто. Ему было немного лет, но он дымил как паровоз.

Медсестры пытались его отучить, иногда запирали балкон, делая вид, будто не знают, что там прячется мой малыш. И тогда снова пригождался щенок. Лаять он не умел, но подвывал столь жалостливо, что дверь им всегда открывали. И они гордо и независимо (как им казалось) забирались в мою палату, где, дрожа от холода, он начинал костерить всех почем зря.

Сестры смеялись и подкармливали его, будто случайно забывая в палате бутерброды, пакетики с сухариками, печенье.

Какая сама, такой и Хранитель.

Ангел-Хранитель. Часть вторая.

- Давай поговорим!

Он отодвинулся на самый край подушки, всей своей спиной выражая недовольство. Многозначительно крутил мягкое собачье ухо. Пес понимающе терпел.

- А чего ты хотел? Чего ждал? - Я не собиралась оправдываться, но отчетливо слышала мерзкие жалостливые нотки в своем голосе. Он их тем более учуял, но виду не показал.

В окно начали биться- колоться льдинки, старавшиеся ускользнуть от порывов ветра.

- Может, чаю?

Он не хотел и чаю. Но и ничего другого прямо у моей постели не позволял себе.

- Хорошо. Я не изменилась. Не стала лучше. Да, я надеялась. Но не стала. Это ведь непросто. Это не означает, что ты перестал быть хулиганом и моим Ангелом-Хранителем. Ты мне нужен. Всегда. Но сейчас особенно. Ты же слышал, сколько у меня накопилось просьб, чтобы ты передал в Небесную Канцелярию. А ты исчез. И как быть со списком чужих проблем? Ты берешься их доставить? Кроме тебя мне никто не поможет. Что ты молчишь?

Мой Ангел-Хранитель спал. Из-под шапочки-колпачка выбивались грязные вихры, карман оттопыривала картонная коробочка (надеюсь, леденцов).

Рядом сопел его вечный друг - пес по имени Глаза.

Синичка сегодня прилетела. Стала стучаться в гости.

Я онемела: сначала решила, что это воробей. Потом увидела разные цвета, шапочку. Такая забавная, веселая.

Впервые прилетела на мой 6 этаж. Прыгает по подоконнику, требовательно стучит, заглядывает - открывай.

Я замерла. Сижу и не знаю, двигаться ли. Сбежит ведь. А потом муж за ней пришел. Прилетел, конечно. Домой позвал. Она мне на прощанье: «Жаль, что не подружились». И улетела за ним.

И такая нежность вдруг напала. Теплая, добрая.

Потом пропала, конечно.

Вторые сутки любовь пронизывает тело острыми иглами. Протыкает насквозь. Когда кажется, что удалось увернуться от очередного удара, ее смех бьет по ушам, ее свет ослепляет. И это, пожалуй, было похуже физической боли.

Вторые сутки приходится учиться смотреть правде в глаза и, не сдаваясь, признавать свое поражение.

Поражение, обернувшееся великой победой.

Каждое счастье сопровождается чьим-то несчастьем.

Чем старше человек, тем больше пострадавших окружает его счастье...

Она сидела в кресле-качалке (вы замечали, что оно - отличное средство для накачивания пресса? Черт, в нем даже курить не хочется) и на все лады думала эту мысль.

Счастливым надо становиться в молодости, чтобы было поменьше потерь.

Либо научиться ничего не замечать - потому что счастье - личное, мое. А все остальное — тлен, суета сует, пустое, чужое или что там еще.

Она рассуждала «вообще», поскольку именно в этот момент не была ни счастлива, ни несчастна.

Странное то ли безвременье, то ли небытие, из которого следовала еще одна непростая мысль — должен ли человек быть счастлив или несчастлив постоянно .

И стоит ли то самое счастье чьей-то трагедии. Да и правила бумеранга никто не отменял.

Конечно она врала себе. Врать другим не умела, а вот себе сколько угодно. Поэтому она пыталась соврать о безвременьи. На самом деле она - была.

Настороженные. Она долго не могла подобрать точного определения их отношениям. А однажды слово само появилось в голове. И оно лучше других отображало их нынешнюю жизнь. У них троих были настороженные отношения.

Каждая прожила долгую жизнь, наполненную событиями как радостными, так и кровоточащими. И пережитОго было достаточно.

У каждой давно сформировался свой круг интересов, друзей. И это, не считая родни. Им не требовалось лишнего, а эти отношения очевидно были лишними. Их нужно было встраивать, приноравливаться, привыкать - к ним. А все потому, что после пары проколов они, вместо того чтобы расстаться легко и непринужденно, забыв о неполучившемся экспромте, договорились о честности, искренности.

«Постараться не врать друг другу». Основная установка - не врать. Не то, чтобы ложь была главной чертой прошлой жизни, она - то легкая недосказанность, то молчаливое увиливание, то откровенное и наглое вранье - значительно облегчала бОльшую часть привычно сложившихся отношений.

Теперь же приходилось не врать, что оказалось решительно невозможно, поскольку каждая чувствовала происходящее с остальными. Всегда. Постоянно. Если одна молчала, остальные не укоряли. Не ругали. Даже ничего не говорили на попытку избежать откровенности.

Они молча стояли рядом.

Как сосны позади дюн, охраняющие покой. Как сами дюны, охраняющие море. Как море - вечно беспокойное, но самое родное...

Они и не догадывались, что первая скоро солжет остальным. Уже солгала.

Литургия преждеосвященных в центре Москвы пахнет люксовым парфюмом, забрендованными шарфами и палантинами, кислощавыми воротниками заношенных дешевых шуб и общим молчаливым воплем: «Послушай, Господи, помилуй меня!»

На эскалаторе, движущемся в противоположную сторону, я увидела пожилого священника. Сердце защемило. Нет, не от облачения и креста. От лица. От глаз на нем.

Ох уж эта неизменная, никуда не девающаяся боль в сердце, когда я встречаю таких стариков. Описать их непросто. Пожалуй, главное и единственное слово – достоинство, от которого цепенеешь.

Они будто никуда не спешат, будто уже отрешены от земных проблем и дел. Никогда не лезут к лавочкам, чтобы им уступили сесть, не станут участниками подземной свары.

Их крайне мало среди мужчин, они практически исчезли в женщинах. Иногда я встречала их среди горцев, кавказцев, немного из русских или евреев. Раза три они приходили ко мне из Средней Азии.

Каждый раз у меня начинает болеть сердце – я понимаю, что только очень трудная жизнь, из которой были сделаны правильные выводы, дарит к старости такие глаза и такие лица.

Мне хочется обнять их, укрыть, защитить от остальных. Сделать так, чтобы оставшиеся дни были спокойными.

И еще больнее от понимания – не суждено. Ни мне. Ни им.

К сожалению, когда человеку много дано с него и спрашивается полной мерой.

К сожалению - потому что он уже сгибается под грузом этого дара (которого он не просил). А тут еще ответственность.

Можно, конечно, пытаться сделать вид, что дара-то и нет, жить самой что ни на есть беззаботной жизнью... Из моих наблюдений — именно эти люди, наплевавшие на дар, талант, возможность, самые несчастные и трудные. Но речь не о них.

Иногда обремененный даром человек взбрыкивает, пытается сбросить «награду», а потом поднимает ее и снова тащит. Тащит, сгибаясь под гнетом.

Конечно, эти люди не повторяют путь друг друга под копирку, у каждого свои многоточия, паузы, беды, счастье и озарение. Иногда вершина — вот она. Кажется, это уже предел. Дальше нет ничего, невозможно что-то лучшее создать обычному человеку. Как же теперь быть?