#этюдвночи

#этюдвночи

Предисловие

Первый #этюдвночи появился больше 10 лет назад безо всякого названия. Это был действительно этюд (набросок), написанный действительно ночью – как способ проживания тяжелого физического и психологического состояния, в котором я оказалась после долгой комы и реанимации.

Этюды не были заданностью, они приходили и приходили. Иногда по одному, бывало и сразу несколько. Порой не появлялись неделями. У некоторых отсутствовал сюжет, другие стали вполне осмысленными высказываниями, превращаясь в небольшие рассказики. Третьи умещались в одну или пару строк.

Людям понравились этюды в ночи. Я часто слышала – хорошо бы их издать, но тогда я не представляла себе как это сделать (да и кому они нужны напечатанными тоже не понимала). Тем не менее я собрала их в один файл, и несколько лет этюды лежали, поджидая своего часа.

Видимо он настал, потому что недавно я открыла документ, отредактировала записи и даже поделила их ради вашего удобства на несколько глав, убрав все посвящения, кроме единственного.

Деление получилось условное, потому что некоторые этюды можно отнести сразу в несколько разделов. Тем не менее открывается книга главой «импрессионизм». Во-первых, потому что они – первые – такими и были: впечатлениями, сиюминутными зарисовками, в которых важны не детализация и четкая прорисовка, а изменения и динамика света, погоды, времени суток, мира, звучания. А, во-вторых, я люблю художников-импрессионистов.

Рубрика «Сокровенное» скрывает самые личные этюды. Они необязательно обо мне, скорее это у меня к ним личное отношение. Возможно потому, что их сюжеты по большей части драматичны, правда попадаются и прелестные или забавные случаи.

Название «Рассказы и сказки» объяснять не нужно. Хотя, признаюсь, некоторые из рассказов я отнесла в другие разделы. И, конечно же, здесь вы тоже найдете и элементы импрессионизма, и довольно личные переживания.

«Путешествия». На самом деле в поездках появлялось гораздо больше этюдов, чем опубликовано. Но что-то я не нашла, а другие пришлось удалить по причине их незначительной художественной ценности. Зато оставшиеся мне милы и кажутся вполне симпатичными, подходящими для этой главы.

Последней я придумала небольшую главу «Подражания». Их, похожих по стилю на произведения известных авторов, очень немного, поскольку я никогда не ставила себе задачу копировать кого-либо. Так что «Подражания» - это скорее игра, сиюминутный порыв. В этой же части я оставила и этюд-посвящение (на самом деле еще один есть в первой части) Почему-то мне показалось важным оставить его в таком виде.

И уж чего я совсем не планировала, так это этюда-эпилога. Но, перечитав его, я поняла, что он обо мне – сегодняшней. Что как нельзя лучше завершает цикл под названием #этюдвночи.

Импрессионизм

Ты разделяешь мою боль. Не со мной.

Просто дробишь ее на мелкие камушки,

Приготовив их к подаче горячего

Маленькими порциями эстетизма.

Звуки причиняли боль.

Сначала они скатывались от глаз, алмазными гранями царапая лицо до кровавых потеков.

Затем спускались вниз, царапая кожу на горле визгливыми нотками, доходя до сердца скрежетали ржавой пилой по железному пруту. А чуть ниже бултыхались ритмом бас-гитары, вызывая отвратительный комок тошноты.

Звуки причиняли боль, превращаясь в слова, из которых проступала картина. Огромный уродливый белый квадрат (хотя как квадрат может быть уродливым), а по нему оранжевые и серые полосы – будто капризный ребенок топтался, заходясь в истерике перед уставшей матерью.

Выхода не было, кроме как забыть. Но забыть не получалось, потому что едва воспоминания начинали рассыпаться в слова, а потом и звуки, как снова подступала боль от звуков.

Впрочем, что такое воспоминания.

«Не оглядывайся», разнеслось в воздухе.

Как всегда, при категоричном приказе обожгло нестерпимое желание поступить наоборот. Голова будто сама собой начала разворачиваться, но мысль пронеслась быстрее: послушайся, узнай причину, хотя бы раз поступи наперекор себе. Узнай, что тебя ждет, если не решать все самому. Если дать понести тебя. Или, хотя бы поддержать.

Противоречивые желания раздирали пополам. Правильный выбор – будет ли он правильным?

- А что это за легкий запах миндаля от соуса из нектаринов?

- Цианистый калий.

- Так я и думала. Можно мне еще ложечку?

Содрогнувшись всем телом, привскочила, от чего тело пронзило спазмами, то ли бросило в пот. Так бывает, когда тебя разбудит нечто непредвиденное.

Резко попыталась встать - надо было понять: что она и как здесь очутилась.

Сил достало лишь повернуться на спину. Из чего она сделала правильный вывод, что лежит. Где? Ясно же, что не дома, а она практически никогда не спала вне своей постели.

Сон окончательно ушел, отчего в ушах появился ритмичный стук колес.

Поезд.

Мало того, что она спала, это происходило в поезде. Но как-то слишком удобно. И рядом явно никто не пыхтел, сопел. И даже не дышал.

Она была абсолютно одна.

Подняла голову: корона лежала на соседней подушке.

Вместо того, чтобы продолжить вспоминать или догадываться, она улыбнулась, закрыла глаза и заснула тем утешительным сном, который Бог посылает только настоящим императрицам.

Посвящается Елизавете II

В осознанном выборе одиночества кроется счастье полноты жизни и смиренное приятие крестного страдания.

Неплохо, кстати, окружить этот путь восхищающимися тобой и твоим подвигом поклонниками.

Все же Лис был прав, когда отправил Маленького Принца смотреть на другие розы: они совсем не такие, как его избранница. Таких больше нет. И не будет.

Завтра все изменится.

Она распласталась неловко, глупо, отчетливо понимая, что выглядит уродливым горбом, а не подраненной белоснежной птицей или сугробом чистейшего снега. Попыталась встать и снова упала...

В юности ей часто снилось, что она переходит дорогу. Идет по переходу, но потоки машин в обе стороны не прекращают движение, а потому ей приходится лавировать, уворачиваться. Кажется, удалось, но посередине незаметный пригорок. Она неловко подворачивает на нем ногу, падает и катится кубарем. Пытается встать, отползает, но машины надвигаются, и ей снова приходится ползти, отчего байковая в цветочек ночная рубашка задирается на голом теле до пояса. Ей неловко, страшно, но ни одна машина не остановилась, а люди на тротуаре не сделали ни малейшего движения, чтобы помочь: кто-то не замечал, другие наблюдали с интересом за ее потугами спастись. Наконец, вся в пыли, грязи и ссадинах, она доползла до тротуара и пошла домой, абсолютно уничтоженная внутренне.

Прошло 35 лет - сон стал явью. Она упала. Днем. Под ярким летним солнцем. Столько раз уберегалась зимой, на скользких осенних листьях, а тут ни намека на подножку природы. И такси, ехавшее с приличной скоростью, притормозило, пропуская ее. Она кивнула: благодарю, сделала два шага и — очнулась на асфальте.

Хорошо, что не в ночной рубашке, мелькнула первая мысль. Обидно, что вся в белом — вторая. Попробовала встать — нога отказалась. Снова подвела нога. Пока пыталась освоить вторую, боковым зрением заметила, что таксист остановился и готов выйти, да и еще пара машин притормозили, явно не из любопытства. А по улице к ней бежали несколько человек — помочь подняться. Дворник встревоженно шагал в ее сторону.

- Очень больно? - Участливо спросила немолодая женщина.

- Очень. – Кивнула.

Пока добиралась до квартиры, подумала, что сон и сбылся, и не сбылся. Упасть оказалось очень больно, но совсем не страшно. Встать помогут.

Бесценные мотания по квартире. Она улыбнулась вышедшей в результате опечатки игре слов. Вышло мило. Бесцельные – так пОшло в своей тривиальности. Впрочем, сути ее нынешней жизни слова не меняли, как ни старайся. А так бы хотелось написать, сочинить невразумительную сумятицу мыслей и все исправить.

Именно все, а не кусочек, обрывочек. Не поставить новую заплатку, делая вид, что от нее жизнь обрела новый смысл, изменить сумятицу.

Хуже всего было то, что она точно знала – это возможно лишь в одном случае. Но вот именно этого единственного случая и не хватало ее полной различными всевозможными случаями жизни.

Задержала в руке томик детектива – разве почитать. Положила на место: в отличие от ее жизни финал тошнотворно пах неизбежностью – каждому преступнику воздастся по заслугам. Каждому, но не ей.

Не ей. И не сейчас. Никогда, плавно переходящее в Вечность.

Звук капель, бросающихся на жесть крыши, – в какой-то момент стало казаться, что каждая их них, ломая смыслы. разрывается в голове.

Кретин – он почти крестьянин – тот же христианин. Иногда проще не знать, не задумываться о том, как однажды кто-то принес себя в жертву ради Христа, превратившись в юродивого, за что ернически, издевательски был прозван кретином в назидание остальным. А другой так хорошо пахал, сеял и собирал, что благодарные потомки назвали его крестьянином, труд которого благословлен Христом.

Кто из них чище, выше, правильнее? Тот, кто будто не заметив дождя, устроится на ночлег в луже, или другой, который, выглядывая из окна на орошаемые поля, поблагодарит за каждую каплю.

Какой путь уготован мне, считающей непереносимым стук капель, бросающихся на жесть крыши.

Ключи были повсюду. Разные.

Они лежали возле уставшего Петра, постаревшего, пока он сверял-вычитывал в старинном фолианте имена - пускать ли.

Будто нарочно оставленные, они валялись на коврике у той самой двери, которую украшала ручка, ухмыляющаяся мордой гаргульи.

Еще один подмигну ей карнавальной маской потерявшей смыслы Алисы.

Чуть позже она разобралась: на самом деле ключи были одни и те же, менялось лишь их сочетание. Один за другим их нанизывали на здоровенную гроздь ключей от старых, бывших квартир. Они позвякивали на тяжеленной, будто вериги, связке, оказывались прикованы к пульту давно неработающей сигнализации.

Найти бы дверь.

Квартира пахла старостью. Ее старостью.

Родиться под алмазной россыпью звезд.

Вовремя осознать предназначение быть гением.

Еще более вовремя постичь участь гения - одиночество. Научиться в ней жить, доставляя людям счастие своим страданием и талантом.

Стать бессмертным.

Почему иногда хочется раскинуть-распахнуть руки в стороны и вот так идти по улице, счастливо горланя любимую песню.

Почему этого хочется в любую погоду. Пусть ветер или дождь тебе навстречу и в любой точке мира? Нет, не бежать, именно идти.

Почему обычно так сделать неловко стесняешься, зажимая, пряча эту чистую сердечную радость где-то глубоко внутри и степенно движешься, будто покрытый броней.

Почему...

Лениво встал, раздумывая над образом.

Решено.

Зачесал лысовато-блондинистые кудри назад - на манер творческой личности, протер пыль с папки для этюдов - сегодня он будет художником. Зашел в храм - охота оказалась неудачной, летом там совсем не было девушек на выданье.

Чтобы не привлекать внимание, пришлось написать записочку и сделать вид, что кладет пожертвование за нее в ящик. Сунулся еще в парочку, благо в центре церквей понатыкано и в каждой обычно полно девиц, завести знакомство нет проблем, а тут - пусто.

Раздосадованный, открыл дверь хипстерского кафе - вдруг повезет - но были одни парочки. Бармен так покосился, что пришлось достать из кармана стеклянного пиджака одну из последних сотенных и, небрежно помахивая этюдником, на все кафе подать реплику:

- Эспрессо. Без сдачи!

Занял центральный столик, перегородив дорогу этюдником, но замечаний не последовало - утром никто не хотел скандалить.

Ему и в голову не могло прийти, что он не похож на художника, парня в поиске невесты или молодого человека. Посмотреться в зеркало, чтобы увидеть отражение, - одна из труднейших задач героя нашего времени.

Ей стало неудобно помещаться в организме.

Каждая частичка тела кричала о том, что требует переустройства, переорганизации, но как бы ни менялись формы, какие не принимались позы, облегчения не приходило.

Зато подступало отчаяние. Так резко, неотвратимо и злобно, что через какое-то время от него не было сил отмахиваться.

«Прожить ее надо так, чтобы не было стыдно за бесцельно прожитые годы»... - тоскливо засмеялась она на цитату советского классика, отчетливо понимая, что годы-то как раз перечеркнуты красным крестом как бесполезные.

Абсолютно.

Я полюбила вас...

Она лежала на влажных простынях.

Сил не было. Ветра тоже. Поэтому ночь не остужала разгоряченное тело.

Выпростала спутавшиеся, слипшиеся волосы: ее ужасно раздражало всегда, что они прилипают к шее.

Простыня мешала думать.

Включить свет, сходить в душ, поговорить... Сказать.

Засмеялась свободе произнести и почти что выдохнула: «Я полюбила вас.. Всех».

Мгновенно уснула.

Было так холодно, что рассвет решил припоздниться. Петухи, надо сказать, отметили это полнейшим неодобрением. Первый раз они принялись будить землю в положенное время. Вышло скомканно, скукоженно. Все из-за того, что они никак не могли найти его, - рассвет.

Он же осмелился высунуть нос лишь к 11. И уж тут петухи вдарили свою песнь восхищения Авророй изо всей мочи.

Дело было за Солнцем.

Птицы появились из ниоткуда. Стаи, тучные стада мрачных черных птиц.

Их будто приносило ураганом, потому что они явно сопротивлялись собственному полету.

Казалось, они возмущенно кричат, но сквозь закрытое окно ничего не было слышно.

Этот беззвучный крик делал их полет еще страшнее.

Конечно, она вспомнила Хичкока. А может его «Птицы» сделали ее фильм таким ужасным.

Хотелось закрыть лицо руками, не видеть этого черного облака мрака, но оторваться оказалось невозможно. Поэтому она смотрела до боли.

Сердечной боли.

Чиркнул миг и его нет. Или есть?

Ты тут и уже не здесь.

Свет проносится мимо. Но тьма не побеждает.

Редкое мгновение отчуждения и абсолютного единения с природой. В нем нет смысла. В нем нет ни капли фальши.

Это победа.

Они слыли уродами.

Мерзкими.

Раньше их называли платаны. А потом кто-то решил, что именно они виноваты в гибели человечества. И их уничтожили. Вырубили. В нескольких местах оставив уродливыми корягами с шишками, оглоблями и нахлобучками.

Так они и жили, понимая, что ничего не ждет. Никогда.

Пока не вставало солнце. Шишки мягчели, коряги выпрямились, а оглобли прорастали побегами.

Любви. Веры. И надежды на вечную жизнь.

Белые хлопья, кажущиеся зимней сказкой под атласным светом заходящего солнца, оказались кусками химической соли, разбросанной дворником-таджиком.

Белые хлопья, кажущиеся зимней сказкой под медовым светом латунного фонаря, ближе к земле чиркали по ногам грязью косых мокрых линий.

Мир, разделившийся на сказку и ложь, объединился в сказочной лжи.

А когда ты поверил, что нашелся выход, оказалось, что выбора не существует.

- Я не звоню тебе, не потому что... У меня совсем нет сил. Но я все время помню, что надо перезвонить. Слушай, я хотела попросить твоих девочек...

Мысленно проговаривая монолог (то ли я произнесу его в трубку, то ли напишу - еще не решила), я выдавливала зубную пасту на щетку, машинально отмечая, что она стала вдруг какого-то зеленоватого оттенка. Что вместо того, чтобы остаться сверху кусочком с задратым вверх хвостиком, неожиданно начала впитываться вглуПь щетки.

Внезапно над ней взмыл вверх и поплыл к носу мыльный пузырь новомодного геля для душа.

Глупо было попасться на классическую разводку.

Она проснулась от внезапно пришедшей в голову мысли. И, кажется, произнесла это вслух.

В груди привычно восстала боль. Полезла, расползлась вширь и вглубь.

Соединилась с мыслью.

Стало ясно: болит чужая ложь.

Почему чужая - своя, родная. Сказанное в ночи - не приезжай, не надо, не могу - осталось бы в том времени.

Но игроки оказались настолько самонадеянны, что мир запестрил фотографиями, и правду стало бессмысленно скрывать: не приезжай сказали только ей.

Засмеявшись, принялась сворачивать боль поуютнее в груди:

- Спи, моя радость, усни.

Звезды падали слезами дождя, осознавая тщетность усилий превратить его в снег. Вернуть зиму.

«Значит, днем снова не будет солнца. Хмарь завладеет воздухом, и он станет настолько плотным и вязким, что мне опять не взлететь». Сняв крылья, аккуратно сложила их, чтобы занимали поменьше места и убрала на полку рядом с ненадетыми украшениями. Содрогаясь от бессильной жалости, звезды рыдали, закрывая корчащийся в бессловесном крике рот всеми имеющимися лучами.

Сесть спиной к жизни.

Даже если сесть спиной к жизни, все равно увидишь глаза.

Ты увидишь мои глаза. И слезы в них.

Те слезы, что я скрывала от всех.

Тогда я встану-обернусь и увижу

как пустые ящики старинного стола закричали о предательстве

как обескниженные полки укоризненно замолчали о потере,

а пустые вешалки разбрелись по пыльным углам.

Потому что что одежда была теперь ни к чему - хоть обходись нагой.

Ты ушла, чтоб начать игру в декабре. Снова ушла.

Ты ушел, чтобы вернуться чужим.

Я НИКОГДА НЕ предам тебя, клялся каждый.

Забыв, что петуху не понадобилось третьего раза.

Сесть спиной к жизни...

Бровь привычно изогнулась – кажется, уже и морщины были уложены в этом чудаковатом иронично-недоуменно-критическом изломе.

Откуда взялась эта странная привычка артистично приподнимать бровь теперь уже не вспомнить. В молодости она пользовалась ею безо всякого стеснения – парни шалели. Не приставали, скорее побаивались. Даже отъявленный хулиган района с уважением относился, не только пропуская сквозь «его» двор, еще и напоминая чужакам - ЭТУ трогать нельзя. Что позволяло безбоязненно ходить по самым темным уголкам родных улиц.

Позже привычка куда-то делась. Зачумленная, замордованная жизнью, она позабыла не то, что поднимать саркастически бровь. Иногда она понимала, что, смотрясь в зеркало, видит отдельные составные части лица, а не любуется отражением. Вот глаз – веко опустилось, бровь давно неухожена, губы провисли скорбно-жесткими складками, кожа покрывается какими-то пятнышками, паутиной неприятностей. При таком отношении к себе было не до мимического театра. Когда бросаешь недовольный взгляд на себя, стремясь поскорее избавиться от изображения, нечего и ждать от отражения счастливого заигрывания с судьбой.

Но однажды в ночи вспомнилось, и она подошла к зеркалу. Не включая света, кроме ночника – на всякий случай. Попробовала изогнуть бровь...

Ничего не вышло: лицо, будто у железного дровосека, заржавело, заматерело в устало-скорбном и безнадежном выражении. Выхода она видела два...

Продолжение

...Выхода она видела два.

Первый — самый очевидный - признать ничью. Тогда обычно судьба (Бог или фортуна) решает смилостивиться и дает прожить, вернее, просуществовать в безвременьи, безнужности, беспощадности еще какое-то время. Они, надо признать, любят пораженцев. Нет, подняться не дают, зато позволяют влачить существование довольно долго. Порой, десятилетия.

Отдавший душу на откуп им уже и рад попросить о помиловании, но ему еще предстоит узнать, что в том небытии пощады не существует. Подписал, скрепил договор кровью — владыка теперь другой.

Второй вариант был рискованнее. Она посмотрела на кровать, понимая, что, возможно, в ближайшее время ей не придется оттуда встать. Но все же смотрела не на подушку, а в изголовье, где стояла книга. Она теперь там находилась постоянно. Вместе с Библией.

Детская книжка с прорезными картинками «У Иосифа было пальтишко» — мечта детства. Пара фраз на каждой странице, все остальное — лубок, упрямо ведший историю к финалу. Казалось, такому же трагическому, который предполагал первый вариант.

И только текст на последней странице менял все. Кардинально.

Бровь изогнулась сама по себе. Она улыбнулась своему умению. Выход был только один: «Всегда можно сделать что-то из ничего».

Всегда.

Вариации.

Выхода она видела два.

Забыть. Забыть себя, нелепо вздернутую бровь, хулиганов и одноклассников. Родственников и чужаков.

Отныне никаких пересечений, лучшие пути – параллельные, когда плоскости крутятся, двигаясь постоянно, но никогда не пересекаясь. Параллельные миры не затрагивают тебя. По крайней мере не так, как личные встречи. Они помогают удержаться, не оступиться в зыбкую вязь отношений, неизбежно причиняющих боль.

Люди забыли прописную истину: ты в ответе за тех, кого приручаешь. Сделали вид, что не знали о ней. Бровь – она шла приложением к ним. Возможностью управлять, манипулировать. Но управлять больше никем не требовалось.

Второй вариант казался куда сложнее. Принять и полюбить.

Колесо обозрения завершало круг петлей американских горок имени китайского дракона.

Хвост его был металличен и гибок. Он легко покачивался над бездной, намекая, что исход один. Что выход будет там же, где вход. Что эскалатор неумолимо движется вниз. И есть только одна возможность его перехитрить: изо всех сил каждую секунду карабкаться наверх.

Он обстукал под коленкой нервическую нотку, потыкал узлы скрюченных невозможностью суставов, послушал дыхание через дудочку крысолова, под конец надел светящееся зеркало, чтобы осмотреть чистоту взгляда.

Отвел глаза:

- Одиночество в острой форме. В диагнозе не крылось неожиданности, последний месяц она остро ощущала свой удел.

- Рецептик бы.

- Рецептик... - Рука потянулась было к затылку, тут он вспомнил, что решил отращивать лысину до прически «внутренний заем».

Вложил листок с печатью в карту:

- Другого не дано.

Поклонилась.

Выйдя в коридор, открыла на нужных страницах. Там была картинка из книги про Гулливера, когда его лилипуты привязали к земле за все, что можно.

Другого не дано.

О второй половине минувшего дня писать не хотелось. Первая же ломала, корежила, выкручивала руки своей неотвратимостью. Канцлер был мил, хорош собой, вежлив, но опасен хитростью и совершенной непроникновенностью внутрь его мыслей.

Утомившись этим противостоянием, на грани поражения, ушла гулять в сад. Бродила долго, пока не увидела спиленный до пня баобаб. И другой, растущий.

И ни одной розы рядом. Зато, из корней неожиданно показался Лис. Будто и не глядя на меня, произнес коронную фразу (как я могла ее забыть): «Самого главного словами не выскажешь. Зорко одно лишь сердце». А потом все же улыбнулся и добавил: «Наслаждайся! Играй! Это все для тебя!»

И исчез...

Маленький принц во мне снова посмотрел на баобаб и только теперь понял, что не надо ничего выкорчевывать, надо научиться с ними жить. И розу не надо под колпак - ей этого не надо, потому что она и так знает, что она - самая главная. Самая важная в жизни.