#этюдвночи

С этого момента день изменился и подарил тот самый замок, о котором я мечтала вечность. И ту самую луну, которой место лишь в сердце. В воспоминаниях. В душе.

Она не смотрела в угол, где работал телевизор. Зачем? Этот фильм она знала практически наизусть. Любимый фильм. Любимый режиссер.

Вот только в ее жизни все складывалось совсем не так, кроме, пожалуй, многоточия в названии.

В остальном в голове царила странная двойственность. И ощущение осени без лета, которого не было.

Получалось, что фильм начинался с осени, хотя поначалу обещали весну. И заканчивался ею же.

В прошлом году в октябре наступила осень без лета, потом зима без осени, которая длилась до июня. А лето так и не наступило.

Странное, немного дикое безвременье. И оно не зависело от дней недели, месяцев. Вздохнув, посмотрела в телевизор. Туда, где время шло к «...и снова весна». Как и тогда, в 2004-м, когда она впервые увидела этот фильм, было ясно - Ким Ки Дук что-то знал наверняка. Наверное, пора привыкнуть, что осень теперь зовется весна... Но еще не теперь. Не сегодня. Может и никогда.

Из балконной двери ночь пыхнула зябкостью и холодом.

Плед.

Луна, приподнимаясь над прудом, отливала розоватой жестокостью. Но добравшись до установленного места вернулась в привычное глазу мертвенно-белое сияние. Смотреть на нее, такую торжествующую над миром, было откровенно неприятно. Но и глаз не отвести.

- Он приблизился со спины, батарея от нее. - раздался знакомый голос.

- Да. Совсем был обатаревший, - ответила, не оборачиваясь, луна.

Засмеялся. Забрал плед и ушел внутрь, плотно закрыв дверь смеющегося до слез сердца.

Белые хлопья, кажущиеся зимней сказкой под атласным светом заходящего солнца, оказались кусками химической соли, разбросанной дворником-таджиком.

Белые хлопья, кажущиеся зимней сказкой под медовым светом латунного фонаря, ближе к земле чиркали по ногам грязью косых мокрых линий.

Мир, разделившийся на сказку и ложь, объединился в сказочной лжи.

А когда ты поверил, что нашелся выход, оказалось, что выбора не существует.

Сплетеньем заговоров, смятеньем мыслишек заглушили стон сердца любящего. До последнего билась, сражалась. Цеплялась воплями, привязывалась косами русыми, обвивалась, воровала, серчала и прощала пропащая.

Всего лишь хотела своего, но полюбила чуждого. Неспокойно ей от его неспособности видеть. Тяжко и душно от равнодушия.

Она знает, что ему понадобится все до последнего. Что успокоится он лишь разбив ее сердце в муки сердешные.

И не выжить, не уцелеть главной драгоценности. Той, что в старину именовали Дитя души.

Эйфорию влюбленности сменило отчаяние. А все потому, что ради этого чувства пришлось стараться быть. Казаться лучше. Пытаться стать не собой. Бросить курить, заботиться о внешности и родной матери, начать читать книги и смотреть кулинарные шоу.

Особенно невыносимы были эти идиотские шоу, где «мастер» изображал раздражение, презрение, восхищение блюдами и поварами. Ведь всем известно, что они узнают рецепты заранее и отрабатывают их целую неделю.

Однажды ей удалось выйти в самом начале. В следующий раз изобразить интерес к книге, на третий он догадался. Надулся, замолчал, обиделся. Но, его оскорбленное лицо вызвало противное счастье. Ликование. Затем стало понятно - раздражает запах его парфюма. Резкий и сладкий. И манера одеваться. Ну кто носит желтые кеды, желтые носки, брюки, поло и даже свитер - разных оттенков рвотно-желтого?

Он отвратительно ел, смешно мылся. Настолько, что пришлось снова закурить, начать материться, снять украшение и достать из заначки любимые рваные штаны. Которые он, конечно же, не переносил.

Но, когда он ушел, это оказалось предательством.

День сломал стереотипы пересечением непересекающихся прямых.

Сделав причудливый виток, они загремели погремушками на хвостах, пронзительно вытянулись в смертельной пляске, замерли, бессмысленно глядя прямо в глаза холодным прищуром: ты так и не научилась любви.

Не научилась.

Вышел во двор - завел собаку. Не в прямом смысле завел, не как мотор. И не во двор завел - она уже шастала по двору, под руку попалась трехлапая. Вот и завел: все одно без него пропащая.

- Завел, значит, надо позаботиться о прививках, - сказала жена.

Не выгнала с трехлапой вместе во двор - уже хорошо. Только прививки.

Это он мог. Сколько уже сделано - и манту, и от менингита или краснухи – вон, отметины на теле.

Снова вышел во двор. Больше никого не завел, только прочел объявление на стене подъезда, где сказан адрес прививок. Прочел – пригорюнился.

Не судьба: «При себе иметь животное».

- Не слышу тебя.

Гул нарастал. Крещендо билось стуком колес и скрежетом шпал. Мутило от звуков, лицо расплывалось белым в рамке окон. Прислонилась к стене затылком, отчего под глазами почернели мешки: уходи!

- Не вижу тебя!

Это ложь. Каждый раз ложь. Не стоило облизывать пересохшие обветренные губы, кусая по краю. Ты разве не знала, что нужно обвести их красной помадой.

- Не чувствую тебя!

Чиркнул миг и его нет. Или есть?

Ты тут и уже не здесь.

Свет проносится мимо. Но тьма не побеждает.

Редкое мгновение отчуждения и абсолютного единения с природой.

В нем нет смысла. В нем нет ни капли фальши.

Это победа.

- Ладно...

Она подошла к окну выглянуть на улицу, хотя знала, что надо бы позвонить.

Подойти к окну было привычкой. Ночью, когда падал неторопливый, мягкий, почти неслышный предновогодний снег, они вдвоем вставали у окна и, прижавшись тесно друг к другу, и любовались вместе на сказку за окном.

За годы совместной жизни это стало традицией — настоящей семейной традицией, о которой не стоило рассказывать друзьям — слишком много ненужных вопросов.

Она все еще мечтала написать об их жизни роман. Первые годы даже писала — мысленно. Потом течение мысли замедлилось, истончилось. Потом... отошла от окна за старым бабушкиным платком... когда роман превратился в драму для обоих и хоррор для нее, слова сами складывались в предложения, а те образовывали абзацы, страницы.

Она помнила их наизусть, не записывая. Несколько лет «перечитывала» по памяти.

А сегодня, увидев за несколько дней до Нового года тот самый, «их» снег, она забыла все те слова и бывшие смыслы. И впервые смогла подойти к окну.

Отодвинула занавеску, открыла узкую часть окна, чтобы вдохнуть, ощутить свободу.

Зачем-то глянула вниз.

- Ладно...

Они сидели на сиденьях для инвалидов и стариков.

Она знала - пусть и молода, но так некрасива, что сама юность не делала ее счастливее. И она цепко держала под локоток ухажера, пытавшегося встать перед входящими стариками.

Он облегченно вздохнул ее непозволению: видишь, Господи, это она дала мне яблоко, и я его ел.

А все же мельком оглядывался, боясь скандалов, и в тех взглядах я угадала, что он человек в общем- то неплохой. Из тех, кто сможет прожить жизнь без особой подлости.

Если только ситуация не подвернется.

КУПИ РАСЧЕСКУ ДЛЯ АНГЕЛЬСКИХ КРЫЛ, ТЫ ЖЕ НЕ ХОЧЕШЬ, ЧТОБ ОНИ ХОДИЛИ РАСТРЕПАННЫМИ.

УКРАДИ В АПТЕКЕ СМЕЛОСТЬ – ОНА ПРИГОДИТСЯ ДЛЯ ЭТОЙ СХВАТКИ.

ЗАВЯЖИ УЗЕЛОК НА КАНАТЕ – ТВОИ РУКИ МУДРЫ И ПРЕКРАСНЫ.

ПЕРЕКРАСЬ ЛИЦО В ЦВЕТ ПРОСЫПАЮЩЕГОСЯ НЕБА – ОНО ПОДАРИТ ТЕБЕ ТВОЮ ДУШУ.

НЕ СДАВАЙСЯ, БУДЬ СИЛЬНОЙ – КАКОЙ БЫЛА КОГДА-ТО. ТЫ ПРОСТО ЗАБЫЛА ОБ ЭТОМ.

Он загнал барашка в ящик и достал из-за розового куста лопату, пилу.

Был поздний вечер, он весь день работал.

На вечер же оставалось самое главное: выполоть баобабы вычистить планету.

Он делал это каждый вечер. В любом состоянии, при любой погоде.

Над ним издевались, его высмеивали. И, конечно, никто никогда не встал рядом на прополку, считая ежедневную уборку планеты его блажью. Пустой прихотью.

Ни один человек не подозревал, что выкорчевывать баобабы непросто, потому что это отнимает у него последние силы.

А он не мог, не имел права сойти с этого пути, где ему приходилось делать планету чище. Хотя бы чуть-чуть.

- Я смотрю на небо, смотрю на грязь улицы, смотрю на голые деревья, одиноких прохожих - маленьких, копошащихся человечков, на дома с почти всеми темными окошками.

Смотрю, смотрю, смотрю...

Сначала бесконечно сопереживаю каждому, потом немного переживаю выборочно, дальше ничего не чувствую, а потом - вдруг - вот он, предел.

Я отталкиваюсь от опоры, расправляю крылья и лечу, лечу.

- ЛЕТИШЬ на белых, пуховых?

- Как придется.

Но почему только когда наступает предел контроля, когда проходишь по тонкой красной линии, когда всего ничего до переступить черту - это просто кино?

И все же каждый раз лечу, потому что ноги кровоточат так, что нет никакой возможности сделать и шагу по тысяче кинжалов.

Даже ради любви.

Ноги обмотаны какими-то тряпками, грязные белые колготки, из дыр вываливались синяки и ссадины. Подмышкой она тащила здоровенную пачку, устало мотавшую в такт шагу перьями. Сказка о балете кончилась в 7 лет, когда мама отправила ее в воронежскую балетную школу. Даже при миниатюрности остальных девочек ее прозвали недоноском.

Покой она находила там, где лестница смыкалась с запертой дверью на чердак. Забиваясь в самый темный угол, вжимаясь в стену, она мечтала стать толстой, хромой, одноглазой и глухой.

Стенка гостеприимно «приоткрывалась», а там сосны качались под ветром, море было таким соленым, что скукоживало пальцы. Ветер расплескивал песок по ее коже, а рядом стоял стол, на котором громоздилась гора пирожков и блюдо с пирожными.

Она не слышала звонка, за что частенько бывала наказана, зато ей, наконец, удавалось поесть. Хотя бы в мечтах.

Ты переживаешь невозможность.

Невозможность расползается внутрь и вширь:

невозможность понять и принять,

она же – делать или не делать,

с нею же – сопереживать и быть вовлеченным.

В телевизоре мелькают красные и желтые формы игроков.

На экране – пустошь одиночества,

за стеной плачь и горечь разочарования.

Ты не хочешь верить в сарказм истории,

ты не веришь, что соседке можно помочь,

а экран пусть останется на своей совести.

Невозможность свистнула в свисток судьи.

Призы остались нерозданными.

В копилке души осталась боль.

Завтра ее назовут опытом.

Этюд не всегда в ночи

В ночи не всегда этюд

Не всегда

Она сидела в темном коридоре на сундуке, покрытом домотканой дорожкой. За дверью. Обездвиженно. Казалось, безэмоционально, на самом деле - сосредоточенно.

Ждала – прислушивалась - снова ждала. Не плакала. Плакать можно будет позже (доктор Даль не стал скрывать правду), сейчас было время ждать.

Он не велел пускать. Из милосердия к ней. Зачем ей такое милосердие, когда она не может быть рядом. Скорее всего, не хотел, чтобы она видела его страдания. Из проклятого мужского эгоизма. Или все же из любви к ней?

Ей хотелось бы знать ответ, хотелось пробраться в комнату и вытрясти из него ответ на этот свербевший в голове вопрос: почему он не пустил ее быть с ним рядом? Проститься. Простить.

Наталья Гончарова была лишена этой милости и малости.

Настало 29 января (10 февраля) 1837 года. Пушкин умер

Утром зазвонил колокол.

Его не было слышно много месяцев, может и лет. Раньше бой с колокольни доходил по реке, по низине до каждого дома. Потом дорогу звуку преградили шатры для свадеб, похоронная контора, пара каменных домов местных феодалов. А несколько лет назад и вовсе поставили-соорудили площадку для концертов и дискотек. Саунд-чеки с утра, выступления и салюты вечером. Колокол исчез. Не сам – исчез его голос.

Впрочем, это стало понятно только когда он зазвонил чистым, ясным, ровным звуком. Очень обыденным, но от этой обыденности, значимым баритоном. И от этого счастья услышать колокол стало тепло, радостно.

Будто вернулось детство.

Будто еще все было впереди...

- А вы – кто?

Это был вопрос на все 33 оставшихся в кармане доллара.

Как ответить прямо? Как признаться – кто ты, если осознания еще нет? Потому что даже в зеркале ты не видишь ответа. Потому что, оглядываясь, привычно не замечаешь тени - она отправилась без спросу сражаться с Драконом. Конечно же со своим, оставив тебя наедине с твоими тенями и драконами. И между двух кленов.

Впрочем, если хорошенько подумать, кто возьмется утверждать, кто скажет наверняка, что 33 доллара равны 33 сребреникам? Кто докажет это?

И в этот момент понимания ты даришь себе надежду, что еще не все потеряно. Не потеряно. Но даришь не ты.

Вход все не кончался. Это не был коридор, именно вход. Он тянулся как жвачка, пока не оборвался резко, на вдохе – заболело сердце, неожиданно ударившееся о страх.

Комната была полна людей, кажущихся знакомыми незнакомцами. Вроде бы родственники, но явно чужие, впервые увиденные. И в каждом нужно узнать – кто это.

Он постоял возле одного и ничего не почувствовал: пусть остается тут, в отстранении – как тетя по отцовской линии, которая вроде всегда была в его жизни, но, по существу, никогда в ней не присутствовала. Вот мама и отец. Они давно невместе. Встречаются порой за телевизором. Отец, не глядя, протягивает руку за тарелкой, ждет, пока мама положит салфетку и приборы, без которых не он начинает есть, при этом спокойно берется за ложку, не дождавшись, пока она положит себе. Вот сын. Ему безумно хотелось, чтобы тот стоял ближе остальных.

Когда же он последний раз видел малыша? Лет 14 назад. Теперь этот мужчина уже не малыш, и, не желая находиться рядом с отцом, он отходит в дальний угол. Жену не видно, она старательно прячется за остальными.

Рядом, совсем близко, намереваясь обнять, встала женщина. Незнакомая. Да женщина ли это? Он знал ответ в глубине еще болящего от удара сердца. Самым близким родственником ему стала болезнь. Разъедающая, уничтожающая, неизлечимая.

Она будет ближе других, пока он не вернет нормальности в своей жизни. Не подарит сыну освобождение от обиды, а себе примирение со всеми.

И благодарность за себя.

Пупырчатыми колышками перекатывается по языку равнодушие.

Попробуйте равнодушие на вкус. Замрите, не двигайтесь телом – эта задача не для него. Пожуйте, покусайте зубами, затолкайте под язык, сглотните его горечь – все уйдет, кроме этих отвратительных пупырчатых колышков.

Впрочем, рецепт избавления существует.

Земное не должно было больше интересовать. Оно и не интересовало, но поглощало, пожирало, растворяло в себе, оставаясь чуждым.

Разговоры выходили о высоком, наивысшем, а в голове в это время билась мысль – отчего доверенным лицом выбрали меня? Зачем мне это? Зачем чужая боль, страдания, проблемы, интересы, волнения – если я ничего не хочу знать?

Музыка вертелась в режиме единственного диска, хотя их было много в архиве. Фильмы ждали своего часа, ожидание спектакля не было ожиданием любви – просто еще одной ступенькой в отрыве от земного, которое привязывало все крепче, притягивало ближе, засасывало глубже.

И так было страшно растерять в этом хаосе главное – Любовь.

Замечали ли вы, что слово кукла несет в себе отзвук чего-то искусственного, неестественного, чрезмерно слащавого?

Осознание этого приходит незаметно. С взрослением. Хотя нет. В подростковом возрасте ты, не задумываясь, отбрасываешь кукол, как символ всего дурацкого в детстве (хотя разрыв ужасно тяжел, но нельзя же показать это повзрослевшим подружкам. И ты не подозреваешь, что они лгут, а на самом деле ложатся в постель, укрывая под одеялом любимые игрушки).

В юности ты просто забываешь о куклах, поскольку появляются совсем другие интересы, и они кажутся многажды жизненней, насущней кукольных. Затем куклы становятся бременем. Финансовым, малометражным, уборочным: ты везде замечаешь этих ненужных, лишних, чуждых тебе дурочек и не хочешь задуматься, что у настоящих, у правильных кукол есть своя тайная собственная жизнь. Не задумываешься даже замечая, что они стоят на полке совсем не в том месте, где ты их расположила накануне.

Так что же происходит в их мире, когда мы уходим из дома или с наступлением ночи? Особенно с теми, у которых большой жизненный опыт, ведь они прожили 100 лет или больше.

Прислушайтесь – они говорят и могут поделиться увиденным. Рассказать сказки или о пережитом. Напомнить, сколько маленьких или повзрослевших рук были свидетелями их счастья и горя. История кукол может оказаться совсем некукольной.

Позволь себе полюбить их.

Вечерний воздух впился потом отчаянного, истеричного, обязательного пяьничного и пятничного веселья. Люди старательно придерживались компаний, боясь затеряться одиночестве. Было душно, влажно, но морем не пахло даже на берегу: все превращалось в мясорубку судеб и жизней.

Встреча после 50 лет разлуки, которых никогда не было – ведь при самом близком знакомстве, мы не знакомы с вами. Вы были неожиданным даром: ломкий голос, чуть стеснительный – на стыке с уверенностью. А уже там, через призму темной проходной в последних световых потоках лета – мгновенно родной образ. Поворот головы, остро-птичий особый мудрый взгляд оттуда – я уже знаю его, он присущ вашему другу юности. Да-да, именно тому, который позвонил вам 50 лет и полгода назад.

Впрочем, не о нем, о родстве.

Таком странном. Когда не надо произносить слова, и можно говорить беспрестанно. Когда сидишь на лавочке курильной, что не мешает. Или рабочая столовая приобретает вкус ч/б кино с крупными планами, странными жестами, посторонними прохожими и взглядами. Когда теряются знакомые, понимая, что важное – и прощают тебе все.

Сумбур величия и простоты. Мне было довольно, но снова не хватает.

В другой раз все будет иначе. Не повторится.

Час 54 минуты кончились. Надо было сконцентрироваться и сделать невозможное — думать, когда в голове нет ни одной мысли. Он повернулся к окну: благо его посадили в том ряду, где видны были деревья, солнце, чувствовалось тепло.

Он припомнил синопсис. Она, ничем не выказывая нетерпения, ждала, пока любимый уйдет, чтобы посмотреть почту. Он необаятелен, но остроумен. Достаточно, чтобы с легкостью парировать шутки любимой, чтобы она не заметила, как он ждет возможности уйти: это письмо он хотел прочесть в одиночестве...

Вспомнил, но не смог себе представить. Это был экзамен номер три: «Переделайте сценарий фильма «Вам письмо» в хоррор, блокбастер или драму». Он закрыл под солнцем глаза. В голове возникли грязные потеки московской предновогодней зимы, страшные коряги обрезанных ветвей, превращали деревья в лес, подходящий для хоррора. Но страшилку сочинять совсем не хотелось.

В этой сцене все дышало болью. Значит, драма.

Вспомнил, как гладил кота, уставившись в монитор в ожидании ее реплик. Как верил, что она ждет его ответов, кутаясь в темный платок, сжимая чашку с чаем и с непременной ложкой. Однажды она призналась, что, даже зная, что это плохие манеры никогда не вытаскивает ложку из чашки. Ей так вкуснее.

Пару лет они изредка переписываясь, не делая попыток встретиться. Они довольно хорошо друг друга узнали. Он понял, что она криклива и резка, но отважно бросается на выручку каждому. Что пишет плохие стихи, любит громко смеяться и остро, даже зло шутить. Многое замечает. О себе он начал рассказывать неожиданно. Не прямо. Через чужие истории. О вине, что делал папа. О Поленове. Рок-музыке.

Когда дошли до трибьюта Кормильцеву, они стали «видеться» каждый день. Проект шел трудно, тяжко, неестественно, граничил с провалом. В первую очередь потому, что никакого отношения к стихам Ильи номера не имели. А потом случилась «Птица на подоконнике», и - все изменилось. Это тоже не было Кормильцевым, но из-за фиолетового Могилевского менялось. Она призналась, что ей даже приснилось, как Могила встретился с мешками одежды, которую он закупал. Посмеялись. Но выбросить из головы «Этот город слишком мал для твоей любви» оказалось невозможно.

Теперь они «встречались» каждую ночь, и с легкостью узнали бы друг друга на улице, но все еще были на «вы» и не делали ни малейшей попытки увидеться. Он чувствовал ее боль по вводным словам. Она - его состояние — по молчанию или нежданной говорливости. По стихам, появлявшимся на его странице. Они не признавались, что стали нужны друг другу.

Он прервался, открыл глаза, посмотрел на преподавателя. Его фильму не хватало событий, неожиданных поворотов, музыки накала, переживаний, немного «Макбета». Чего, казалось, не было в их ночном сопереживании друг другу, но существовало незримо. Неподходяще для кино.

Он собрал вещи, достал сумку, сложил в нее черновик и молча вышел. Он не готов передать свое «письмо», свою жизнь в чужие руки.

- Я хочу тебе рассказать тебе всю правду. Честно - как было.

Он даже обиделся на ее равнодушный вид. На безразличие к горячим и искренним заверениям быть абсолютно честным.

Он так хотел, чтобы она поняла его, услышала. А она...

Она еле сдерживала раздражение. Слишком давно она узнала, что фраза «давай будем честными друг с другом» не значит ровным счетом даже старания быть таковыми, потому что у каждого свое видение одной и той же ситуации. Свое понимание допущения правды. И даже самый честный человек предаст свои слова, станет лукавить, чтобы подогнать правду и честность под себя.

Поэтому ей не хотелось слушать его, чего сказать не могла: он сразу упрекнул бы ее в выяснении отношений. Оставалось молча пережидать.

Она думала, что там будет хорошо. По крайней мере лучше, чем в привычном мире - поэтому стремительно направилась. Туда!

Сначала было и правда хорошо. Даже замечательно: яркий свет, красивые картины на стенах, чудные, даже причудливые запахи специй и дорогих духов. Всюду разбросаны редкие украшения. И, конечно, тепло, а она так устала мерзнуть.

Присела на краешек мягкого полотна - не чета жестким сидениям, к которым она привыкла. Погладила ткань - каждое движение будто тонуло в незнакомой нежности. Забывшись, задремала. А когда очнулась, поняла, что не знает, где она. Что хуже - как выбраться.

Было темно. Морозно. Украшения лежали все там же, но они больше не искрились теплым сиянием - холодно, пожалуй что и грозно поблескивали на нее из своих ячеек. Наряды, брошенные на пол, пахли несвежестью и пустотой.

Стремительно бросилась к окну, но запуталась в многочисленных складках - эта ткань казалась мягкой и невообразимо прекрасной?

Рванула из последних сил, стала биться в поисках выхода...

Я пошла на резкий непонятный, хлюпающий звук: бабочка, которую я приметила ночью на занавеске, изо всех сил пыталась пробиться сквозь стекло.

Я распахнула окно пошире. Какое-то время не понимая, она продолжила сражаться с внутренними драконами. Пришлось помочь, подтолкнуть ее краем той занавески, которую она облюбовала ночью.

Лети!

Таинственной невстрече посвящается

Она.

Она почти пришла к нему на день рождения. Не зная его, принимая за другого.

Она никогда не читала, не смотрела его произведений.

Она откликнулась на его горе также, как отозвалась бы на трагедию любого другого человека.

Она добавила его в друзья по запросу.