#этюдвночи

Она потянулась к нему сердцем, душой.

Она попросила его о немыслимом одолжении. Невероятном.

Она узнала его. Ей так казалось. Хотелось. Мечталось.

Она билась за него не на жизнь - со смертью.

Ей иногда казалось, что она несет его на руках.

Она узнала тайну.

*****

Он.

Однажды перелистывая страницы чужих слов, он наткнулся на нее. Ему стало интересно.

Он равнодушно принял ее в друзья, не отдавая отчета – зачем.

Он не стремился к общению, но она прилипла как тот самый пошлый банный лист.

Он пытался закрыться, отстраниться, она не отпускала.

Ему пришлось выполнить ее просьбу: так было проще, легче.

Он неожиданно услышал и полюбил ее.

Ему иногда казалось, что она несет его на руках.

Он неожиданно узнал тайну.

*****

Они.

Они так и не встретились.

Когда она была готова, их разделяли тысячи километров.

Он мечтал был приехать за ней, она написала, что собирает чемодан... в другую сторону.

Он пригласил на свой мастер-класс, не подозревая, что ее уже нет.

Она вернулась, когда он снова исчез.

Они больше не сделали ни единой попытки.

Никогда.

Сквозь окно доносился шум третьего кольца.

На кухне шумел чайник, звякала ложка о сахарницу.

Сквозь потолок (а может пол?) доносились счастливые голоса комментаторов судьбоносного матча Олимпиады.

Она прислонилась к дверному косяку, наблюдая, как в небольшой комнате, источающей узнаваемый запах скорого ухода, подслеповато щурясь, сутуловатый священник читал молитвы перед последним причастием. Особые молитвы для той, что вслушивалась в слова сквозь невыразимую физическую и душевную. боль. И даже отвечала что-то.

Повернулась. Прихрамывая, вышла из квартиры. Не притворяя дверь - незачем, все равно скоро обратно.

Дошла до пары колючих в своей потасканности табуреток у лифта.

Отставила косу, отвалила от лица капюшон. С трудом нащупала костлявыми пальцами в кармане мятную конфетку...

Почти ко всему в мире она относилась равнодушно (а как иначе, если у нее и души-то не было), а все же так и не смогла привыкнуть к обыденной тяжести прощания человеком с умирающим дома, в кругу самых близких.

Кинула фантик в стоящую там же банку из-под растворимого кофе, не торопясь закрыла крышку. Торопиться было некуда.

Смерть будут ждать всегда.

Здесь - еще не сегодня.

Монохромно тянулись серые будни серого кардинала.

Чтобы окружение ни о чем не догадалось, он создал идеальную картинку своей жизни. Серую, конечно.

В ней он вел серый образ жизнь в сером доме с серыми кошками (или серыми собаками?). И всему остальному предпочитал серый хлеб.

А поскольку окружению не очень хотелось задумываться, оно верило, не осознавая, не догадываюсь, что на самом деле серый кардинал играет.

Не с ними - с жизнью.

Что ежесекундно он делает дело, которого никто не видит. Что без этого его делания все их дела и заботы развалились бы, не вышли.

Он испытывал бесконечное упоение своей властью, сопровождаемое, однако, постоянной досадой, что никто не замечает его работы.

Ну и усталость еще. Бесконечную серую усталость.

Злые языки поговаривали, что в серые будни все кардиналы серы. Чтобы разнообразить их (кого, что? будни, кардиналов?) эти же языки предлагали ввести 50 оттенков.

А отчаянно смелые и (или?) отчаявшиеся даже шепотом намекали о черном. На черный день.

«Главное, чтобы не нападАли. Или не напАдали. Все равно какого цвета». - Смеялся улыбкой небесной радости серый кардинал».

Шлеп-шлеп, шлеп-шлеп, плюх. Шлеп-шлеп, шлеп-шлеп, плюх

«Собака женского рода драная», подумала я, еще не до конца проснувшись, но догадываясь, в чем дело.

Я лежала, а звуки повторялись: шлеп-шлеп, шлеп-шлеп, плюх. Шлеп-шлеп, шлеп-шлеп, плюх

«Собака женского рода», снова зло подумала я о соседе этажом ниже, который в пять утра расположился играть в комп на условной прохладе у окна. Почему женского рода? Не знаю, просто подумала.

Меж тем звуки не прекращались.

Поняв, что заснуть не удастся, встала попробовать посмотреть, где он там (прекрасно понимая, что не увижу, но лежать не было сил).

Посмотрела и легла обратно.

Под окном нагло орали птицы. Честно говоря, я впервые слышала, чтобы они подражали звукам, которые издают клавиатура или джойстик во время их активного использования.

Видимо ИИ научился договариваться даже с пернатыми.

Руки сломались на пол возле собранного чемодана.

- Не уезжай! - Какая глупость молить, когда знаешь о неизбежном.

Она грустно, немного нервно улыбнулась: бессмысленно уговаривать.

Собрала ошметки души в совок. Подошла к зеркалу приколоть булавкой шляпку и боль.

- Очаровательна, - отозвалось зеркало.

- Прощай. Не вернусь.

Зеркало ехидно усмехнулось.

Что-то поразительное происходит.

За окном уже какое-то время тишина. Полная. Иногда стукнет дверь подъезда, и снова все стихнет.

Так бывает в деревне, где все рано ложатся спать, а ты с подругой засиделась, болтая - никак не могли наговориться.

И вот вы выходите на крыльцо прощаться, посмеиваясь, пытаетесь вспомнить, кто уходит, а кто остается. По босым ногам растекается холод, вы зябко поджимаете то одну, то другую.

И внезапно обнаруживаете, что остались в этом мире вдвоем.

Конечно, еще есть небо и звезды на нем. Иногда тени облаков набегают на луну. В полной тишине неслышно серебрится Волга. Да и не серебрится даже. Ты просто знаешь, что она там, перед верандой. Но не видно ее.

И вообще ничего не видно. Все окна тихо не горят.

Ничего нет. И, может быть, не будет.

Она слезла с подоконника и направилась к двери. Она так делала уже несколько раз и каждый – останавливалась - люди здесь не слишком рады, когда незнакомцы лезут в их жизнь. А еще (вполне возможно) жена знала о муже все. Но, как мудрая женщина, не предпринимала ничего. То ли от того, что верила - он ее любит (а это куда важнее сиюминутного), то ли боялась одиночества.

Дождь тем временем перестал и крыши мгновенно просохли. Это ее тоже всегда удивляло: надо же было придумать такую конструкцию, чтобы вода скатывалась вниз, не застаиваясь. Не то, что у нее дома.

Присела на ступеньку, ведущую на второй этаж, где была спальня с люком в крыше. Дурацкая несуразность квартиры умиляла, а неухоженность раздражала. Огляделась - уже давно пора собираться, а все не хочется торопиться.

На этот день были запланированы неожиданности. Так случилось, что планы менялись в одночасье, поэтому день ничегонеделания и одиноких неожиданностей был ценен своей непредсказуемостью.

Тем более, что самое главное уже было исполнено.

Разве поздним вечером ты ждешь кого-то в дом? Ты уже почти лег спать, когда грохот тяжелого ботинка о фанерную дверь распластал, пригвоздил к месту. Ах, был бы полицейский боевик, достал бы из-за спины пистолет, а так всего лишь шепотом подкрадываешься к сотрясаемой двери и долго вглядываешься в глазок. Там мутно. Потом развиднелось – оказывается ты всматривался в спину серого пальто. Повернулся. Усталый глаз, слегка щетина, дорогой шарф - приличный человек.

Не дожидаясь новой порции ботинка, ты открываешь дверь. Щетина с глазом и шарфом, не прикасаясь к тебе, одним взглядом отодвигает с прохода твое тело. Ты идешь следом, но он уже выбрал место на диване рядом с твоим, поставил рядом второй стакан, достал виски, молча включил телевизор, затем проверил твою почту в ноутбуке.

Когда ты лег спать, он постелил себе на второй половине кровати, куда ты никогда не переползаешь даже во сне: она была приготовлена для особого случая, которого все не случалось.

В молчании вы прожили несколько лет. Ты звал, кричал, пытался выгнать его или вызвать полицию, он никуда не уходил. Он просто был в твоей жизни - постоянно, ежесекундно. Ты никогда не знал, что он думает о тебе, твоих друзьях, ты ничего не знал о нем.

Но однажды ты вычеркнул его из списка друзей во всех соцсетях, и он исчез. Навсегда.

Заблудилася. В ледяном бездорожье, каменном удушье, тоске сердечной, суме заплечной, в думе тяжелой – принесении в жертву.

Не осталося. Надежды на силы, любви без ответа, красоты безмятежной, веры в премудрость.

Заплеталася. Перекрестком в распутье, воспоминанием в чудо, Вакхом в Софокла, тройками в кости.

Потерялася.

Он чувствует: сердце пронзают разряды сладко-острой боли. Будто электрический скат, мягко поглаживая, необратимо подбирается, нацеливаясь на неминуемый укол.

Он знает: едва отвернешься, зазеваешься — пропустил. И жаль и не жаль одновременно.

Он станет: пробираться на ощупь сквозь шипы и колючки, держать удар невидимого фронта понимая, что она готова вырваться, освободиться, уйти.

Страшно боясь этого, он примется вести себя как подонок и хам. Усугубляя ситуацию, увеличивая ее ненависть и презрение, ускоряя ее шаг в противоположном направлении.

Трещины по стеклу истончались в боль.

А так мечталось, чтобы это был морозный узор.

Преобразование натуры в бесчувственное происходило на глазах. Сначала стол начинал раскладываться вдвое, вчетверо, затем на нем просыпалась в чашке та самая Соня, укоризненно смотревшая на Мэри Попинс. Она решила передохнуть за чашкой безумного чаепития, пока Пэппи Длинныйчулок не обнаружит в своем ботинке щенка из варежки голубого шелка.

Блестящий сказочный мир печально и укоризненно уставился на него: в то время как все кругом сверкало, фантазировало и фонтанировало, он железел как Железный человек, глупел как Страшила без мозгов, черствел как дядюшка Скрудж и каменел как Петер, продавший сердце голландец Михелю.

И все же не верил в сказку.

Лента выпускника была небрежно смята и едва не волочилась по земле. Дорогие ботинки, костюм с неудобным галстуком-бабочкой.

Он был слишком хорош, слишком свободен и очень растерян - этот мальчик, идущий мне навстречу.

Вот он - целый мир. Свобода! Возможность делатьчтохочу. А ЧТО ЭТО? Чего на самом деле хотелось бы ему сейчас, да и в будущем? Куда проще за партой, где, несмотря на дурацкие уроки, придурков-одноклассников и тупых учителей было все понятно.

Отсель ждала неизвестность.

Удачи тебе, мальчик! И всем остальным детям, кому совсем скоро придется принимать решения.

Искусство Жизни

Искусство жизни — отдавать больше, чем брать.

Отдавать, не ожидая обратки.

Уметь видеть, желать слышать не себя - других.

И это качество жизни не наносное. Наверное, этому можно научиться, но по большей части оно — внутри. Надо только приложить усилия достать его из себя.

Я сказала, не ожидая обратки? Поразительно, но так ты получаешь сторицей. Каждый раз. Становясь бесконечно богаче.

«У вас такая активная лента», - вы как-то сказали. Я согласилась. Но сейчас я думаю, что мы не лента. Мы - армия. Не случайно нас опасаются порой, что уж скрывать.

А знаете, эта армия состоит сплошь из генералов. Наверное, когда-то давно мы были солдатами, а теперь - раз - и генералы. Но мы отлично уживаемся. Есть секрет: не давить друг друга по мелочам, если едины в главном.

Среди нас на первом месте заведомые ангелы (они иногда заводятся даже в родных семьях). На них сложно равняться. Невозможно. Недосягаемо. Но эти ангелы все одно в генеральских мундирах.

Есть умудренные опытом. И это тоже недостижимо, если не дано. Обожаю их волшебные, лучащиеся разумом глаза.

Остается третья часть войска: тяжеловесные, громогласные, резкие бруталы. По ночам, да нередко и днями принимающие исповеди, выслушивающие рассказы о чужой боли, наносящей нам маленькие смертоносные уколы. Наши ордена держатся на нашей спекшейся крови, только мы никому никогда в этом не признаемся.

Эта армия имеет безукоризненную репутацию. Под нее собираются миллионы на лечение, выкупаются люди из долговой ямы, обновляются библиотеки в самых небольших деревнях, делаются операции, восстанавливаются больницы, содержатся дома престарых... Генеральский список бесконечен.

А мы просто живем. Наслаждаясь истинной красотой мира.

Иначе ты – как поет Muse - Dead Inside (мертв внутри).

Они умудрялись казаться кричащей толпой, оставаясь в молчании уединения. Они изрыгали ненависть, уверенные, что все освещает любовь. Они мечтали о переменах, но даже не зашли на сайт Спортлото. Был вечер, но не было ни утра, ни другого дня.

Они жили ночью.

А надо было варить малиновое варенье.

Ты, говорит, не права, что не пишешь.

Ты, говорит, массовое сознание будишь. Взываешь. Вроде как совесть.

И я представила.

В одном небольшом городе, где проживало массовое сознание, появляется совесть и начинает это самое массовое сознание будить.

Честные жители города, у которых отросло толстое и крепкое массовое сознание, больше не могут спать спокойно: им нужно как-то успокоить совесть. А лучше выгнать ее.

Совесть просыпается по ночам. Она ломится в каждую дверь, кричит: сделайте что-то, измените жизнь к лучшему. Свою жизнь, не мою! Массовое сознание крепко спит.

Утром массовое просыпается. Видит, что совесть снова набуянила. И — снова засыпает, чтобы ни о чем не думать. Потому что город привык жить именно так. Потому что совесть ужасно мешает массовому сознанию.

Мешает спать.

Наверное, с амнезией также: мгновение — и ты освобождаешься от состояния пустоты. Миг- и веером начинают раскрываться воспоминания, события торопятся вылезти одновременно. Они топчут друг друга наскакивают, друг на друга. Отталкивают, отпихивают, машут руками, кричат. Ты наблюдаешь.

Только наблюдаешь...

Она вернулась в раз. В одну секунду. Даже не верилось, что ее возвращение почти что ощущалось физически. Она то ли заслонила собой космос, то ли открыла, распахнула его заново. И принялась менять мир крупными мазками, с шероховатостями кистью по дорогой бумаге. Ее можно было пробовать на ощупь, катать во рту вкус, проталкивать вглубь, в горло...

Почему именно сейчас - невозможно сказать.

Просто вернулась Любовь.

Мерзость подло подлавливала в момент слабости. Она терпеливо выжидала в засаде, и когда слабость теряла контроль, нападала. Результат был всегда одинаков.

Слабость сначала подрагивала кончиком хвоста. Затем топорщила усы и подымала шерсть на загривке. Глаза становились изумрудами. Затем слабость начинала помахивать лапой перед мерзостью. Пока еще с упрятанными когтями.

Молниеносное движение, когти выскакивали и мерзость мерзко хохотала над царапинами своего кафтана. Разве не смешно? Ведь должно быть смешно. Просто обязано.

И тогда слабость расчехлялась на всю катушку.

Мерзость презрительно и довольно постукивала копытцем по плитке, хвост из-под длинной юбки выщелкивал искры серы. Исключительно довольной она покидала поле боя.

До следующей битвы, исход которой ей был известен заранее.

Любовь. Все кругом говорили о любви. С облегчением. С надеждой. Безысходностью. Отчаянием.

Ночью красная луна сыграла жестокую шутку. Бывшие тому свидетелями заговорили на всех языках о страшном, запричитали-заворковали, намекая на знание. Пугали то злодейкой, то умеющей косить. Клеветали на журналистов – дескать, от них все зло.

Журналисты зло смеялись. Зло смеялось над клеветниками. Круг пытался замкнуться в солнцеворот. Тот упорно сопротивлялся. Все это грозило завалом завалинки.

Пришлось срочно вытаскивать Нарсил из камня. Заточить Эскалибур вместе с Ангристом. Любовь опиралась на них, прихрамывая. Ведь любовь не означает добра. Даже с кулаками.

Разве вам не сказали?

Сказка «Золушка» уселась плотным задом в повседневность. Принц отказался от трона ради того, чтобы гонять на саночках. Другой принц отказался от трона, чтобы жениться на гимнастке. Принцесса выбрала в мужья повара, княгиня в заграничье волнуется, кто ляжет в ее московский склеп.

Полно, княгиня, вы же сама самозванка и получили как раз по чину. Скорее жаль те санки и того тренера или повара, мечтавших о сказке «Золушка», не подозревая, что играют второстепенную роль в «Голом короле».

Это дождь.

Прислушалась. Тихо.

Вышла на улицу, растопырила руки - ничего.

Только вчера она думала - почему дождь символ очищения? Ведь есть дождь, приносящий потоки грязи, уничтожающий живое, сметающий на своем пути ценное. А бывает дождь - подарок урожая.

А если с солнцем, так и символ счастия.

Или горьких слез потери.

И совсем редко - как сейчас. Стоишь между потоками и - ничего. Такой у нас дождь.

Зашла в дом, собираться спать, а на улице настоящий ливень.

Снова вышла. Ничего: пока она шла, дождь уже кончился.

К чему такой дождь? Что означает?

Разве что почти зима.

«Завтра к доктору оденусь потеплее. Наверное, вторую футболку», - подумала она.

Зашла в дом, отвернулась от дождя.

Все случится завтра. Или никогда.

UPD. Написано до начала дождя.

Прошлое решило слегка попрыгать, да не рассчитав сил, проскакало настоящее. Так что теперь не сбыться сокровенным мечтам, на их месте поселились другие. То ли из будущего, то ли из чужого настоящего.

Впрочем, ноги завернуты в бинты, живот в броне и готов к чужим приключениям. А они задерживаются до необъяснимого.

От маршеобразного к строевидному человеку ты проходишь незримую границу. Штамп в паспорте ничто перед разностью тощего и толстого.

Ты мгновенно проникаешь в отчужденность потуграничных земель. И им никогда не стать одним целым.

Да и не надо.

Слезы мужчины - одно из самых сложных и важных переживаний, которое было подарено мне в жизни. Позволить себе плакать может только очень сильный мужчина. А если он плачет при женщине, значит доверяет ей.

Черные потоки дождя в темноте бились о черный асфальт и о куртку. Тоже черную.

Люди забились под козырек остановки, прятались под узким навесом метро. Хмурились на табло, не способное определиться, сколько осталось до прибытия автобуса.

Темно-синий пакет не слишком отличался от черного.

Свет был внутри.

- Вы предали меня!

Они частично обернулись на вскрик, но тут же пошли дальше. Будто никому говоря:

- Какая чушь! Что она вздумала городить. Предательство? Что такое вообще это предательство? Разве кто-то может сказать наверняка?

Она перестала слушать. Подошла к окну. Подоконник слишком высок и слишком узок, чтобы сесть на него. Опять ее действия неуместны. Окно было странно похоже на то, что в школьном коридоре, возле которого толстая, некрасивая, никому неинтересная девочка провела все перемены с книжкой.

Иногда она выглядывала на скат крыши второго этажа, мечтала вылезти из окна и лечь там, смотря в небо. Но не осмелилась даже открыть щелку. Иногда оборачивалась в коридор, где одноклассницы занимались своими делами.

Редко, в крайнем случае, они звали ее. Когда им совсем было нечем себя развлечь, или надо было заменить кого-то из временно выбывших по болезни. А она, она каждый раз верила, что ее зовут по-настоящему. Как тогда говорили «взаправду». И каждый раз было больно от предательства, которое и предательством-то не было.

Годами. Так продолжалось годами. Почему она решила, что сейчас что-то изменилось? Разве она перестала быть той толстой некрасивой одинокой девочкой с книгой у подоконника? Почему же должны измениться они?

Надо было всего лишь достать книгу. Ту самую. Единственную, которую она читала годами.

- Ничего не бойся, - говорили они, не догадываясь, что ровно с тем же равнодушием другие нашептывали: «Бойся!»

Не подозревая, что методы убеждения у них одинаковые.

И что в 1926 году так же опасно, как в следующие сто лет.

Помнишь ли мой дорогой друг, что во второй части книги о Мэри Поппинс (кажется, она называлась «Мэри Поппинс возвращается») в семье Бэнксов появляются двойняшки? К ним-то и прилетает Мэри.

И оказывается, младенцы не только слышали птиц, у них была возможность разговаривать на птичьем языке. Была. А потом прорезались зубы, и они забыли об этом таланте.

Взрослея, люди забывают, что важнее всего для них свобода понимать язык птиц.

Луна была похожа на лимонную дольку.

Помнишь, в детстве были такие мармеладки в картонному тубе – в виде обсыпанных сахаром апельсинных и лимонных долек?

Вот и луна Кажется, куснешь – и она брызнет соком, обдаст кислым язык, небо, гортань.

Но чем дольше я мечтательно смотрела на конфетку из прошлого, тем яснее становилось – это профиль женской головки, которую обвивают белокурые волосы. То перистые облака струились нежными прядями, даря простенькому виду из окна сияние фантасмагорической картины.

Кто-то разделил луну пополам и, оставив висеть лишь одну часть, выкрасил ее в насыщенный красный цвет.

Под этим странным полукружьем Земля обросла фантастическими замками причудливой формы красно-черного цвета. Казалось, неутомимый чудак-архитектор разбросал свои диковинки по всей планете.

Их хотелось рассматривать, от них невозможно было отвести взгляд и в то же время хотелось отвернуться и навсегда забыть об их существовании. Мне еще предстояло узнать главную тайну: осмелившись показаться кому-либо, они забирались внутрь этого человека навсегда.

Поздно.

Он любил и ненавидел ее. Любил прозрачную хрупкость, которая превращала его в защитника слабых, красивых и нежных. Любил восторженные взмахи тонких рук, когда она пересказывала события. И то, как она восторженно смотрела на него, обещая не разлучаться навечно.

В эти мгновения он начинал ненавидеть ее, зная, что она обманет, предаст. Помимо этого, его, признаться, изрядно раздражал дребезжащий голосок, которым она произносила эти слова и трепещущие, гнущиеся во все стороны с одинаковой ловкостью пальцы. Пальцы, пожалуй, раздражали больше лживости звуков.

Она так сильно любила его! И в то же время ненавидела. Любила за жертвенность и самоотдачу, за решимость бороться за нее до конца, наплевав на условности. Любила негромкий голос, которым он отдавал ей команды. Господи! Как же она ненавидела эти тихие, не позволяющие сомневаться, кто главный, команды!

В такие мгновения она начинала мечтать о том времени, когда наберется сил и сбежит от него, вырвавшись из липких сетей его ненависти-любви. Сбежит, как это сделала мать. И ненавидела. Зная, что никогда не сможет уйти от него.

Вместе они будут вечно.

Болит, болит, болит. Ты читаешь, читаешь, читаешь, а оно болит.

Болит, болит, болит. Ты лежишь, а оно болит. И на правом боку болит, и на левом. И даже на спине болит.

Болит, болит, болит. Ты думаешь, а оно болит. Думаешь, о том, что читаешь. Думаешь, что на спине тоже болит.

Болит, болит, болит. Ты читаешь, читаешь, читаешь, а оно болит.

Болит, болит, болит. Пошел ходить, а оно болит. Медленно идешь, быстро. И даже когда сядешь, тоже болит.

Болит, болит, болит. Ты пишешь, а оно болит. Пишешь о том, что думаешь, что, когда сядешь – болит.

Болит, болит, болит. Ты бросил читать. И не читаешь, не читаешь, не читаешь.