Скорпион

– Я не задержу. Днём я ушла, потому что было больно... Думала, смогу сделать вид, что мне всё равно. Мне не всё равно, Рома.

– Нина…

– Дай договорить. Пожалуйста. – Её голос дрожал, она сглотнула. – Я люблю тебя. По-настоящему. Я знаю, что ты не обещал ничего и сворачиваешь разговоры на эту тему... Но я не понимаю!

Нина развернулась к нему резко, волосы хлестнули по лицу, но она не заметила.

– Чего?

Роман поднял глаза. Взгляд его был тяжёлым и усталым.

– Как это вообще произошло?

– Что произошло?

– Всё!

Она беспомощно развела руками.

– Мы же были вместе год! Не неделю, не месяц!

– Нина...

– Нет, правда. Мы отдыхали вместе, ты спал со мной, вошёл в круг моих друзей. Что изменилось? Что?! Тебе нужна не одна? Или чем она лучше, скажи?

– Не начинай…

Она знала, что скатывается в пошлый бабий монолог. Сама не ожидала от себя ни этих слов, ни голоса срывающегося в фальцет. Словно в ней проснулось что-то не её, тёмное женское, что включается вне зависимости от статуса, образования, воспитания. И это что-то не имело ни имени, ни достоинства. «Остановись», – кричал ей внутренний голос. Но она не могла. Потому что это «что-то» было сильнее.

– Нет, скажи! Она красивее? Умнее? Что?

Роман прошёл на кухню, не оборачиваясь. Нина двинулась за ним. Когда она вошла, он отпивал из чашки воду и резко выдохнул ей в лицо. Душ оказался неожиданным. Она дёрнулась, зажмурилась, остановилась и замолчала.

– Прости, – сказал спокойно Роман, подавая кухонное полотенце, – Другого способа выключить тебя я сейчас не придумал.

Несколько секунд слышно было только её дыхание. Он встал к окну спиной, упёршись одной ногой в батарею. Нина уткнулась лицом в полотенце.

– Нина, я тебя не обманываю. Я не готов ни сейчас, ни потом. Ты хочешь определённости. Это нормально. Я этого не умею и не хочу учиться.

Нина отняла руки с полотенцем от лица.

– А если я не прошу определённости? Если я готова на то, что есть? Без обещаний, без ключей. Просто… быть рядом, пока получается, – в её голосе зазвучала детская надежда, которую она уже не пыталась скрыть.

– Не получится, – он покачал головой. – Ты будешь ждать большего. Я это чувствовать и злиться. Зачем нам это?

– А вдруг нет? Вдруг я смогу?

– Не сможешь, и я не хочу проверять. Прости, – он подошёл ближе, но не коснулся. Просто встал рядом.

Нина повернула к нему пылающее лицо, глаза были сухими.

– Рома, но почему?

– Нам было хорошо. Мне перестало.

– Но в чём причина?! – Она резко наклонилась вперёд.

– Не ищи причину. Если я начну объяснять, тебе станет только больнее. Просто закончилось.

Нина медленно развернулась и пошла к двери. У порога обернулась.

– Не звони мне. Пожалуйста. Если не хочешь быть со мной, не появляйся.

– Хорошо, – ответил он спокойно.

«Как больно… Больно… – твердила она про себя. – Господи, как больно…»

Нина вышла из его квартиры, почти бегом, не дожидаясь лифта, влетела в лестничную клетку и прислонилась спиной к холодной стене. Сердце стучалось в горле. Во рту пересохло, и как назло ни одной слезинки. Она знала, что слёзы сейчас были бы облегчением, но их не было. Как и надежды.

Глава 8

Ярослава ехала на машине по Садовому кольцу. Сегодня она проводила мастер-класс своего прибора в одной из лучших клиник столицы. Март тоже показывал февралю мастер-класс, вывалив тройную порцию снега на город. Снег падал, падал. Солнце где-то пропало за снежным вихрем, отчего день казался вечером. В Москве ещё не убрали новогодние гирлянды. Они тускло светили, загораясь мягким, молочным светом. Слава задержала взгляд на одном окне, где за стеклом горела большая светящаяся звезда, и вспомнила маму.

Дни перед новым годом для неё всегда были самыми волшебными, но в Красноярске ещё в январе снимали все новогодние украшения. В столице сказка держалась долго. Воспоминания унесли Ярославу в детство, когда они ходили с мамой на ёлочные базары, и каждый год пополняли свою коллекцию новыми игрушками, потом украшали ёлку вместе, обязательно поставив какую-нибудь любимую пластинку со спектаклем, например, Золушку или Аленький цветочек. Наверное, именно тогда и родилась её любовь к аудиокнигам. До сих пор она радовала себя новой книгой почти каждую неделю, с удовольствием гадая, в какой мир пригласит её очередной автор.

А ещё она вспомнила, как мама вырезала снежинки из тонкой папиросной бумаги. Не такие, как у всех. Не квадратики, сложенные на манер салфеток. Она складывала лист в восемь слоёв, прорезала узоры тонкими маникюрными ножницами, и получались кружева, хрупкие, невесомые, похожие на морозные узоры на стекле. И ни одна снежинка не повторялась! Они вешали их на нитках под потолок, и когда открывалась форточка, снежинки начинали танцевать.

– Мамочка, ну как же у тебя так получается, а у меня нет! – расстроено говорила Слава, показывая рассыпанные на несколько частей бумажные кусочки.

– Это ты случайно резанула глубже, чем нужно. Всё получится, вот эти ножнички возьми. Они как раз для твоей ручки. Маникюрные.

Мама брала её руку в свои, начинала вырезать и… появлялось чудо.

Ярослава улыбнулась, поворачивая на светофоре. До встречи с врачами оставалось полчаса. Она позвонила маме, а через несколько минут уже парковалась возле клиники.

– Мамуль, привет! Что делаешь?

– Обедаю, сижу в твоём подарке. У нас же морозы как начались неделю назад, ну, я тебе говорила, так и стоят. Очень кстати, Славушка. Тёплый, уютный. Соседка сказала, что в моём домашнем кардигане в театр нужно ходить, а не по дому.

– А я тебя в нём, прямо вижу, мам!

– Ты что звонишь?

– Просто так! Чтоб ты удачи мне пожелала. Скоро моё выступление начнётся.

– Удачи тебе! Буду за тебя кулачки держать.

Попрощавшись, Ярослава секунду посидела в тишине машины, потом уверенно открыла дверь. Нужно было настроиться на работу.

Клиника встретила белым мраморным холлом, живыми орхидеями на стойке ресепшена и тихой музыкой. Ярослава прошла через турникет, прижимая к груди ноутбук с презентацией и прибор.

– Ярослава Владимировна? – спросила администратор, улыбаясь. – Вас ждут в малом конференц-зале, пятый этаж, в самый конец коридора, от лифта направо.

В зале уже сидело человек двадцать врачей. Ярослава поздоровалась, подошла к экрану, положила на стол флэшку. К ней подлетел технический специалист, и они принялись настраивать презентацию.

В этот момент вспыхнул телефон. Звонили из садика.

– Мам. Это я! – услышала она довольный голос Никиты и поняла, что ему дала телефон воспитательница.

– Привет, родной. Что-то случилось?

– Я съел две котлеты и суп. Не волнуйся.

– Молодец! Вечером жду рекорд в четыре сырника!

Это Никино «не волнуйся» прозвучало очень вовремя. Ярославе стало тепло на душе. Она убрала телефон и заулыбалась. Для Никиты две котлеты были событием, о котором нельзя молчать.

Когда оборудование было подключено, она поблагодарила специалиста и незаметно для себя проверила микрофон трижды. Потом открыла бутылку воды, закрыла и снова её открыла.

«Господи, Слава, – мысленно сказала она себе. – Ты же не на экзамене. Тебя никто не съест. Ты сегодня вообще не в меню».

Сделала глубокий вдох, улыбнулась и выдохнула. Когда-то ей сказали, что страх перед выступлением это просто энергия. Если научиться ею управлять, она превращается в силу.

Ярослава начала ровно в назначенное время. Она любила точность.

– Здравствуйте, коллеги. Сегодня я хочу рассказать о приборе, который поможет вашим пациентам жить без страха и боли и получать удовольствие от «реабилитации».

Она говорила сорок минут. Без бумажки, без заученных фраз, только цифры, графики, исследования, клинические случаи. Рассказала, как работает миостимулятор: как импульсы снимают боль, запускают регенерацию, сокращают срок восстановления после операций вдвое.

– Скажите, есть в зале кто-то, у кого болит голова, шея, спина? Давайте проведём эксперимент в полевых условиях.

По залу прокатились улыбки.

– Шея болит с утра, – подняла руку одна из врачей. – Подойдёт?

– Нам сейчас подойдут любые нейропатические боли, – доброжелательно ответила Слава.

Она пригласила женщину к себе, быстро закрепила электроды и начала объяснять настройки прибора уже на живом примере. Врачи придвинулись ближе. Кто-то встал со своего места. Кто-то достал телефон, но уже не для того, чтобы отвлечься, а чтобы снять процесс с разрешения испытуемой. Через несколько минут врач осторожно повернула голову вправо, потом влево. Замерла. Повторила движение ещё раз.

– Подождите...

Она снова повернула шею и недоверчиво посмотрела на Ярославу.

– Не болит.

В зале раздались смешки.

– То есть совсем?

– Совсем.

И Слава поняла: получилось. Так происходило почти на каждой её встрече. Сначала аудитория слушала настороженно. Кто-то записывал, кто-то подпирал голову рукой, кто-то мысленно искал слабые места в её аргументах. Но после практики что-то менялось. Взгляды всё чаще обращались не в телефоны, а на прибор. Вопросы становились конкретными и профессиональными. Между врачами завязывались короткие споры. Кто-то просил показать режимы ещё раз. Кто-то уже прикидывал, каким пациентам назначил бы такую терапию. Внимание переставало быть вежливым, оно становилось настоящим.

После выступления её ещё долго не отпускали. Просили показать прибор ещё раз, продемонстрировать настройки, объяснить клинические сценарии применения. И почти всегда этот интерес превращался в апробацию, закупку или новые назначения пациентам.

– Вы маркетолог?

– Да.

Врач посмотрела на неё с сомнением.

– Странно.

– Почему?

– Экспертность врачебная. На одном языке говорим.

Ярослава улыбнулась.

– Это лучший комплимент, который может получить маркетолог.

– Я возьму на апробацию в отделение.

– А я бы матери купила. Где продаётся, вы говорили?

– Я бы тоже себе купила.

Она уже собиралась покинуть аудиторию, как к ней подошёл сидевший у выхода мужчина в белом халате. Вопросов во время встречи он не задавал, но слушал внимательно. Ярослава заметила его ещё в начале выступления. Такие слушатели редко кивают и почти никогда не записывают. Они просто смотрят и думают.

Он был высок, худощав, с чуть ироничным прищуром на интеллигентном лице.

«Усталый, умный, немного надломленный, но с искрой», – подумалось Ярославе.

– Я не гинеколог. Увидел, что у коллег встреча, зашёл послушать. Думаю, моим пациентам это тоже может пригодиться. У нас много хронических тазовых болей. Иногда годами ходят по кругу.

– Урология?

– Урология.

– Я как раз хотела сказать, что методика адаптирована и для урологии. Просто сегодня аудитория профильная. Я вышлю вам материалы.

– Буду благодарен.

Он взял со стола брошюру, пролистал несколько страниц.

– Давно не слышал такого внятного объяснения. Обычно маркетологи рассказывают про прибор. Вы рассказывали про пациента.

Ярослава неожиданно смутилась.

– Наверное, потому что прибор без пациента никому не нужен.

– Вот именно поэтому вас и слушали. Анатолий Проскурин. Уролог. Работаю здесь.

Ярослава протянула ему руку и улыбнулась, легко и открыто.

– Спасибо за поддержку, Анатолий. Ну, а меня Вы знаете.

– Знаю. И хочу продолжить знакомство. Вот это корпоративный мобильный?

И Анатолий взял со стола брошюру прибора, к которому была прикреплена визитная карточка Ярославы.

– Да, мой рабочий, но я по нему на связи круглосуточно, – она улыбнулась.

– Я люблю свою работу. Я приду сюда в субботу. И конечно в воскресенье. Здесь я встречу день рождение, – по-доброму проговорил Анатолий.

– В точку! – Ярослава искренне рассмеялась.

– Я люблю людей, которые не умеют отдыхать.

– Это комплимент?

– Диагноз.

В зал заглянула медсестра и сразу остановила взгляд на Проскурине.

– Анатолий Михайлович, вас заведующий ищет.

– Простите, Ярослава. Пора.

– Можно Слава.

– Слава… красиво. Ну что ж, Слава, будем на связи.

Он убрал визитку в карман и вышел из зала, а она почему-то подумала: «Совсем другой, чем тот. И легче, и проще, и понятнее». Ярослава напевая, убрала мышку в сумку, но почему-то вспоминала Романа. Как он вошёл в квартиру, уверенно, почти властно, взял ситуацию в руки. Как говорил с Никой: не суетился, не повышал голос, не давил. Как вытеснил её из комнаты своим телом, не грубо, просто так, что спорить не захотелось.

Что в нём было? Что-то отзывалось внутри всякий раз, когда она его вспоминала. Может быть, взгляд. Прямой, тяжёлый, от которого хотелось отвернуться и одновременно выдержать его до конца. Он смотрел так, будто видел больше, чем ему показывали. Но дело было не только во взгляде. Скорее в ощущении надёжности. Странном, почти необъяснимом. Будто рядом с этим человеком всё уже под контролем. Даже если он ещё ничего не сказал. Она вспомнила, как он разговаривал с фельдшерами. Спокойно и даже лениво. При этом за несколько минут поставил на место двух взрослых мужчин, не повысив голоса ни на полтона.

Тогда она подумала:

«С таким лучше не ссориться».

И почти сразу:

«И лучше не влюбляться».

Слишком закрытый, слишком холодный и слишком острый. Она не понимала, почему это слово подходило ему идеально. Острый. И ещё она так и не поняла, зачем он вообще приехал. Мог выбросить шарик, ведь думал, что это игрушка. Он ведь даже не знал её, не знал Никиту, и всё-таки приехал.

«Не думай, – сказала она себе. – Не нужно».

Она завела двигатель. Телефон подключился к машине. На экране вспыхнули пропущенные вызовы, письма, уведомления. Несколько сообщений от хозяйки квартиры. Жизнь снова требовала внимания. Ярослава включила поворотник и выехала со стоянки.

Глава 9

– Катя… О, боги… какой канделябр? Что это вообще такое?

Роман, зажимая трубку между плечом и щекой, пытался вдеть ногу в туфлю, стоя на одной ноге в прихожей.

– Рома! Это ценнейшая вещь! Это огромная удача для меня. Просто продаёт пожилая женщина, ей под девяносто. У неё нет никого. Я буквально случайно нашла его на AVITO. Не сможет она ничего сама отправить! Для неё слово СДЭК матерное. Рома, просто забери. Прошу.

Он замер, удерживая равновесие. Сестра всегда так начинала с восторга, потом мольба, потом шантаж. Все три стадии Роман знал наизусть.

– Ты думаешь, у меня есть на это время? Где это, чёрт побери?

– Новые Черёмушки.

Роман замолчал. Название ударило неожиданно. Катя продолжала, не замечая паузы.

– Его нельзя упустить, Рома. Женщина с Кубы его привезла, как антиквариат ещё в восьмидесятые. Я даже…

– Адрес кинь, – перебил он спокойно.

– Не знаю… Правильно ли она его оцени…

– Мне повторить?

– Так съездишь? – в голосе Кати прорезалась надежда. – Ну, ты так резко согласился, что я ещё не осознала. Спасибо, Ромочка. Сейчас вышлю. Только сегодня! И сбереги. Я заберу. Через неделю мы с Полькой у тебя. Помнишь?

– Это трудно забыть…

– И я тебя люблю!

Она отключилась раньше, чем он успел ответить. Роман опустил телефон. Новые Черёмушки. Почему-то именно это название продолжало крутиться в голове.

***

Екатерина Евгеньевна Демеш была старше брата на пять лет. Она переехала в Питер после замужества, познакомившись с будущим супругом Сергеем Полетаевым на практике в Русском музее. Оба учились на реставраторов. Сергей был спокойный, молчаливый и добрый. Роман называл их «скучной парой». Время от времени врываясь в северную столицу, чтобы переключиться от рабочих будней Москвы, он пытался затащить их в питерские ночные клубы, какие-то квартирники с живой музыкой, на хайп-битвы и поэтические слэмы. Катя смеялась. Сергей улыбался. А вечером они всё равно оставались дома, предпочитая тихие семейные вечера с книгой или старым кино.

Их дочке Полине было семь. В этом году она пошла в первый класс. Роман помнил, как трудно сестра ждала ребёнка. Почти десять лет: врачи, санатории, анализы, исследования. Роман был в курсе этих проблем. Он оплачивал ЭКО сестры, все три раза. Причин бесплодия не находили. И вот, когда надежда рухнула совсем, Екатерина стала чувствовать сильную дурноту в мастерской за работой. Запахи красок, лака, грунтовок, растворителей сделались невыносимыми. И только когда её однажды вырвало, одна из женщин, коллег, заметила:

– Ты не беременна ли, Катюша?

Так Роман стал дядей, и это слово ему казалось очень странным. Сестру он любил. Она не лезла в его жизнь с нравоучениями, не пыталась воспитывать, но в нужные моменты вдруг появлялась, как ангел. Иногда с советом. Иногда с историей. Иногда просто с несколькими словами, сказанными вовремя.

Их точка сближения была драматичной. Тогда он заканчивал десятый класс и готовился к экзаменам, а Катя училась на четвёртом курсе Строгановки. Их отношения вполне укладывались в привычное: «привет-пока», «ванну освободи», «приду утром, предкам не говори».

Была пятница. Родители уехали на дачу. К Кате пришла подруга с ночёвкой и они, запершись в комнате, проболтали полночи. А утром Катя нашла Романа на полу в ванной. Он лежал на холодном кафеле. Левая рука была в крови, рядом валялось лезвие. Лицо белое, губы с синевой. Катерина тогда закричала. Потом сама зажала себе рот ладонью и рухнула рядом на колени. В ванную влетела подруга. Она тоже училась на четвёртом курсе, только медицинского института.

Роман был жив. Дышал, но в сознание не приходил.

Подруга одним движением выдернула пояс из банного халата, перетянула руку выше запястья, проверила пульс. Катя уже тянулась к телефону, пальцы дрожали над кнопками.

– Скорую!

– Подожди, – резко сказала подруга.

– Ты что, с ума сошла?! – в панике снова закричала Катерина.

– Катя, послушай меня, – голос звучал чётко и холодно.

– Он умирает!

– Нет. Сейчас нет.

Подруга снова проверила пульс.

– Но если вызвать скорую, его потом в покое не оставят.

– Да плевать! – сжимая руку в кулак, возмутилась Катерина.

– Тебе плевать, а ему жить с этим.

Катя смотрела на неё непонимающе.

– В школе узнают. Учителя узнают. Родителей начнут таскать по комиссиям. Поставят на учёт в психушку. Начнут спасать так, что лучше бы не спасали.

– И что делать?

– Сейчас позвоню ребятам.

– Каким ребятам? – растерялась Катерина.

– Нормальным.

Когда Роман пришёл в себя, он уже полусидел в ванной, прислонившись спиной к груди сестры. Катя обнимала его обеими руками и гладила по плечу, по волосам, по щеке. Шептала что-то бессвязное, тёплое, совершенно неважное. Он почти не понимал слов. Только чувствовал её руки. Открыл глаза, закрыл и вдруг заплакал. Беззвучно. Слёзы просто текли и текли по лицу. Иногда тело вздрагивало мелкой дрожью.

Через полчаса квартира уже была полна людей. Приехали двое ординаторов и двое однокурсников Катиной подруги. На фразу «руки на себя наложил» никто не стал задавать лишних вопросов. Привезли всё необходимое: шовный материал, лидокаин, бинты, шприцы, лекарства.

Они работали быстро, старались подбодрить. Промыли рану, обработали. Кто-то из ординаторов, молодой парень, сказал, накладывая швы:

– Ты, Рома, всё правильно сделал. Теперь хоть с армией вопрос решён.

Подруга Кати отвесила ему подзатыльник.

– Ай! За что?

– Дебил.

Он затянул узелок и критически осмотрел шов.

– Нет, ну правда. Полстраны думает, как откосить, а этот вопрос решил радикально. Кто в психдиспансере на учёте, тех в армию не берут.

Роман никак не отреагировал. Лежал с закрытыми глазами. Не дёрнулся, когда игла входила в кожу, только слёзы текли по вискам в уши.

– А вот технология у тебя хромает, – заметил второй ординатор. – Кто ж так делает?

– Согласен, – подхватил первый. – Чего ты на сухую-то решил? Кто ж так самоубивается с порезами? Эх, народ у нас, ну абсолютно не образованный. Подготовка нулевая. Организация процесса неудовлетворительная.

– Ни записки. Ни свидетелей, – подхватил второй ординатор.

Подруга Кати закатила глаза.

– Может, хватит?

– Не, ну мы же разбор полётов проводим.

– Клинический случай, между прочим.

Катя смотрела на них с ужасом.

– Вы вообще нормальные?

– Нет, – честно ответил один из парней. – Откуда бы нормальным на четвёртом курсе взяться? Нормальные все на третьем отсеялись.

Это почему-то вызвало общий смешок, даже Катерина нервно выдохнула. Пауза повисла на несколько секунд. Потом один из ординаторов спросил уже другим голосом:

– Из-за девчонки?

Роман не ответил.

– Понятно. – Он затянул последний шов. – Тогда совсем глупо.

– Слушай, давай так, – сказал кто-то уже спокойно. – Если ещё раз накроет, сначала звони живым людям. Потом уже все остальные варианты рассматривай.

– Желательно вообще без остальных вариантов, – буркнула подруга.

– Да. Нам работы меньше.

Роман молчал. Ему уже вкололи успокоительное. Голоса вокруг постепенно удалялись, становились глуше и тише, будто уходили в длинный тоннель. Последнее, что он услышал, было:

– Кать, плед принеси. Его знобит.

А потом всё исчезло.

Катя просидела рядом с ним всю субботу и воскресенье. Она, конечно, знала, что Роман эмоциональный. Когда его задевали, он отвечал резко, иногда даже жёстко. В нём всё быстро закипало, энергия требовала выхода в словах, в поступках, иногда в разрушении.

Но когда он сломался, тихо, в собственной ванной, Катя впервые увидела другое. Почти пугающую глубину чувствительности, с которой он совершенно не умел справляться. Рома не просто переживал боль, он проживал её до конца, не оставляя внутри ни одной защиты. Всё оказалось оголено. И в этом знании было столько хрупкой, беззащитной нежности, что она уже просто не могла от него отойти.

– Всё хорошо, – повторяла Катерина. – Всё уже прошло. Ты выдержал. Никто ничего не узнает.

Он молчал и не отстранялся. Позволял укладывать себя, поить, кормить с ложечки. Позволял ей просто быть рядом.

Родители не звонили, на даче почти не было связи. В понедельник Роман пошёл в школу. Никто ничего не заметил: ни учителя, ни одноклассники. Он стал носить рубашки с длинным рукавом, а потом купил широкий кожаный браслет. Неожиданно оказалось, что ему идёт, даже стильно.

С того дня Катя начала особенно беречь брата. О случившемся он почти не говорил. Лишь однажды, будто случайно, негромко произнёс:

– Она сказала, что меня не было. И я решил проверить...

Больше он не продолжал, но Катя и так поняла всё, что нужно.

– Рома, ты чувствуешь сильнее других. Это не слабость. Это твоя суперсила, но её надо учиться защищать. Не всем можно показывать то, что внутри. Ты встретишь человека, который оценит. А эта… она не стоила твоих слёз и крови.

Он долго смотрел на сестру, будто пытаясь понять, можно ли в это верить.

– А если не встречу?

– Встретишь, – уверенно ответила Катя. – Обещаю.

В тот год Роман сдал экзамены на пятёрки и четвёрки, поступил на юридический факультет МГУ. Тусовки, друзья, девушки всё было отодвинуто. Он будто собрал себя в другую систему: учёба, сон, еда, снова учёба. И в этом порядке было что-то защитное.

Размораживаться он начал только к третьему курсу, а к диплому вернулся к себе прежнему: снова шутил, подкалывал, смеялся в голос.

Женщины появились быстро. Сначала одна, потом другая. Роман увлекался, влюблялся и глубоко эмоционально переживал отношения, по-прежнему уходя в них с головой, но больше никогда не ставил другого человека в центр своей жизни. После той истории он усвоил урок слишком хорошо, ничто не навсегда и научился не строить ожиданий.

***

Роман ехал по Новым Черёмушкам в сумерках. Канделябр лежал на заднем сиденье. Пожилая женщина горячо благодарила, пыталась напоить его чаем, долго рассказывала про свою работу на Кубе. Он слушал краем уха, кивал, улыбался вежливо и не мог дождаться, когда уедет.

На выезде из двора он вдруг свернул не туда. Только проехав два квартала, понял куда едет.

– Зачем? – вслух спросил себя Роман.

Ответа не было. Он мог развернуться, мог поехать домой. Мог вообще не заезжать сюда, но почему-то не развернулся. Подъехал к знакомому дому. Припарковался у её подъезда. Прошёл внутрь вместе с разносчиком пиццы. Поднялся на лифте на четвёртый этаж.

На клавише звонка квартиры номер двенадцать не было тигрёнка.

Роман замер. Чистый пластик. Что-то внутри кольнуло. Секунду смотрел на пустое место туда, где была наклейка, потом нажал звонок. Дверь открыл приятный пожилой мужчина в домашнем свитере.

– Вам кого?

– Ярославу.