Скорпион

– Игрушка? – поинтересовалась она.

Роман взглянул мельком.

– Откуда?

– Закинь в бардачок, – ответил он, включая зажигание. – И пристегнись.

Роман точно знал, дальше вопроса «откуда», её мысль не пойдёт. Нина закинула шарик в бардачок, потёрла озябшие ладони, пристегнула ремень безопасности и посмотрела на Романа. Затем выбрав, как она считала, самый безразличный тон, сказала:

– Ром, давай обсудим, как дальше жить будем? Ты у меня частый гость, может, завезешь уже вещи? И ключи от квартиры я тебе сделаю.

Роман посмотрел на Нину внимательно, после небольшой паузы решил отшутиться. Не портить настроение ни себе, ни ей.

– Ты же знаешь, я не могу на постоянке жить в квартире с тремя овчарками. Мне это напоминает «Огниво». А эту сказку я с детства боюсь.

Нина улыбнулась.

– Куда же их деть? Это мои собаки.

– Я и не предлагаю их куда-нибудь деть. Пусть живут безмятежно. Они с тобой, я у себя. Меня всё устраивает.

Улыбка на её лице медленно погасла.

– А меня нет.

Несколько секунд слышался только шум шин по снегу.

– Я хочу понимать, мы вместе или как?

Раздражение вспыхнуло мгновенно, и он не успел его перехватить, но, уже повернув голову к ней, взял эмоции под контроль.

– Ты сейчас пытаешься меня привязать разговором или проверить?

– Рома, на дорогу смотри. Я просто хочу определённости.

Он повернул голову к лобовому стеклу.

– Определённость обычно заканчивает такие истории.

Нина замолчала и до самого дома больше к разговору не возвращалась.

Роман откинулся на спинку кресла, вспоминая этот момент.

Нет. Объективно придраться было не к чему. Он точно знал, Нина старалась быть осторожной с ним. Иначе, вопрос об отношениях всплыл бы давно и с большим давлением. Но внутреннее сопротивление уже росло. Роман знал это чувство слишком хорошо. Сначала появлялось лёгкое раздражение, почти незаметное, будто песчинка натирает стопу. Потом раздражение укладывалось в привычную колею и начинало жить собственной жизнью. Всё, что раньше казалось милым, становилось навязчивым. Всё, что радовало, начинало утомлять. Следующую стадию он тоже знал. Избегание. Он начинал сокращать встречи, переносить звонки, задерживаться на работе дольше обычного. Рядом с человеком, который ещё недавно был нужен как воздух, вдруг становилось тесно.

А потом… конец.

Когда он влюблялся, внимание становилось почти болезненно острым. Он замечал всё, запоминал всё. Ему хотелось понимать человека целиком, до самого дна характера. Некоторым женщинам это казалось любовью, некоторых пугало.

Потом первая буря проходила. Не влюблённость, именно буря. Он возвращался к работе, друзьям, своим бесконечным делам. И всякий раз сталкивался с одной и той же претензией:

– Раньше ты жил мной.

За свои тридцать пять он так и не научился останавливать этот механизм. Для себя называл его просто: «газ» и «тормоз». Других скоростей у него будто не существовало.

«Газ» включался внезапно. Иногда после первого свидания или первого поцелуя. Иногда после одной случайной фразы, в момент, когда эмоциональный всплеск достигал критической точки, будь то влюблённость, желание обладать или просто острый интерес к женщине. И она вдруг начинала занимать слишком много места в его голове. В таком состоянии он замечал детали, на которые раньше не обратил бы внимания: почему сменила духи, с кем переглянулась в ресторане, почему сегодня надела то самое платье, о котором говорила, что «висит без дела», сколько раз посмотрела в телефон, во сколько вернулась домой.

– Ты следишь за мной?

– Нет.

– Тогда откуда ты знаешь, что я не была на фитнесе?

– Ты сказала, что была на тренировке с семи до девяти. Но в девять выложила сторис из кофейни на Патриках. Доехать туда от твоего клуба минимум полтора часа.

– Ты нормальный вообще?

– Более чем.

– Ты это специально отслеживаешь?

– Нет.

– Тогда как?

– Я просто сопоставил.

Это не было слежкой. По крайней мере, он так считал. Просто мозг начинал работать с перегрузкой. Любая информация о женщине, с которой встречался, автоматически попадала в обработку. Он складывал факты, запоминал мелочи, строил связи. Иногда настолько точно, что это начинало пугать, и кто-то просто сбегал.

– Прости, Ром. Я больше не могу.

– Почему?

– Потому что рядом с тобой невозможно расслабиться.

– Это претензия или комплимент?

– Ни то ни другое. Ты меня извёл в ноль. Представь, что человек сидит напротив и вдруг спрашивает: «А трусы у тебя сейчас чистые?»

– Я вообще не понимаю, о чём ты, – моргнул Роман.

– Потому что вопрос не про трусы.

– А про что?

– Про ощущение. Ты устраиваешь мне пытки своим маниакальным вниманием. Ты можешь быть самым нежным мужчиной на свете, а потом вдруг задать вопрос, после которого кажется, что сейчас начнётся допрос, обвинение или скандал. Я постоянно жду удара.

После этого болезненного для него расставания, случившегося много лет назад, он многое пересмотрел. Тогда он был влюблён, сильно. Потеря воспринялась катастрофой. И научился реже задавать вопросы, не комментировать каждую замеченную деталь. Научился изображать спокойствие, но механизм никуда не исчез. Он просто стал тише.

На «газе» Роман становился невероятно внимательным. Помнил даты, имена, привычки, покупал нужные подарки. Мог ночью сорваться через весь город, если у подруги была температура. Мог среди совещания заметить по голосу, что она плакала. Умел заботиться так, что женщина начинала чувствовать себя единственной на планете. Но вместе с заботой приходил контроль. Ему нужно было понимать, знать, проверять. Он не умел иначе переживать сильную привязанность.

Далеко не все выдерживали такую плотность внимания.

– Ты знаешь обо мне вещи, которые я сама про себя забыла.

– Потому что ты мне рассказывала.

– Полгода назад, Рома!

На «газе» уходили самые независимые, другие пытались подстроиться, третьи оставались дольше всех, пока у него не заканчивался бензин. Потому что следом за этим состоянием неизбежно включался «тормоз».

Всегда. Без исключений. В один момент внутренняя температура падала, не до нуля, но достаточно, чтобы всё изменилось. Он по-прежнему мог обнимать, заниматься сексом, говорить правильные слова, но внутри уже не горело. И тогда начинались проблемы, потому что женщина чувствовала перемены раньше него самого и начинала тревожиться, тянуться ближе, спрашивать, а он этого не терпел и отступал ещё дальше. Просто не хотел отдавать то, чего больше не чувствовал. На «тормозе» ломались самые терпеливые. И хуже всего было то, что он не всегда улавливал тот миг, когда всё менялось. Ему казалось, что ничего не произошло, а его женщина уже жила в другом мире.

– Ром? Что-то случилось?

– Нет. К чему вопрос?

– Ты не интересуешься мной.

– Я рядом. В смысле?

– Ты рядом, но не со мной.

И если давление не прекращалось, мог уколоть. Больно. Фразой, вопросом. На «тормозе» отношения могли длиться столько, насколько хватало «бензина», месяцами.

На «газе» он тянул человека к себе. На «тормозе» начинал защищать территорию.

И сейчас, рядом с Ниной, он снова чувствовал знакомое состояние. Машина замедляла ход, и нужно было просто из неё выйти. Не сегодня, не завтра, но точно.

Он работал весь день. Вечером, потянувшись и выключив свет одним хлопком, вновь развернулся к панораме города. Роман любил смотреть на вечерние улицы из тёмного кабинета. Москва утонула в снегу, но, глядя в окно, он вдруг увидел не город, а благородное, спокойное лицо с глубокими умными глазами, устремлёнными на него неотрывно. Женщина выглядела так, будто принадлежала другому времени. Более медленному, более спокойному, где люди ещё не разучились гордо держать голову. Он не мигал, сколько мог, но веко дрогнуло, образ пропал и Роман, словно злясь на свою слабость, сказал в темноту:

– Ну и зачем?..

Глава 4

Нина Лебедева не была из тех женщин, чья красота бросается в глаза. На неё не оборачивались вслед с первого взгляда. Но располагала к себе она удивительно быстро. Была открыта к общению, смеялась громко, говорила много, легко подхватывала разговор и так же легко становилась его центром.

Тёмно-каштановые волосы обычно были собраны в небрежный пучок, открывая гладкую кожу и живое лицо с почти чёрными глазами и выразительными бровями. Когда Нина улыбалась, на щеках появлялись ямочки, мгновенно стирая любую деловую строгость. В такие моменты она выглядела значительно моложе своих тридцати лет.

Салон красоты «Тет-а-Тет» когда-то подарил ей отец, рассчитывая скорее занять её хоть каким-нибудь делом и гадая, когда же он прогорит. Но салон работал, а через какое-то время стал даже приносить небольшую прибыль. По крайней мере, на свои нужны, Нина больше не просила денег.

Секрет успеха Лебедевой был простым и одновременно редким. Ей действительно нравилось то, чем она занималась. Стрижки, окрашивания, косметология, новые процедуры, подбор образов она обожала это с детства. Всё, что касалось красоты, вызывало у неё живой интерес и затягивало без остатка.

Свой салон Лебедева превратила в настоящий клуб. Сюда приходили не только за стрижкой или маникюром. Здесь задерживались после процедур, пили чай с мятой и имбирём, обсуждали новинки косметологии и просто разговаривали. Эта атмосфера была придумана ею самой. Она выбирала угощения, спорила с поставщиками, утверждала интерьер и могла запросто подсесть к клиентке, увлечённо рассказывая о новой сыворотке или технике массажа.

И в жизни она оставалась такой же. Любое чувство сразу отражалось в голосе, взгляде и движениях. Поводов для волнений у неё находилось бесконечно много: не открыл дверь консьерж, закончилась корица, мастер разговаривал по телефону при клиенте, у собаки горячий нос или Роман отказался от поездки, которую она уже успела придумать во всех подробностях. Тогда Нина начинала быстро ходить по комнате, всплескивать руками и говорить так эмоционально, что Роман только улыбался. В её бурях было много шума, но почти не было разрушительной силы.

За этот год, как ей казалось, она выучила его привычки. Какой кофе он пьёт, какие рубашки предпочитает, какие рестораны выбирает и в какие дни лучше не звонить первой.

При этом она почти не интересовалась тем, что происходило внутри самого Романа. Впрочем, некоторые вещи она чувствовала безошибочно. Например, что Роман не терпит фальши, привязчивости и попыток незаметно на него влиять. Усвоила она это быстро. Через месяц после знакомства Нина соврала ему по какому-то пустяковому поводу. Даже не соврала, приукрасила. Роман заметил, но ничего не сказал. Просто стал холодным.

Хватило нескольких дней, чтобы она поняла:

«С ним так нельзя».

Среди её друзей Роман неожиданно быстро стал своим. Его ждали на днях рождения, пикниках и выездах за город, а вскоре Нине начало казаться, что иногда даже больше, чем её саму. В привычной компании он становился другим: вместо колкости появлялись остроумие, точные наблюдения и та интеллектуальная ирония, к которой люди сначала привыкали, а потом начинали искать её снова.

При этом сама Нина никогда не была человеком близких дружб. Людей вокруг неё всегда хватало, но назвать кого-то по-настоящему своим было трудно. Роман однажды заметил:

– У тебя не друзья, а коллекция.

Она тогда только рассмеялась и, как ни странно, именно это обстоятельство его успокаивало. После развода он с подозрением относился к любым отношениям, в которых появлялась задушевная подруга, посвящённая во все подробности чужой жизни.

Парадокс заключался в другом. Многие её знакомые знали о Романе больше, чем женщина, с которой он прожил целый год. Они знали, что он терпеть не может опоздания, не слушает музыку, ненавидит разговоры о правильном питании, любит минимализм во всём, от одежды до интерьеров.

Нина же за этот год так и не спросила, почему он развёлся. Впрочем, возможно, спроси она, Роман бы всё равно не ответил.

Как партия Демеш был почти безупречен. Молодой, обеспеченный, с хорошей внешностью, статусом и работой, о которой Нина знала лишь то, что он занимается чем-то «стратегическим» в каком-то «гигантском финансовом холдинге». Он не был высоким, но держался так, что это почти никто не замечал. Правильные черты лица, спокойная уверенность в себе, но главным был ум.

С ним невозможно было спорить неподготовленным. Роман не давил авторитетом и не повышал голос. Он просто задавал несколько вопросов подряд, и от чужой позиции оставались только пыль. Рядом с ним Нина впервые почувствовала то, что про себя называла ученичеством. И это её заводило. Впрочем, Демеш никогда не оттачивал на ней своё интеллектуальное превосходство. К её пробелам в знаниях он относился снисходительно и даже мягко. Она была для него не про это.

Роман мог остановить её одним словом, сделать точное замечание, после которого не хотелось скандалить, задать вопрос так, что оставалось либо согласиться, либо признать свою глупость.

– Почему ты не позвонил вчера?

– Ты хочешь, чтобы я звонил каждый день или чтобы у тебя была причина на меня злиться?

После таких ответов спорить уже не хотелось.

Были границы, которые она так и не смогла перейти. Роман выстраивал их незаметно, но очень надёжно. Он мог провести у неё несколько вечеров подряд, а потом исчезнуть на пять дней, ограничившись коротким сообщением:

«Занят».

Любая попытка приблизиться ещё на шаг, будто сразу натыкалась на невидимую стену.

Нина была влюблена в Романа, как ей казалось, по-настоящему. Видела в нём идеального мужчину для своей жизни. Но… при этом не видела самого Романа. Она любила свои ощущения рядом с ним гораздо больше.

– Как прошёл день? – спрашивала она, обнимая его за плечи.

– Нормально.

– Хорошо. Слушай, а у меня сегодня...

И дальше разговор снова возвращался к ней, к салону, к клиентам, к собакам. Роман умел слушать и слушал. Иногда часами.

Почувствовав перемены ещё на январских каникулах, Нина всё же решилась на разговор. Роман свернул его меньше чем за минуту.

– Определённость обычно заканчивает такие истории.

Она сразу поняла, что это не объяснение, а предупреждение. Не головой, тем самым внутренним чутьём, которое иногда срабатывает раньше слов. Продолжать она не стала. Роман коротко кивнул, словно отметил про себя, что урок усвоен, и уже через несколько минут снова стал прежним: лёгким, ироничным, обаятельным.

А Нина сидела рядом и думала только об одном. Партия ещё не проиграна, но ходов на доске почти не осталось.

Когда она впервые увидела его, всё казалось таким простым. Она заглянула в зал к мастерам почти случайно. Просто поприветствовать сотрудников в конце рабочего дня и уйти. В одном из кресел сидел мужчина. Мастер уже снял с него накидку и отряхивал воротник от срезанных волос.

– Хорошего вечера всем, – сказала Нина.

И в этот момент мужчина развернул кресло. Не обернулся. Именно развернул. Будто почувствовал её взгляд и посмотрел прямо на неё.

Потом Нина много раз пыталась понять, что именно произошло в ту секунду. Что привлекло, приковало внимание. Внешность? Нет. Стильный мужчина, даже красивый в спокойной одежде пастельных тонов. Правильные черты лица. Ничего такого, чего она не видела раньше.

Но взгляд... Именно тогда она впервые поняла смысл выражения «магический взгляд». Ей показалось, что он разговаривает глазами. В них одновременно было что-то тёмное и что-то удивительно светлое. Обещание и опасность. Спокойствие и сила. На мгновение её бросило в жар. Нина смутилась так, как не смущалась со школьных лет. Кивнула, отвернулась и пошла к выходу, но уже знала. Этим вечером он окажется рядом с ней. Так и случилось. К вечеру Роман был у неё дома.

Всё, что произошло потом, оказалось сильнее первого взгляда. Глубже и опаснее.

В ту ночь ей показалось, что рядом не человек. Его тело двигалось медленно, властно, будто знало все её тайны ещё до того, как она сама их осознала. Он забирал её дыхание, стоны и остатки контроля и заполнял целиком, не только плотью, чем-то гораздо более глубоким. Как будто оставлял в ней метку. Невидимую, горячую, пульсирующую. Словно он знал ту самую точку, где заканчивается тело и начинается душа. И теперь владел и тем, и другим. А когда она падала в бездну, он смотрел не отрываясь. Прямо в глаза. Глубоко и безжалостно. Испытывая блаженство и ужас от происходящего, она чувствовала, что он забирает её целиком.

С того вечера Роман никогда не снижал эту планку.

Первые месяцы рядом с ним были похожи на сильное течение. Он появлялся внезапно. Мог позвонить среди рабочего дня и через час увезти в ресторан или парк. Запоминал сказанное между делом. Однажды через два месяца после знакомства привёз редкий парфюм, который она мельком упомянула в разговоре с подругой. Нина сама уже забыла об этом разговоре. Он нет.

В периоды, когда его внимание было направлено только на неё, возникало странное ощущение защищённости. Будто рядом появился человек, который замечает то, чего не замечает никто другой. Это пугало и завораживало одновременно.

За этот год он удивил её не раз. Это случилось в ноябре, за несколько дней до его дня рождения. Нина отправилась за подарком и в торговом центре её обокрали. Вытащили из сумки телефон, кошелёк с деньгами и банковскими картами. Она стояла у информационной стойки, пытаясь взять себя в руки, но голос всё равно дрожал. Девушка-администратор дала ей свой телефон. Нина набрала Романа.

– Рома, у меня украли всё. Вообще всё. Я даже до дома не доеду.

Он слушал не перебивая. Потом спросил ровно, без тени тревоги:

– Ты в пальто? В куртке? В чём ты?

– Что? – она не поняла.

– Одежда на тебе какая сегодня?

– Бежевая, кожаная куртка… Ром, какая разница?!

– Загляни во внутренний карман. Левый.

Она сунула руку, нащупала сложенную купюру. Пять тысяч.

– Откуда…

– Во всех твоих куртках и пальто, которые ты носишь в этом сезоне, есть по такой же. На всякий случай.

Она потом проверила. Везде. В пальто и трёх куртках аккуратно сложенные пятитысячные купюры. Он ни разу не говорил ей об этом. Просто однажды разложил их по карманам и забыл.

Она могла злиться на него. Могла спорить. Могла обижаться на его холодность, язвительность и привычку всегда оставлять за собой последнее слово, но за этот год он незаметно встроился в её жизнь слишком глубоко и мысль о том, что однажды его там не окажется, вдруг стала по-настоящему страшной.

Глава 5

Ярославе Глинской в январе исполнилось тридцать.

Эту дату она встретила так же, как и несколько предыдущих: без гостей, без шумных поздравлений и без шампанского. Вечером они с Никитой сидели на раскладном диване, ели медовый торт, купленный по дороге из садика, и спорили, кому достанется последняя шоколадная пчела с кремовой розочки.

– Мне, – уверенно заявил Никита.

– Это ещё почему?

– Потому что у тебя день лождения уже был. Тлидцать лет назад.

Слава рассмеялась и уступила.

Они жили вдвоём в небольшой однокомнатной квартире в Новых Черёмушках. Квартира была съёмной. Никита спал рядом с ней на раскладном диване. Иногда Ярослава думала, что к тридцати годам жизнь должна была выглядеть иначе. Просторнее. Надёжнее. Но эта мысль обычно задерживалась ненадолго. У неё вообще не было привычки долго жалеть себя.

Отец умер от инфаркта, когда она пошла в первый класс. Это случилось на её глазах. Мама осталась одна и больше не вышла замуж. После школы Ярослава уехала из Красноярска в Москву поступать в институт. Маркетинг выбрала не случайно. Ей нравилось, что в этой профессии логика и творчество существуют вместе. Как будто два разных человека делают одну работу, один считает цифры, второй придумывает идеи.

Учёба давалась ей легко, хотя она не была вундеркиндом или «синим чулком». Просто ей было по-настоящему интересно понимать, как устроены люди, компании, продукты и решения, которые заставляют одни идеи взлетать, а другие исчезать.

На третьем курсе после защиты курсовой её пригласили на практику в небольшую иностранную компанию, выпускавшую бытовую химию. Там она впервые увидела настоящий бизнес. Активный, системный, без суеты и показухи. Тогда она поняла: хороший продукт нужно сначала услышать самой и только после находить слова, которые услышат другие.

В Красноярск она не вернулась. Сейчас работала менеджером по продукту в фармацевтической компании и занималась изделиями медицинского назначения. Работу она любила, но не была карьеристкой. Ей нравилось чувствовать, что её идеи кому-то помогают.

Она знала свой продукт до мелочей, умела видеть сильные стороны, замечала возможности там, где другие проходили мимо, и могла говорить с врачами так, что даже самые скептически настроенные специалисты начинали слушать внимательно.

Никите было четыре. В свои четыре лет он твёрдо решил стать дворником.

– Почему именно дворником? – спросила Слава.

– От мусола земля болеет. Я хочу, чтобы она не болела.

Ответ показался ей совершенно исчерпывающим. Ярослава никогда не смеялась над мечтами сына.

– Очень важная профессия, – серьёзно говорила она. – Без дворников город давно утонул бы в листьях и сугробах.

Никита важно кивал, принимая похвалу как человек, уже определившийся с будущим.

Иногда Ярославе казалось, что сын родился с врождённым чувством ответственности. Он сам складывал диван после сна, убирал игрушки, пытался нести пакеты из магазина и каждый вечер перед сном обязательно целовал ей руку. Откуда он взял эту привычку, Слава не знала. Каждый вечер у них существовал свой маленький ритуал. Перед тем как открыть книгу на ночь, она обязательно благодарила сына за что-нибудь хорошее, сделанное за день. Ей нравилось, чтобы день заканчивался благодарностью. И всегда находилось за что.

– Ника, спасибо тебе, сынок. Ты сегодня сам убрал игрушки. Я и правда немного устала.

– Зато у нас осталось влемя почитать, – тут же нашёлся Никита.

– Это точно. На чём мы остановились?

– На том, что Незнайка удалил двелью Синеглазку!

– Тогда забирайся под одеяло. Сейчас узнаем, простит она его или нет.

– Плостит! – засмеялся Никита. – Он же случайно!

Ярослава посмотрела на сына и подумала: всё самое лучшее, что случилось с ней в жизни, сейчас сидит рядом и говорит о Незнайке.

Замужем она никогда не была. На четвёртом курсе института в неё влюбился преподаватель. Умный. Спокойный. Безупречно воспитанный и женатый. О кольце на безымянном пальце она знала с первого дня. Знала и то, что уходить из семьи он не собирается. Таких слов, какие говорил он, она ещё никогда не слышала. Он покорил её не статусом, вниманием. Он умел говорить и смотрел так, что слова проникали в душу.

За ней ухаживали многие. Она всегда нравилась ребятам. Красоту её замечали сразу. Лицо, осанка, спокойствие, с которым она держала голову. Героиня из другого времени. В её облике сочетались мягкость и достоинство.

Но Ярослава сделала свой выбор. Отношения продолжались несколько лет. Постепенно она перестала понимать, где заканчивается любовь и начинается ожидание. Его всё устраивало.

Она понимала, что её уже нет. Когда узнала о беременности, то впервые посмотрела на историю своих отношений без иллюзий. Мысли прервать жизнь малыша не возникла в её голове, но и требовать от человека того, чего он дать не мог, не стала. Просто однажды исчезла. Сменила квартиру и номер телефона. Растворилась в огромной Москве. Он не нашёл её или не слишком старался искать.

С тех пор Ярослава словно оказалась в вакууме. Она не искала мужского внимания. Не давала себе такого права. Да и жизнь постепенно устроилась так, что мужчин в ней почти не осталось. В фармацевтической компании, где она работала, большинство сотрудников были женщинами. После работы её ждал Никита. Потом магазин, ужин, стирка, книги перед сном и несколько часов за ноутбуком. На случайные знакомства просто не оставалось места. Впрочем, это была не вся правда. Мужчины оборачивались ей вслед на улице, в торговом центре. Задерживали взгляд, но она этого не замечала. Будто внутри существовала закрытая дверь, за которую она больше никого не впускала.

Ребёнок и работа постепенно заняли всё пространство её жизни. Остальное она аккуратно вынесла за скобки.

Иногда, правда, по ночам она вспоминала тёплую ладонь на её шее, слышала смех, и внутри что-то сжималось, но утром она вставала, варила кашу, и жизнь возвращалась в привычное русло.

После рождения сына Ярослава вышла работать почти сразу. Помогать было некому. Сначала обзванивала клиентов удалённо, вечерами убирала подъезды в собственном доме и писала курсовые ленивым студентам. Она никогда не жаловалась. Не видела смысла жаловаться на обстоятельства, которые всё равно нельзя изменить.