Не одинокие сто лет

– Как на чердак? – удивляется директор.

– А больше некуда. У Верки-то Олька… – я начинаю запинаться. – Малая. Четвертый год пошел. Да, вот мы-то с Веркой вместе спали. А больше-то места и нет. У нас еще баба Шура на втором, – ускоряю я свой рассказ. Ох, неинтересно такому большому человеку меня слушать. – Дядь Федя на первом. А ей тяжело подниматься на второй. Так они с ним поменялись. Внизу тоже холодно. А у нее ревматизм… – я выдыхаю, понимая, что наговорила ерунды.

Директор стучит карандашом по столу. Точно наговорила не того!

– Это ж, значит, ты, Нина Владимировна, беременная на чердаке? Холодно?

– Да, сквозит сильно. Уж ноябрь. Я шторы навесила, не так дует.

– Диктуй адрес.

– Какой адрес?

– Чердака своего. С Веркой, Олькой и кто там у вас еще.

– Дядя Федя, баба Шура… Ах, да… Адрес, – диктую.

Он записывает.

– Все, возвращайся на рабочее место. Буду выяснять твой вопрос.

Ох, я перетрухнула!

– Паша, директору я наговорила лишнего! Выяснять, говорит, буду, Нина Владимировна, твой вопрос!

– Может, он в хорошем смысле?

– Ой, не уверена!

А в субботу директор берет и приходит. Лично!

– Показывай свой чердак, – говорит.

Веду показывать.

– Это у нас кто такой? – выглядывает баба Шура.

– Директор завода, – полушепотом отвечаю. – Пришел посмотреть, как я живу.

– Плохо живет! – припечатывает баба Шура, а я готова провалиться в подвал. – Тут у нас летняя кухня. Вона, Федор ее утеплил кое-как. А все равно. На втором этаже одна комната совсем аварийная. Вот-вот пол провалится. А дальше чердак, где ваша Нинка и проживает с мужем-фронтовиком и будущим дитем.

Ой, как я еще больше пугаюсь! Зачем баба Шура ему все это говорит! Есть люди, кому гораздо хуже. Вон, из эвакуации приезжают, а квартиры их нету. Это Пашкины родители остались в Ташкенте. А многие не остаются, возвращаются… А сироты…

Директор поднимается по скрипящим ступенькам.

Пашка мой над учебниками сидит.

– Муж?

– Ага.

– Здравствуйте, товарищ.

Они жмут друг другу руки.

– Где работаете?

– Пока учиться поступил, – докладывает Пашка. – Но работу ищу.

– Куда ему работать, – встреваю я. – Цельными днями нагоняет. Позабывал он все. Учиться тяжело…

– Да нормально, Нин.

– Не нормально. Куда еще работать. Надо хоть первый курс закончить.

– Тоже верно, – кивает директор. – Ну я пойду. А ты, Нина Владимировна, ко мне в обед в понедельник заходи, поговорим.

Он уходит, садится в свою машину. Я слышу, как затихает вдали мотор.

Мне бы до понедельника дожить! Меня все успокаивают. Говорят, что ничего я такого не сказала. И баба Шура, якобы, по делу встряла. Эх!

В понедельник бреду в кабинет директора.

– Выяснил я про ваш дом, – вздыхает он. – Под снос он запланирован. Но товарищи не торопятся. Так я им сказал: «Товарищи, там фронтовик живет, наша ударница, люди пожилые, больные, мать с ребенком. Их надо было еще под осень расселить!» В общем, тебя, Нина, самую первую с твоим мужем переселят, так как ты от завода давно на очереди. Жилье есть. Осталось все оформить. Какие документы нужны, секретарь тебе мой скажет. Оформляйтесь. Про остальных я похлопочу.

– Спасибо, – шепчу я. И слезы градом.

– Чего плачешь-то?

– Плаксивая стала. Врачиха говорит, так у беременных бывает.

– А ну тогда ладно. Реви.

Вечером я заношу Елене Леонтьевне рисунки.

– Сядь, Нин. Разговор есть.

Сговорились они что ли? Мне, кстати, нервничать нельзя. А они тут все с разговорами.

– У нас место освободилось в журнале. Предлагают тебе к ним переходить работать. Это, Нин, прекрасный шанс. Чисто, красиво. К тому же, поинтереснее, чем чертежи копировать – работа творческая. Талоны постоянным работникам в ЦУМ дают. Такого нигде больше не купишь. Жёны, сама понимаешь кого, там отовариваются.

– А зарплата какая в журнале? – мне за рисунки платят мало, но я думаю: мало ли, может, на постоянной побольше.

– Маленькая.

Услышанная цифра меня не удивляет. Все-таки, так и подозревала.

– Но условия, Нин! Для тебя, беременной, идеальные. И потом с ребеночком полегче будет. Начинаем мы позже, чем на заводе. На выходных показы. Ты сможешь меняться, брать отгулы.

– Мне подумать можно?

– Подумай. В субботу жду с решением.

Глава 10

– Ну почему ты постоянно думаешь о нем?! – кричит Верка.

– А о ком мне еще думать, Вер? Ну о ком? О малыше я тоже стараюсь думать. Ему будет лучше в нормальной квартире.

– О себе, Нин. О себе думать. Хоть иногда. Ты ездишь в толкучке на работу. Там портишь себе зрение. Целыми днями стоишь и копируешь эти чертовы чертежи. Ты подрабатываешь. Вечерами и в выходные ты рисуешь шикарные платья, которые будут носить другие женщины. Ты мерзнешь на чердаке…

– Так вот, Вер, я не буду больше там мерзнуть, если останусь на заводе.

– Пойми, дурочка! Этот дом аварийный. Официально под снос. Вам все равно дадут квартиру! Зато ты перейдешь на нормальную работу. Где не будешь так уставать. Где вокруг красиво. Хоть чуть-чуть поживешь в сказке. Я вон тоже по ресторану хожу и представляю себе, что моя жизнь – это вот такая красота. Хрустальные люстры, белоснежные скатерти… А не вот эта комнатуха.

– Вера, директор сказал, что мне надо лишь подать документы. А так – сколько ждать? Неизвестно. Может, всю зиму. Мне не полезно толкаться в трамвае. Но и жить на чердаке, Вер, тоже не сильно полезно…

Раздаются шаги на лестнице.

– Что за шум, а драки нету? – в Веркину комнату заходит Пашка, вернувшийся из института. – Девчонки, чего-то вы на повышенных? Аж снизу слышно.

Мы переглядываемся.

– Нинке твоей работу предлагают. Хорошую. Непыльную, – хмурясь, отвечает Верка. – А она не хочет.

Пашка смотрит на меня вопросительно:

– Где, роднуля?

– В журнале, – пожимаю плечами я. – Рисовать, но на постоянной. То же, что сейчас. Прямо у них там, в Доме моделей. Но там зарплата очень маленькая. А самое главное – квартира. Ее нам дают от завода.

– Если тебя подождут в журнале, мы можем получить квартиру, а потом уволишься с завода, – предлагает Пашка.

Я чувствую, что все это очень неправильно. И они оба почему-то не понимают очевидного.

– Паш, ну подумай же! Вот я получаю квартиру и ухожу. Разве так делать красиво? Сразу поймут, что только ради нее и оставалась на работе.

– Верно. Прости, Нин. Ты права. Нехорошо.

– Ничего она не права, – кипятится Верка. – Потому что она уже на этой работе отработала все, что могла! Задним числом.

– Ну что делать, – я развожу руками и выхожу из комнаты.

Наверху, на чердаке Пашка прижимает меня к себе.

– Нинка, в чем-то Вера права. Я, кстати, согласился на предложение Леонида…

– Какое предложение? – я смотрю на Пашку во все глаза.

– О работе. Он меня рекомендует на завод. Так как я учусь, буду работать только во вторую смену. Здесь без вариантов. Мне надо на занятия ходить. В общем, по его рекомендации берут. Так что про деньги не думай. Иди спокойно работать в журнал.

– Какой завод, Паш?

– Винзавод. Начальником цеха. Я сказал, что меня рановато на такую должность. Но Леонид говорит, наберусь опыта быстро. И не тот это цех, где нужны какие-то специальные знания. Главное, не пьющим быть. А то там мужики спиваются часто, если есть склонность. Ну и командовать людьми уметь. Чему я научился на фронте. В общем, попробую.

Винзавод… Странное место… Вроде, чего ж плохого… Не солидно что ли…

С другой стороны, куда пока Пашке-то устраиваться. Обучится и найдет что-то получше.

– Паш, а учеба? Ты вон постоянно вечерами сидишь.

– Ничего, роднуль, посижу ночами, – смеется Пашка. – Сколько мне лет, чтобы от работы отлынивать. Ты вон на трех, считай, работах.

– Почему на трех? – спрашиваю я, вытаращив глаза.

– Ну как? Сама считай: ребенка вынашиваешь, убираешь и готовишь – раз, на заводе – два, рисунки рисуешь – три.

Я тоже смеюсь.

– Какая ж это работа, Пашка, быть беременной, прибираться и готовить? – продолжаю я улыбаться.

– Важная! – совершенно серьезно отвечает мой муж.

***

В субботу я отказываюсь от предложения Елены Леонтьевны. Она, в отличие от Верки, на меня не кричит. Но говорит строгим голосом, как учительница:

– Ты теряешь свой шанс начать новую жизнь.

– Мне не надо новую, – еле слышно отвечаю я. – Меня старая устраивает.

– Такое не может устраивать, – чеканит она. – Когда тебе будет сорок, а может и раньше, ты оглянешься назад и поймешь, что я была права. Насколько я была права!

Неужели Елене Леонтьевне сорок? Мне кажется, сорок – это как Леонид. А не стройная, всегда элегантная ведущая модных показов.

– Ты не понимаешь… Ладно. Дело твое.

***

А в понедельник на заводе мне торжественно вручают ключи!

– Я же была права! Смотрите! Мы можем переезжать! – я звеню ключами на весь дом, стараясь сильно не подскакивать от радости. – Все документы готовы. Хоть завтра!

– Накрываем на стол! – командует дядя Федя. – Это обязательно нужно отметить!

Во дворе мы уже не сидим – холодно. Большой, длинный, самодельный стол перетащили к бабе Шуре. Теперь у нее в комнате особо не повернешься. Зато можно продолжать дворовые посиделки.

Тащим все, что у нас есть в закромах. Переезд мы с Пашкой планируем на завтрашний вечер. Вещей у нас мало. Мои пропали в разрушенной бомбежкой квартире. А накупить нового я особо не успела, да и не на что было. У Пашки, тем более, все вещи – это его военная форма и куча учебников.

– Как вы с мебелью? – спрашивает Верка. – Наверное, надо на первое время забрать отсюда?

– Директор сказал, что в комнате есть кровать, шкаф, стол… Короче, там осталось от предыдущих владельцев. Еще с до войны. Уверена, что там мыть и чистить надо все основательно. Но это мелочи. Одеяла, подушки, шторы, конечно, заберем.

– Так у вас комната? Не квартира? – Верка прищуривается.

– Нет, Верочка, ну что ты! За какие заслуги нам целую квартиру? Нас пока даже не трое, – я искренне улыбаюсь. – Комната в коммуналке. Но там всего трое соседей. Муж с женой и какой-то еще мужчина.

– Просто у вас ведь обоих были отдельные квартиры. У ваших родителей. А дают вам комнату. Одну на двоих, – не отстает Вера.

Пашка качает головой:

– Вер, прояви сознательность, в конце концов! Первое, те квартиры, действительно, выдали нашим родителям. Мы пока не заслужили. Второе, сейчас у людей крайне тяжелая ситуация. Идет восстановление. Мы рады, что наш вопрос решился так быстро. Ну и третье, Вер, мы тут на чердаке, продуваемом всеми сквозняками. Летняя кухня на первом этаже. Если и купить что из мебели, то и ставить некуда. Даже вон кроватку для младенца не знали, куда приткнем. А теперь, Вер, – целая комната! Двадцать два квадратных метра! Высокие потолки. Старый дом в центре Москвы. Здесь тоже не окраина, но не будем сравнивать. Все очевидно.

– Господи! Паш, вы с Нинкой два сапога пара, – вздыхает Вера. – Всему рады. Ни о чем таком не мечтаете.

– Верка, отштань! – одергивает ее баба Шура. – Правы они. Я, вона, одна. Ешли б муж да ребенок, я б в любую халупу. Да хошь в шалаш.

– Ну вас! Поняла я ваши мечты, – Верка отмахивается.

– Вер, неужели ты так не думаешь? Не мечтаешь, чтобы Костя вернулся?

– А чего мечтать? Хотела, конечно. Ждала. Сама знаешь. Но вестей никаких нет. На запросы отвечают: «Пропал без вести».

– Но не погиб же! – не сдаюсь я.

– Прости, Нин. Мы хотели об этом объявить вместе. В субботу вечером. Но скажу сейчас, – Верка прячет от нас взгляд. – Я согласилась. Выхожу замуж за Леонида.

– Ты ж его не любишь!

– А что любовь главное? – Верка сверкает глазами. – Леонид, вопреки вашему мнению, человек хороший. Я его уважаю. У него есть двухкомнатная квартира. Будет и у Ольки отдельная, и у нас своя комната. Зарплата у него высокая. Он хочет, чтобы я с работы ушла, за домом и дочкой смотрела. А я и не против. Надоело. В давке на работу, в давке с работы. Там весь день бегаешь. Ни на что сил не остается. Не хочу потом оглянуться и увидеть, что жизнь-то прошла.

Так и Елена Леонтьевна говорила – про жизнь. Наверное, я чего-то не понимаю в любви, в жизни… Но чувствую, что и понимать не хочу этого их другого.

***

На следующий день, вечером мы переезжаем. Пожитки сложили в машину, которую выделил директор завода. Я отнекивалась, но он настоял.

Мы машем Верке, дяде Феде, бабе Шуре и ребятам, выскочившим во двор из других домов. Ох, глаза у меня опять на мокром месте…

– Ну что ж, проходите, – в дверях квартиры стоит крупная женщина. Руки в боки.

За ней – тщедушный мужичок.

– Здравствуйте, соседи, – говорит он из-за плеча жены. – Меня зовут Ираклий Ефимович. Жену мою – Рахиль Моисеевна. Приятно познакомиться.

Мы протискиваемся в коридор.

– Вон ваша комната, – указывает Рахиль Моисеевна. – А должна была стать нашей. Так что не очень-то и приятно. Никакой справедливости! У вас будет ребенок? – она бесцеремонно тыкает пальцем в мой живот.

– Да…

– Вот еще одна радость! Ор младенца на весь дом! Повезло нам! Ирик, пошли!

И она удаляется в свою комнату, громко хлопнув дверью.

Глава 11

Пашка вышел на работу и теперь пропадает целыми днями – учеба, а потом сразу на завод. Кто узнает, где он работает, смеется: мол, у вас теперь вином залейся.

Сначала я над этим тоже смеюсь:

– Паш, если ты руководишь цехом розлива, то что ж – бутылку подставил, наполнил и понес домой? Такого нигде нет. Нельзя.

– Люди шутят, – отвечает Пашка.

Но за неделю до нового года выясняется, что такие умные работнички есть! Пашка двоих поймал. Причем сделали они себе специальные бидоны. Как под молоко. И тихонько, когда их никто не видит, подставляют прямо под струю вина.

– И что с ними будет? – спрашиваю я. – У нас на заводе тоже всякое случалось. Но у нас стратегически важная продукция. Тут понятно – арест и никаких разговоров. А вино? Это же не хлеб, не детали для самолетов или поездов.

– Понимаешь, такое все равно спускать нельзя. Воровство есть воровство. Но это не мне решать. Я передал директору завода. Их сразу уволили. А какие последствия… Посмотрим.

Пашке работа дается нелегко. Особых знаний, действительно, не требуется. Но контролировать приходится многое. Сначала-то он думал, что сможет находить время для занятий. Однако сейчас понятно – на работе только перерыв перекусить и всё.

Мне тоже приходится крутиться. Подработку бросать не хочется, да и неизвестно, сколько в журнале меня продержат.

В комнате навела порядок. Цветочки на подоконник поставила. Но есть большой нюанс в виде Рахиль Моисеевны.

– Вот твое время на кухне!

– Вот твой график уборки!

– Слишком долго в ванной сидишь!

– Мне надо в туалет! – стучит она в дверь, когда я туда только захожу.

Стараюсь пореже ей попадаться на глаза. Но она не работает – уже на пенсии, поэтому почти постоянно дома в будни, уж не говоря о выходных.

Пашка с учебы на работу. Я с завода в Дом моделей. Вечером тихонько готовлю нам ужин.

– Не греми тут! Мы уже отдыхаем! – на кухне появляется Рахиль Моисеевна.

– Дай ребятам поесть. С работы же, – вылезает из-за ее спины тщедушный Ираклий Ефимович.

– Ирик, не лезь!

Собрав волю в кулак, я продолжаю готовить. Едим-то, конечно, у себя в комнате. Тут главное успеть накашеварить.

Вспоминаю наш дружный дом. Да, он разваливается. В нем холодно. Но как же важно дружить с соседями, которые тебя всегда поддержат. И уж никогда не выгонят с кухни! Наоборот – еще и подкормят.

Совсем под Новый год появляется сосед из третьей комнаты – бородатый мужчина с огромным рюкзаком. Его зовут Глеб. И выглядит он также, как имя – большой, крепкий, будто вырубленный из камня.

Оказывается, он ездит в геологические экспедиции. Сразу позвал к себе чай пить. Я хотела принести еды, но у Глеба было несколько консервов и буханка хлеба в рюкзаке.

– Не надо, ребят. Я вас пригласил, я и угощаю.

Наварили картошки и уселись пировать. В его комнате кровать, большой стол посредине и… пианино в углу.

– Прошел войну, – рассказывает нам Глеб. – Почти до конца. Но в начале этого года попал в госпиталь по ранению. А в итоге – победа и мобилизация. Сказали, что я сильно нужен на прежней работе. Специалистов не хватает. Вот и мотаюсь. Новый год здесь, а потом опять уеду.

Ему тридцать два. Жена погибла. Была она музыкантом, поэтому пианино…

– Ездила с концертами к солдатам. Попала их концертная бригада под бомбежку в самом начале войны. Мне говорят, надо пианино продать. А у меня рука не поднимается. Память о Лидочке.

Разговариваем мы тихо, и я уверена, что никому за закрытой дверью не мешаем. Но нет – Рахиль Моисеевна стучит своим мощным кулаком и заходит в комнату без приглашения.

– Опять гости и буянишь, Глеб? Милицию вызвать?

Тут она видит нас с Пашкой.

– Нашел себе дружков? Собутыльников? Ну в этих я даже не сомневалась!

– Рахиль Моисеевна, вы же знаете, что я беременная. Мне пить нельзя. Зачем вы так говорите.

Глеб останавливает меня незаметным движением руки.

– Вы свой яд поберегите, дорогая соседка, для других случаев. Вы прекрасно видите, что мы чайком балуемся. Разговариваем тихо. Да, знакомимся с соседями. Нам хочется и с вами жить в мире, но это явно нереально. А так-то присаживайтесь. Мы всем рады.

Рахиль Моисеевна разворачивается и гордо удаляется, хлопнув напоследок дверью.

– Почему в ней столько злобы! – удивляюсь я. – Вообще жить не дает нормально.

– Да, есть такое… – Глеб хмурится. – У нее и до войны характер был ого-го! Но должен сказать честно. Вас у нее не любить есть особые причины.

– Какие? – хором спрашиваем мы с Пашкой.

– Понимаете, она очень надеялась получить вашу комнату. Хозяева уехали в эвакуацию, и сначала не было понятно, вернутся они или нет. И вот уже в сорок четвертом стало ясно, что соседи наши переезжают.

– Мои родители тоже остались в Ташкенте, – вклинился Пашка. – Нашли там работу. Им дали квартиру…

– Нет. Наши поехали по службе. Муж там в годах, не молодой. Переводчик. Вот его куда-то и отправили. По дипломатической части, как я понял. Ну вот Рахиль Моисеевна тут же и пошла хлопотать. Дело в том, что жена приезжала сюда. Забирала вещи. Всю мебель, конечно, оставила. Так все и выяснилось.

– Но их двое всего. Зачем им вторая комната? – не выдержала я.

– Считает, что положено. Живут в этой квартире давно. И когда-то их семья занимала всю квартиру. Еще до революции. А потом уплотнили. Но еще их родители были живы, и осталось у них две комнаты. Родители умерли, уплотнили второй раз. Ираклий Ефимович математик. Его Рахиль Моисеевна заставляла ходить, хлопотать. Вроде, даже дело сдвинулось. Но выяснилось, что он чего-то там недотягивает по своей ученой линии… Ну для того, чтобы ему метры были положены для кабинета. Есть, оказывается, такое. Ну и отдали комнату вам.

Когда мы возвращаемся к себе, на цыпочках проходя мимо соседской комнаты, я говорю Пашке со вздохом:

– Не отстанет она от нас. Это точно. Раз мы у них комнату отняли, как она считает, то все. Пощады не жди.

В этот момент в коридоре дребезжит телефон. Я быстро выскакиваю из комнаты – вдруг это Верка. Она переехала к Леониду и часто мне звонит вечерами.

– Нина, вы не забыли, что у нас завтра свадьба? – тараторит она в трубку.

– Ой!

– Вот тебе и «ой». Ресторан «Советский». К двум.

Я вешаю трубку. Надо предупредить Елену Леонтьевну, что меня завтра на дневном показе не будет. Совсем забыла про свадьбу!

– Хватит болтать по телефону! Совсем совесть потеряли! – из комнаты высовывается голова Рахиль Моисеевны в бигуди.

– Я не болтаю, – устало оправдываюсь я.

– А чего тогда встала тут и стоишь?

Неожиданно во мне пробуждается злость.

– Коридор, уважаемая Рахиль Моисеевна, является общим для всех жителей квартиры местом. Хочу и стою! – гордо заявляю я и марширую к себе, сопровождаемая опешившим взглядом соседки.

Глава 12

Свою свадьбу Леонид не мог организовать плохо или скромно. В огромном зале ресторана, мне кажется, человек сто, не меньше. И если у нас с Пашкой просто были составлены столы буквой Г, то здесь стоят круглые на шесть человек. Ими заставлено все пространство.

На каждом столе в центре – букет цветов в вазе. Для зимы вообще дело неслыханное! Рядом бутылки с «Боржом», вином, шампанским и водкой. Стоят красивые хрустальные миски с салатами. Хлеб. Явно не по карточкам затаривались… Да, я знаю про эти рестораны и магазины, где задорого и все, что угодно. А все равно неловко. Будто на другую планету попала, где не было войны.

На каждой тарелке карточка с именем и фамилией гостя.

– Это чтоб сели не туда и не с теми? – смеется Пашка. – Ну давай поищем нас.

Когда находим свои карточки, садимся за стол. С нами – еще две пары. Они нас постарше. Как оказывается при знакомстве – мужчины из Народного комиссариата пищевой промышленности. Один с женой Татьяной. Другой, как он выражается, с товарищем по работе.

– Это его любовница, – шепчет мне в ухо Татьяна со смехом. – Но не скажешь же прямым текстом. Поэтому везде ее с собой таскает, а называет товарищем по работе.

Я округляю глаза.

– У него есть жена?

– А как же! Есть. Разводиться особо не приветствуется. Повышению по службе тогда конец.

– Но откуда вы знаете, что любовница? – шепчу я в ответ, не переставая удивляться. Это ж как же? При живой жене вот так водить с собой другую женщину? Ну точно сплетни.

– Ой, бросьте! Всем известно. Вы еще молоды. А с годами мужчине хочется разнообразия, женщине стабильности. Вот и крутятся, как могут с таким противоположным подходом к семейной жизни. Не удивлюсь, если жена в курсе и закрывает на это глаза.

Мне хочется не глаза закрыть, а уши заткнуть. Непроизвольно я вспоминаю про медсестру Валентину. М-да, если бы не момент в ЗАГСе с документами, так бы и не знала про Пашкин роман… С другой стороны, он же еще не был на мне женат… В общем, я запуталась.

К нам подходит Верка. На ней шикарное свадебное платье в пол и высокая прическа. Я встаю поздороваться.

– Вер, а чего ты не позвала бабу Шуру и дядю Федю? – спрашиваю. – Как раз бы их к нам за стол.

– Да ты что, Нинка! Не видишь сама, какие тут люди! – Вера смотрит на меня, как на дурочку. – К вам за стол Леонид сказал, кого сажать. Это полезные для Пашки знакомства.

– Ага, полезные… Вон тот мужик с любовницей пришел, – шепчу я.

– А тебе-то что? Не ты ж его жена. Зато он пост занимает важный. Может помочь продвигаться по службе.

Я сажусь, не зная, что ответить.

– Ты чего такая расстроенная? – спрашивает Пашка.

– Верка очень изменилась, – говорю ему грустно.

– Что поделаешь. С кем поведешься… Мне Леонид сразу не понравился.

– Я помню. И ты прав, наверное. Вроде, он хорошие дела делает, а любви от этого к нему не прибавляется.

Жених легок на помине. Он появляется за спиной у Пашки и хлопает моего мужа по плечу.