Не одинокие сто лет

– Паш… – я мотаю головой, глядя на своего. В глазах стоят слезы. – Хотелось бы побыстрее.

Мне надо будет идти еще раз к врачихе. А если она опять спросит, как у меня с семейным положением?

– Так, – Пашка хмурится, – вот есть вечером. Ты успеешь прибежать с завода. А отметим в воскресенье. Никто ведь такой расклад не запрещает? – он подмигивает, а я выдыхаю. – Давайте нас вот на это число, – Пашка тыкает в листок. – Четвертое сентября. Записывайте.

– Давайте паспорта, товарищи, – улыбается в усы дедок.

Он открывает огромную амбарную книгу и готовится записывать.

Мы протягиваем паспорта.

Дедок листает мой. Кивает. Внимательно, очень медленно записывает мои данные, постоянно сверяясь с паспортом и поправляя очки на резинке.

Я чувствую, как нервничает Пашка. Еще бы! Я и сама волнуюсь. Вот вроде хотела замуж. Так и планировала. Никого другого, кроме Пашки, не представляла рядом с собой. А все равно нервно! Такое решение – на всю жизнь!

Да, знаю, что люди разводятся. У нас соседи, еще до того, как дом разбомбили, вдруг разбежались. То есть, даже во время войны умудрились… Но я так не хочу.

Поэтому решение важное.

Дедок закрывает мой паспорт и откладывает в сторонку.

– Молодой человек, Павел Георгиевич… – выводит он в нужной строке. – Прописаны… там же, где невеста… Смотрю, переехали? – спрашивает дедок, не поднимая головы.

– Да, дом был разрушен. Родители в эвакуации, – бормочет Пашка. – Поэтому так получилось, что я без квартиры. Адрес есть – квартиры нет. Переписали меня к Нинке.

– У многих так, – дедок заканчивает переписывать адрес и листает паспорт дальше.

А чего его листать? Тут у нас странички пока пустые.

– Так, товарищ, а что тут у нас? Женились на фронте? Развелись? Быстро это вы, товарищ. А где свидетельство о разводе? Предъявите бумажечку, пожалуйста.

– А так я не взял… Не знал, что нужно...

– Обязательно, товарищ. Штампик штампиком, а документик извольте предъявить. Случаи разные бывают. Поглядел я на многое. Вас ни в чем не обвиняю, но порядок есть порядок, – он смотрит на меня из-под очков. – Вы, товарищ Нина Владимировна, не бледнейте раньше времени. Жених ваш документик поднесет завтра… Вы ведь поднесете, Павел Георгиевич?

– Д-да, конечно.

– Во-о-т. И все будет отличненько. До завтра дату регистрации за вами подержу. Но не более.

Мы выходим на улицу.

Я не могу прийти в себя. Вот почему Пашка так на меня смотрел, когда я ему сказала, что беременная. Вот почему он не торопился предложение делать. Вот почему мне показалось, что он такой опытный в этих делах…

– Нин, прости. Надо было сразу сказать. Я очень боялся тебе рассказывать правду.

Глава 7

– Пойдем, посидим на лавочке, – предлагает Пашка. – Купим тебе мороженое. И я все расскажу.

У меня нет слов, поэтому я просто тихо плетусь за ним.

– В сорок втором я попал в прифронтовой госпиталь. Не стал писать ни тебе, ни родителям, чтобы не волновать. Рана-то была несерьезная. Но так вышло, что провалялся я там два месяца: нас отрезало от линии фронта. Да и нога не хотела заживать, так что меня и не торопили на выписку. За мной ухаживала медсестричка. Валя.

Меня резануло ласковое «сестричка». И «Валя» – не Валентина какая-нибудь, а нежно так. Хорошо не Валенька-Валюша…

Ничего себе! Никогда не подумала бы, что я – ревнивая! Это вообще как-то не… по-комсомольски что ли, не по-советски. С другой стороны, у меня ведь и повода не было ревновать. А тут на тебе – медсестричка Валя.

– Добрая такая женщина. Молодая, красивая. Она меня постарше на четыре года. Мне надо было ногу расхаживать. Одному тяжело. Валя помогала – вместе со мной гуляла. Там вокруг госпиталя большой парк был. Запущенный, но все равно, когда по нему ходили, казалось, и войны-то нет. Короче, завертелось у нас с ней. Я даже сообразить не успел.

Ага, а Валя явно сообразить успела. Я не могла на нее не сердится. Воспользовалась положением. Еще и старше!

– Она не была замужем? – кое-как выдавила я из себя вопрос, слизывая капающее мороженное.

– Нет. Совершенно одинокий человек. Из детдома. Она родилась в год революции. Родители погибли в гражданскую. Так и осталась одна… Да, так вот, когда я уходил на фронт из госпиталя, Валя сама предложила пожениться. В тот момент приехали регистрировать брак такой же пары – раненый и медсестра. Валя и говорит: «Давай и мы заодно». Не знаю, почему я согласился. Честно. Отдал пятнадцать рублей пошлины, и получил официальную бумагу о заключении брака. Всего пятнадцать рублей, и крутой поворот судьбы… Прости меня, Нин. Глупость, конечно. Меня словно выбросило из реальной жизни.

– А когда ты снова оказался на фронте, то понял, что ошибся?

– Именно. Вдруг меня тряхнуло, и осознал, что наделал. Я перечитал все твои письма, посмотрел на твое фото и прозрел.

– Но как же… Валентина?

– Она все поняла правильно. Надеюсь. Я сразу пошел к командиру нашего подразделения. «Что делать?» – спросил я его. А он просто ответил: «Имею право во время войны женить. Имею право и разводить». Он меня пораспросил, как и что. Согласился: «Тебя, брат, понять можно». И выдал бумагу на развод. Я как вернулся сразу ее предъявил. Тебе ничего не говорил. Просто пошел и оформил.

– Так как же… Валентина? – повторила я имя «медсестрички». – Ты с ней после этого встречался? Объяснил, почему?

Меня душили слезы. Вдруг ушла куда-то ревность. И я представляю себе ту женщину, которая наверняка любила Пашку. Как и я. А может и не как я. Иначе. По-своему.

– Нет, мы больше не встречались. Я попросил ей передать второй экземпляр документа о разводе. Из нашего полка ехали в тот госпиталь. Мне сказали, что отдали. Она знала, куда мне писать. Но ничего не прислала в ответ. Значит, поняла все правильно. И сама относилась к нашему быстрому браку также, как я.

А вот мне так не казалось. Я совсем иначе смотрю на эту историю. По-женски. Наверное, так. Нам всем друг друга понять проще. Я вот и Верку понимала тогда, в начале войны, когда она узнала, что ждет Ольку. И Олька была еще не Олькой, а не пойми чем. Как у меня сейчас – кто там зарождается. Косых взглядов своих она словила достаточно. Не будешь же каждому говорить, что твой жених пропал без вести…

– Нинка, ты меня простишь? – Пашка приобнимает меня за плечи. – Это случайность. За четыре года у друзей и не такое случалось. Но я тебе не хочу рассказывать. К нашей мирной жизни… новой жизни это не имеет никакого отношения. Так ты меня простишь?

Я смотрю вниз, на землю. Мне тяжело поднять взгляд, потому что пока я чувствую, что меня предали. Сейчас, минутку, соберусь с мыслями. Я Пашку люблю? Люблю. Ждала его? Не выпадала, как он, из реальности… Хотя частенько очень хотелось выпасть.

Теперь я жду не Пашку, а ребенка. Как бы хотелось с этим ребенком посоветоваться. Ребенок, тебе нужен папка?

– Конечно, – ответил бы он мне. – Папка имеет право на ошибку. Нельзя меня лишать папки из-за какого-то мимолетного фронтового романа. Из-за какой-то медсестры Валентины…

– Да, Паш, я тебя прощу, – говорю я вслух и доедаю самое вкусное в мороженном: вафельки. – Только ты мне больше никогда не ври. Ладно?

– Клянусь, Нин. Никогда!

– Пошли домой. Но до завтра мы никому ничего не скажем. Надо, чтобы на твои бумаги посмотрели. Мало ли чего не так.

– Все так, Нинка, роднуля! Все так! Это ж мой командир все оформил, а тут уже в Москве и официально зафиксировали. Что ты!

Мы возвращаемся домой. Все уже спят. Но Верка открывает дверь своей комнаты и выглядывает на лестницу.

– Ну что? Поздравить можно? Когда регистрация?

У нее счастье плещется в глазах. За нас. Потому что за себя Верке пока радоваться нечему. И я не могу это ее счастье высушить.

– Да, Верунь, все в порядке. Только завтра надо документы донести. Мы ж неопытные, не все взяли, – я вымучиваю улыбку, а Пашка крепко прижимает меня к себе.

– Скоро-скоро, Вер, – говорит он.

А я думаю: «Пашка, не подведи меня в этот раз. Пусть бумажку от твоего командира дедуля примет. Пусть, пожалуйста, примет! А медсестре Валентине я от всего сердца желаю найти себе любимого мужа. Ведь если она несчастлива… Пашка, если она из-за тебя несчастлива, то не сможем мы на этом построить наше счастье».

Глава 8

Бумажку приняли. И мы начинаем подготовку к свадьбе.

Точнее, начинаем мы с Веркой – надо платье раскроить. И так, чтобы ничего не напортачить.

– Ты же у нас чертежник! – восклицает Верка.

Она смотрит на мои безуспешные попытки превратить газету в рукава, юбку, верх.

– Верочка, но на заводе я же черчу не из воздуха! Мне дают готовый чертеж. Я кладу сверху кальку и перевожу его. А сейчас что? – я расстроено развожу руками.

Сотворить выкройку мы пытаемся у Верки в комнате, потому что у нее есть большой стол. Вокруг бегает Оля.

– Олька, не путайся под ногами! – кричит Вера. – У нас и так ничего не получается!

Пашка сидит во дворе и обсуждает с дядей Федей первые дни в институте. Через распахнутое окно мы слышим их голоса.

Вскоре у меня уже рябит перед глазами – сказывается длинный рабочий день.

– Нет, Вер, ни-че-го-шень-ки не получится, – я сажусь на кровать. – Лучше я штор из ткани понашью.

– Никаких штор! Я придумаю что-нибудь! – категорически заявляет Верка и отправляет меня отдыхать.

На следующий день она сообщает:

– Придумала! Но надо подождать до субботы.

– Несколько ж дней пропадет! Пораньше нельзя?

– Нет. Мы пойдем в парк, где в прошлый раз показывали платья. А там только на выходные показывают. Подойдем к той женщине, которая на сцене их представляла. И спросим, где найти выкройки.

Идея мне понравилась, но я уверена, что с нами даже разговаривать не станут. Не то что выкройки дадут.

В субботу у меня короткий рабочий день. Мы встречаемся с Пашкой и Верой в парке. Неожиданно еще и Леонид приходит.

– Вызвался вам помочь. Подкрепить вашу просьбу подарком, – говорит он. – Никто не устоит! Обещаю!

Мне, как всегда, с ним неловко. Неудобно. Да и Пашка не в восторге. Но Леонид – товарищ солидный. Может и правда к нам иначе отнесутся…

Смотрим показ моделей. Я опять делаю зарисовки в тетрадке.

– Как у тебя ловко выходит! – шепчет мне Пашка.

– Ловко-то да, но никак не помогает сделать выкройку.

После показа мы идем за сцену: я, Верка и Леонид. Пашку оставляем ждать возле мороженщицы.

Леонид нас отодвигает в сторону и обращается к ведущей:

– Извините, не знаю, как вас зовут. Однако у меня к вам огромнейшая просьбочка. Вот этой барышне нужна выкройка для платья. И не просто так. Мы ж со всем пониманием. Не побрезгуйте, возьмите небольшой презентик.

Он вынимает из портфеля бутылку шампанского и ставит на столик возле зеркала. Рядом кладет коробку конфет.

Я вжимаюсь в стену – мне почему-то жутко неудобно.

– Товарищ, заберите, – строго так говорит ему женщина. – Это еще зачем?! И вообще, посторонним нельзя здесь находиться. Выйдите отсюда.

Ох, я стала слезливая! Слезы градом!

Верка увидела такое дело, бутылку с конфетами забрала и пихает Леонида в бок.

– Понимаете, – всхлипываю я. – Вот, зарисовала, – тычу ведущей свою тетрадку. – У меня свадьба скоро. Ткань есть. Знаете, изумрудная. Не белая, но какая есть. Зато красивая, – я шмыгаю носом. – А выкройку не получае-е-ется! – тут уже у меня из глаз водопад.

Верка, сбагрившая Леонида, обнимает меня, платок протягивает.

– Это мне пришло в голову к вам прийти. Не ругайтесь.

– А кому в голову пришло взятки давать? – более мягко спрашивает женщина. – Так нормально бы и сказали.

– Это все он, – я тычу пальцем в то место, где стоял Леонид. – Он по-другому не умеет. Извините.

– Ну хорошо. Не плачьте. Я вам помогу. Рисуете вы очень хорошо, кстати. Если подработка нужна, я могу похлопотать. Выкроек у меня нет. Сама я не шью. Но я веду модные показы в Доме моделей на Кузнецком. Слыхали о таком?

Я мотаю головой. А Вера кивает:

– Я знаю. Работаю в ресторане. Некоторые посетительницы о нем рассказывали.

– В общем, завтра приходите туда. К двенадцати. Попросите меня позвать. Елену Леонтьевну. Я вас проведу. Посмотрим, что у нас есть. Какие-то выкройки точно подберем.

– Я могу и не навсегда забирать. Я могу их на кальку. И вернуть…

– Разберемся, девочки. У меня скоро показ. Надо подготовиться. До завтра.

Мы выходим на улицу. Пашка уже стоит с мороженым для нас.

– Ты чего зареванная? Кто обидел? – спрашивает меня.

– Все в порядке, Паш. Это, наверное, из-за беременности, – я искоса смотрю на Леонида. Ух! Так и прибила бы.

***

Домом моделей оказывается красивое, старое здание в центре Москвы. Заходить страшно! Внутри мимо проходят шикарно одетые женщины с невообразимо красивыми прическами. Все накрашены. Как в театре!

– Вы к кому? – спрашивает нас женщина с точеной фигурой в темно-коричневом костюме.

– К Елене Леонтьевне.

– Пойдемте проведу.

Мы идем мимо манекенов, витрин, комнат, в которых меряют, надевают на манекены платья…

– Лена, к тебе!

Наша новая знакомая приветливо улыбается:

– Проходите. Давайте посмотрим, что у нас тут есть.

Она кладет перед нами журнал, в котором я, открыв рот, вижу платья… платья… платья…

– Почти на все модели из этого журнала есть выкройки. Смотрите, вот это для свадьбы вполне подойдет, – она показывает на длинное платье с вышивкой. – Сзади красивый элемент, который называется «баска».

– Ой, нет, что вы! – я машу руками. – У меня столько и ткани-то нет! Вот мне бы что-то такое, – я нахожу в журнале платье, похожее на то, которое зарисовала в тетрадке. – Чуть ниже колена, рукав короткий. Вот только я бы сделала, как вот тут, – тыкаю я в другую картинку, – как вот вы сказали… баска. Но спереди.

– А, это! Нет, это не баска. Это ложный запах. Лежит красивой волной. Создает асимметрию. И опять же ложные ожидания, – она смеется и зажигает сигарету. – Мужчины думают, что там сейчас оголится нога, но нет.

– Вот на него есть выкройка? – осторожно спрашиваю я.

Елена Леонтьевна выходит и вскоре возвращается с заветной выкройкой.

– Вам действительно придется ее скопировать. Можете прямо здесь это сделать.

Она дает мне прозрачный лист кальки и карандаш. Я привыкла рейсфедером, но и карандашом справлюсь.

Когда я возвращаю выкройку, Елена Леонтьевна снова говорит о работе:

– Вот как раз для такого журнала рисовать. Если хотите, похлопочу. Платят немного, зато можно делать зарисовки в выходной и потом дорабатывать дома в свободное время.

Я соглашаюсь. Это не в цеху стоять, не мешки таскать. Справлюсь без проблем.

***

За оставшиеся две недели до свадьбы я только и делаю, что крою, шью и рисую – мне сразу дали задание для нового номера журнала мод.

Какая там красота!

Я стараюсь понять, по какому принципу делаются выкройки. Как их из этого наброска, из этой картинки создаются отдельные детали. В голове начинает что-то складываться. Но когда я приношу свои рисунки для журнала Елене Леонтьевне, она мне объясняет очевидное:

– Деточка! Какая ты наивная! Сначала делают выкройку. Потом шьют. Понимаешь? Какая-нибудь Шанель… Ты знаешь, кто такая Шанель?

– Нет, – мотаю головой, не успевая осознавать, что мне говорят.

– О, это великая модельер. Великая! Из Франции. Так вот, она сначала придумывает наряд. Берет ткань, подрезает, подкалывает… Прямо на модели. А потом создают выкройку. Но шьют для показов, для магазинов по выкройке, созданной по мотивам… Понимаешь? Сама Шанель никакой выкройки не делает. Но без той выкройки не будет платья. В широком смысле не будет.

Я возвращаюсь домой с миром, который в моей голове перевернулся.

– Верка, я поняла, как все это надо делать!

– Как? – подруга смотрит на меня с удивлением в глазах.

Олька крутится в ногах.

– Теть Нин, посмотри! – и показывает свои рисунки.

На них – не принцессы. Платья.

– Да ты Шанель, Олька!

– Кто? – Вера снисходительно смотрит на дочкины картинки.

– Есть такая… француженка. В общем, Вер, сначала, я думала, надо смотреть на рисунок. Из него что-то делать. Но теперь я поняла – сначала надо придумать платье. Потом сделать выкройку. И только затем нарисовать его. Например, для журнала мод.

И вечерами после работы я подкалываю, так и эдак, струящуюся, изумрудную ткань. Вместо манекена я приспособила три бревна, которые выцыганила у дяди Феди. Пашка вместо рук приделал палки.

Увидев, наконец, то, что мне нравится, я начинаю переделывать выкройку.

Это у незнакомой мне француженки есть специальные люди, которые создают выкройки. У меня есть только я. Ну еще Верка и Олька.

Мы вырезаем из газеты юбку. Прилаживаем на меня вместо манекена. Прикалываем газетный ложный запах, волной прикрывающий мой потихоньку растущий живот.

Я понимаю, что потрачу на «волну» куда больше ткани, чем планировала. Но газета мне показывает, что это будет очень – ну очень – красиво!

Шанель обзавидуется! И почему-то, несмотря на наше социалистическое с ней соревнование, я чувствую, что между нами существует связь.

– Пашка, а ты хотел бы поехать когда-нибудь во Францию? – спрашиваю я, засыпая.

– Зачем? – он прижимает меня к себе. – В Берлине я был. В Германии, в Польше… Нечего там делать.

А ночью мне снится Шанель. Она меня хвалит за мой ложный запах на юбке.

«Молодец, – говорит, – Нинка! Пусть все платье будет маленьким, изумрудным. И только вот эта одна волна будет притягивать взгляды. Одна деталь, Нинка! И после твоей свадьбы такую захотят все!»

***

Леонид уговорил нас праздновать в ресторане, а не во дворе. Мол, оплата ресторана – это его свадебный подарок.

Было много людей, которых мы не знали.

Мне заказали несколько платьев, как мое свадебное. Я понабрала заказов. Пашка-то пока учится, а деньги нужны. Верка помогает.

А Елена Леонтьевна даже поместила мой рисунок с этим платьем в новогодний выпуск журнала.

Не белое. Изумрудное.

Для празднования Нового 1946 года.

Глава 9

Перед свадьбой я приношу три коробки с обувью.

– Девчонки, налетай! Мне разрешили взять три пары: себе, Верке и… тра-та-та-там! Бабе Шуре!

В нашем дворе – переполох! Всем страшно интересно, что за обувь раздают в Доме моделей и за какие-такие мои заслуги.

– За рисунки? – переспрашивает дядя Федя и качает головой. – Хорошая работа!

– Дай-дай мне посмотреть! – просит Верка. – Давай уже наконец откроем коробки.

Себе я взяла темно-бордовые. Шикарный цвет, и мне сказали, что он будет прекрасно сочетаться с изумрудным.

– Это чур мои! – я аккуратно вынимаю туфли и надеваю, покручивая стопой. – Устойчивый, высокий каблук, элегантное решение для праздничного события, – копирую я голос ведущей модных показов.

Верка открывает обе оставшиеся коробки.

– Мне вот эти, баб Шур, не возражаешь?

Она меряет черные туфли с бантиком. Мне они тоже нравятся, но на свадьбу невесте черное – это уж совсем не то.

– Ох, куда мне… – кряхтит баба Шура. – Толком и не примерить. У вас вона – тонкие носочки. А у меня ревматизьм. Носки толстые и теплые. Для галош.

– Баб Шур, давай, а? На, мой носок, – я быстро стягиваю его с левой ноги. – Попробуй. Зря что ли платье тебе сварганила…

С платьем, правда, вышло не совсем по-моему. Баба Шура категорически отказалась от фасонов из журнала.

– Если тебе так стыдно меня в рештаран вести, сшей простое, как было. Только новое. И фартук. Будет аккуратное, не штопанное.

Я не стала спорить.

Наученная, бабе Шуре принесла прочные туфли на низком каблуке.

– Давай, баб Шур, не капризничай. А то ты, как дитя малое.

– Ничего. Вот на мне и тренируйся с дитем, – но вижу, что шутит.

Натягивает мой носок, который ей чуть маловат. Тем не менее, в туфлю влезает.

После свадьбы она в них с нами один раз идет гулять. Потом снимает и со вздохом говорит:

– Отдайте, ребят, кому-нибудь. Ноги гудят, болят… Сидеть я в них смогла, а вот ходить… Нет, никак!

Так и не удается бабу Шуру переобуть…

Пашка занял такую же категорическую позицию, как баба Шура.

– Чтоб мужику невеста костюм с ботинками покупала? Такому не бывать! – заявляет он.

От помощи Леонида отказывается, тем более. Я-то знаю – не на что ему покупать. Хоть в спецмагазине, хоть где.

В итоге, Пашка на свадьбе – в военной форме.

Нас щелкает фотограф.

Потом я постоянно разглядываю фото. Пашка – подтянутый военный, высокий, широкоплечий. Я рядышком в своем платье с ложным запахом. Получилась, как модель в журнале. И не заметно, что беременная. А то как этому самому ребеночку, когда вырастет, рассказывать, почему так вышло.

***

В ноябре мне самой бы в галоши, да в теплые носки. Живот со спины не виден – будто и не беременная. А вот спереди пальто не застегивается.

Юбку я себе сшила, которую можно расставлять на талии. Хотя какая уже тут талия – от нее остались только воспоминания. Но с верхней одеждой хоть плачь.

С работой тоже становится все тяжелее. На заводе весь день над чертежной доской. Дома рисую для журнала. А вечерами теперь темнеет рано и света не хватает ни мне, ни Пашке. Он постоянно с учебниками – наверстывать приходится много.

– Мы, как два крота, – говорю я ему со смехом. – Сидим не в норе, а на чердаке, но это дела не меняет.

– Ох, ты ж! Надо что-то придумать.

На следующий день Пашка проводит снизу еще два провода и прилаживает к ним лампочки помощнее.

На чердаке еще и холодно. Мы топим буржуйку, но толку от нее особо нет. Кутаюсь в старый платок.

В субботу Пашка ходит в институт. Я после завода бегу в Дом моделей на показ. Надо зарисовать одежду, а потом мне говорят, какие наброски войдут в журнал. И я их перерисовываю уже для печати.

В воскресенье – тоже показ, но днем. Почти всегда со мной ходят Верка с Олей. Так-то билет денег стоит, а я их провожу бесплатно.

***

В конце ноября меня вызывает директор завода. Страшно! Чего-то напортачила? Вроде, нет…

– Нина Владимировна, присаживайся, – предлагает он.

Я тихонько отодвигаю стул и сажусь на краешек. Кабинет большой, с портретами Ленина и Сталина на стене. А еще висят всякие награды завода.

– Знаю, у вас пополнение в семействе ожидается, – продолжает директор. Сам он дядька вроде не страшный. Но одно дело в цех нагрянул – руки некоторым пожал, спросил начальника, как дела, и дальше пошел. Совсем другое, когда тебя одну вызывают…

– Да, – шепчу еле слышно. – Замуж вышла, – это я на всякий случай, чтоб как с врачихой не получилось. Так сказать, на опережение: мол, все как положено.

– Ты у нас, Нина Владимировна, работаешь, считай, с самого начала войны. И в цеху работала на тяжелом участке. Чертишь хорошо. Тебя хвалят.

Думаю: «Может премию хотят дать? Но ради премии особо к директору не вызывают».

– А с жилищными условиями как у тебя? Вроде, ты у нас на очереди стоишь.

– Ага, стою. Дом, в котором с родителями жили, разбомбили. Давно уж. Переехала к подруге. А вот Пашка вернулся, мы с ним на чердак перебрались.