Не одинокие сто лет

Пашка морщится, но молчит.

– Ну что, герой, с планами определился?

– Не дергайте его, Леонид, – влезаю я. – Человек только с фронта вернулся.

– Я не дергаю. Но совсем недавно новое постановление вышло. Герой, ты ведь учился до войны?

– Учился, – огрызается Пашка. – Третий курс закончил и даже успел сессию сдать.

– Во-о-т! – тянет Леонид. – Где учился?

– На оператора. Кино снимать хотел. Мечта такая глупая, – Пашка вздыхает.

– Почему, Паш, глупая! У тебя здорово получалось! Я помню!

– Да, я даже на фронте снимал. Просили для истории. – улыбается Пашка.

– Идти на оператора доучиваться считаю нецелесообразным, – Леонид уверенными движениями открывает банки.

– Почему это? – мне отчаянно хочется защитить Пашкину мечту.

– Потому это, Нина. Кому особо сейчас нужны операторы? Я бы советовал нашему герою идти в пищевой. Я там и похлопотать могу. Четыре года, и профессия в кармане. Льготы по новому постановлению дают Павлу возможность поступить без экзаменов. Не исключено, сразу на второй курс. Я похлопочу.

– А чего это вы, Леонид Михайлович, так хлопочете? – Пашка щурит глаза и внимательно смотрит на Веркиного ухажера. – Что это я вам стал, как родной?

– Ты пойми, герой, вроде рук не хватает, а вроде и нормальной работы не найти. Пойдешь в пищевой, считай, обеспечен. Я в кино несилен. Там связей нет. Ты представь, пошел ты учиться. А жить на что? На Нинкины? Со всем, Ниночка, уважением, но получаешь ты копейки.

– Я и не спорю. Чертежники, хоть глаза и ломают, но получают мало, признаю. Тем более, я без высшего. С другой стороны, кальку положила на чертеж и копирую. Особо и платить не за что.

Пашка обхватывает меня за плечи.

– Вы, Леонид Михайлович, особо в наши дела не лезьте. Не собираюсь я у Нинки на шее сидеть. Если пойду учиться, то и работать тоже. Неужели вы думаете, мы на ее зарплату жить будем? Я и до войны подрабатывал.

– Не кипятись, герой, – Леонид вздыхает. – Связи решают все. Я к чему? Пойдешь в пищевой, я устрою по этой же линии на работу. У нас тоже нехватка кадров, хоть мы и не милиция, упаси господи!

– А што, Ленька-то прав! – неожиданно встает на его сторону баба Шура. – Если пищевой, то всегда при еде! А ентим, оператором, при чем?

– При кино, баб Шур, – смеется Верка. – Я тоже думаю, что с фильмов особо не поешь. Если только кинопленки.

После ужина мы с Пашкой поднимаемся на чердак.

Он садится у окошка и дымит туда, дымит. Одну за другой.

– Паш, да не бери ты в голову, – я глажу его по руке. – Ты хотел продолжать на оператора?

– Да не знаю я, чего хотел!

Я вздрагиваю.

– Прости, Нин. Не хотел кричать. Пойми, четыре года не до того было. Не до мыслей об учебе. Да и вернувшись, не планировал я учиться. Куда мне – двадцать пятый год скоро пойдет. Какая тут учеба… Но Леонид ваш как спросил, так я и вспомнил. Мечту свою вспомнил. Как на студии практику проходили… Кино завораживает. Это какой-то другой мир.

– Паш, так иди туда. Справимся! А подрабатывать можно, не только учась в пищевом.

Пашка тушит папироску. Поднимает меня вместе с табуреткой и сажает совсем-совсем близко к себе.

Обнимает. Крепко.

– Нинка, ты золото. Знаешь об этом? Но я в данном случае согласен с хозяйственником. На то он и главный по хозяйству, что в этом соображает. Настрадалась ты. Наработалась. Пора чуть груз с твоих плеч снять. Облегчить жизнь. В кино, действительно, особо не заработаешь. Не продвинешься по службе. Вон у нас был преподаватель по операторскому мастерству. Он что так оператор, что эдак. Сейчас жизнь мирная пойдет, надо думать наперед.

Ой, надо думать наперед, ой надо! Я все про свое – про свадьбу. А он про нее молчок. Не специально, я ж понимаю. Думает про более глобальное.

А я по-бабски, про местечковое, мелкое, которое надо изживать. Не, не в плане изживать регистрацию брака – тут и товарищ Сталин про крепкие семьи говорит. В плане неуместности к данному моменту…

– Опять ты, Нинка, задумалась, – прерывает мои мысли Пашка. – Ты за меня все равно ничего не решишь. Да и принял я уже решение. Пойду по совету Леонида Михайловича в пищевой. Ну и спрошу, куда он там меня пристроит на работу.

***

На следующий день приходит Пашке посылка из Ташкента. Ох, мы праздник закатываем: сухофрукты, банки с вареньем, буханки душистого хлеба…

Потом уж мне Пашка и говорит:

– Мать пишет, что они там останутся. Им успел кто-то из соседей написать, что квартиры нашей в Москве уже нету. А отцу в Ташкенте от института выделили жилплощадь. И вроде народ там очень дружелюбный, хлебосольный. Может нам к ним поехать?

Я представила себе, как уезжаю из Москвы. Всю войну тут прожила. В эвакуацию не поехала даже после гибели родителей. Любимый город. Родной!

Но если Пашка скажет… Я ж поеду…

Слеза покатилась по щеке. В Ташкент чего-то так не хочется!

Глава 4. Месяц спустя

Мне с Ташкентом повезло! Ташкенту со мной не очень.

Дело в том, что Пашка весь август занимался поступлением в пищевой институт. На технолога. Так как он хотел продолжать учиться не по той же специальности, что и до войны, а можно сказать, совсем не по той же, ему пришлось сдавать экзамены.

Более того, раз сразу на второй курс, изволь сдать общие предметы.

– Думают, я забыл все за время войны. Что справедливо! Я все забыл, Нинка! – повторял Пашка. – А специальные обязуюсь выучить и сдать в течение первого семестра.

Короче, он целыми днями сидел за учебниками в библиотеке. Мне удалось его уговорить пока не выходить на работу. Какая ж тут работа!

После завода я спешила домой. И какое там поужинать и спать! Мы сидели за конспектами, ели картошку, которую нам приносила наверх Верка, и готовились.

Я слушала Пашкины ответы, поправляла его – у меня-то тетрадь или книжка. А он наизусть шпарил.

– Готова уже за тебя идти сдавать, – шутила я.

Было одно неприятное, грустное. Это Верка. От брата было ни слуху, ни духу. На все ее запросы отвечали – пропал без вести. Мы боялись, что он в плену, но тогда бы его уже освободили, весточка бы какая пришла…

Леонид продолжал ее обхаживать. Вот в ком ничего не менялось – так это в нем.

Пашка по его поводу подуспокоился. Дружеским их общение назвать нельзя, но хоть сильно не огрызался.

***

– Посылка пришла! – сообщает Пашка в конце августа.

Я уж и думать про нее забыла со всеми хлопотами из-за поступления в институт.

– Посылка? Из Ташкента опять?

– Не, Нинка, ты не помнишь? Трофейная.

Он достает ткань изумрудного цвета.

– Твои глаза!

– Зеленые у меня, Паш. Не придумывай.

– Так то и есть зеленое.

Ткань ложится волнами на нашу «кровать» – так ведь и спим на матрасе. Пашка сделал кровати «ножки», раздобыл доску, поэтому можно теперь кровать считать царской.

– Ой, тут на все хватит! – я хлопаю в ладоши.

А Пашка меня подхватывает и под радио, музыка из которого доносится снизу, крутит в вальсе.

– Сначала платье, – строго говорит он мне. – А то знаю тебя, все спустишь на свои занавесочки и скатерки.

И целует страстно в губы.

Теперь он тоже устает из-за экзаменов, и этим самым мы занимаемся реже. Но я все равно беспокоюсь. Пожалуй, это меня только теперь и волнует. Впрочем, Пашкино поступление, конечно, тоже.

На следующий день мы с Веркой отправляемся в Дом культуры на показ модных платьев. Я приготовила блокнот и карандаш – мои навыки черчения должны пригодиться. Сделаю наброски того, что увижу, и потом попробую соорудить выкройку.

Перед нами, по деревянной сцене, проходят девушки в дух захватывающих нарядах. У некоторых на головах шляпки.

– Какая ж красота, Вер!

– Ага, откуда столько ткани понабрали! Нам бы хоть на пару платьев.

Я лихорадочно делаю наброски. Хорошо, они ходят довольно медленно. Кое-как успеваю их зарисовать.

Баба Шура вечером к нам присаживается поглядеть.

– Ну срамота! Ну срам! – ворчит она, а сама смотрит внимательно. Крутит и вертит мой блокнот. – А чтой-то, Нин? Вер, глянь, мне такое нацепить? Срамота-а-а!

Мы хохочем. На наш смех спускается Пашка.

– Чего гогочете, девчонки? Ольку разбудите.

– Бабе Шуре наряд подбираем. Со шляпкой, – отвечает Верка.

– А что? Баба Шура у нас еще вполне!

Баба Шура прячет ноги в калошах под табуретку. Вытирает руки о старый фартук, вечно надетый поверх потрепанной, выцветшей юбки. Поправляет косынку на седых волосах.

– Брось ты, Пашка. Какое вполне. Да и куда мне носить эту крашоту. Во дворе перед Федькой хвоштом крутить што ли…

Уже на чердаке говорю Пашке:

– Надо бабу Шуру вывести в парк, на набережную. Что она, правда, сидит тут целыми днями. Обстирывает, готовит. Я бы ей и платье сшила. Есть там одно. Вполне подходящее. Но не из чего.

– Нинка, ты гений! Конечно, отведем бабу Шуру гулять. Вот же мы простофили! А на платье наскребем. Начну работать, и купим обязательно.

А у меня голова кругом. В самом прямом смысле.

Сажусь на стул. И тошнота подкатывает. Съела чего? Не пойму. Не дай бог, заболела. Хотя вроде с чего бы?

– Нин, ты плохо себя чувствуешь? Что-то побледнела.

– Не, все в порядке. Голова закружилась.

– Так вы, барышни, весь день не ели! Ты ж только позавтракала. Давай-ка, принесу чего снизу.

Ой, а я как представила еду, так меня чуть не вырвало. Вот те на! Не страдала никогда подобными выкрутасами. Уж как ни тяжко было с едой, что только ни ели, а желудок у меня крепкий. На зависть окружающим.

Утром опять затошнило. Кое-как позавтракала и помчалась на работу.

В трамвае давка, духота. Еле доехала.

Над чертежной доской склонюсь – перед глазами мушки.

Выпрямляюсь – голова кругом.

А вечером обратно ехать. Опять толчея, духота, хоть окна все открыты. Еще пихаются некоторые пребольно. Ох, народ!

За столом ем, с трудом проглатывая кусочки. Ну и где мой аппетит?

– Нин, наверное, к врачу тебе надо, – говорит Пашка уже на чердаке. – Ты опять бледная, ешь плохо. Вдруг у тебя температура или еще чего. Ты бы сходила. На заводе есть медкабинет?

– Есть, – киваю. – Не догадалась сходить. Сейчас у Верки таблетку попрошу. У нее вечно запас на целую дивизию.

Верка смотрит на меня подозрительно, внимательно. Прям как на допросе. То есть, я не знаю, как на допросе, но, наверное, вот так – в глаза, да с прищуром.

– Тошнит, голова кружится, – перечисляет она мои симптомы. – Голова болит?

– Не, только кружится. Пару раз чуть в обморок не хлопнулась. Особенно худо в трамвае. Укачивает. И запахи такие… знаешь…

– Знаю! – обрывает меня Верка. – Беременная ты. Вот твой диагноз. Таблеток не нужно, а к врачу иди. Пашка жениться собирается?

– Не знаю… Наверное… Боже, Верка! Ну конечно он собирается жениться! Просто не до того было!

Она меня приобнимает и гладит по спине.

– Ладно-ладно, сначала к врачу сбегай. Не пугай сразу жениха. Может, это и не беременность. Я ж не специалист. По себе сужу.

Возвращаюсь на чердак.

– Ну как? Дала чего-нибудь? – спрашивает Пашка, отрывая взгляд от учебника «Технология пищевого производства».

– Ага, – киваю и укладываюсь на кровать.

– Завтра бегом к врачу! – командует Пашка и возвращается к своей книжке.

***

– Замужем? – врачиха заполняет мою карту и отрывисто задает вопросы.

В этом кабинете страшнее, чем в плену у немцев. Вот уверена на все сто! Меня сюда наша медсестра отправила из заводского кабинета. Там-то даже уютно было. А здесь – мрак! И тетка злючая-презлючая!

– Нет, – бормочу.

Врачиха поднимает тяжелый взгляд.

– Не замужем, а с мужиком спишь, – это не вопрос, а утверждение.

– У меня жених с фронта вернулся, – оправдываюсь я.

Понимаю, что это не оправдание. Надо было у Верки оставаться до свадьбы. Ну вот не сообразила я. Баба Шура сразу: «Вот вам чердак». Нет чтобы ответить: «Это для Пашки, а я поживу пока у Верки». Нет! Глупая я какая!

– У всех «женихи» с фронта вернулись, – и слово «женихи» произносит так… с подковыркой. Будто и не жених он. – А вам только в постель нырнуть. Сколько месячных нет?

– Месячных? – мои глаза расширяются от ужаса. – Месяц… Ну то есть, в июле были, а в августе пока не пришли.

– Не пришли у нее, – продолжает записывать. – Вы бы прежде чем в койку прыгать, разобрались бы, что бывает, как следствие, какие признаки, как дети получаются… На самом деле, все вы понимаете. Подстилки. Он что женатый?

– Кто женатый? – я хлюпаю носом. Только не реветь, только не реветь! – Пашка? Не, он же мой жених.

Все! Понеслось – слезы градом.

– А ты почем знаешь? В паспорт глядела?

– Не, не глядела. Я его ждала… – всхлипываю, – с фронта… Мы же вместе живем. Он в институт готовится… – беру протянутую мне салфетку, сморкаюсь. – Просто не до того ж было!

– Наивная ты дурочка, – врачиха смотрит чуть добрее. – Они на фронте себе женщин заводили. Думаешь, четыре года вот так в одиночку? Мужикам тяжко столько терпеть. И всегда найдется добренькая. Вижу, ты наивная совсем. Мамка где?

– Погибла, – шепчу я еле слышно.

– Понятно. Короче, паспорт глянь. Может у него там уже и штампик есть.

– Он бы сказал!

– А зачем? С тобой живет здесь. Потом к ней ездить начнет под разными предлогами… Ладно, раздевайся. Некогда с тобой душеспасительные беседы вести. Посмотрю.

Медленно снимаю платье, кладу аккуратно на кушетку. Туфли, носочки…

– Шевелись, как там тебя… Нина Владимировна. С женишком-то небось быстрее раздевалась. Да-да, и трусы тоже. Смотреть я что буду, как думаешь?

Ой, ничего не думаю. Страшно, аж окоченела, хотя на дворе жара.

Мама перед войной говорила, что надо к специальному врачу женщинам ходить. Но так до того дело и не дошло. Оказывается, это хуже, чем к зубному…

– Залетела ты сразу. Уже почти месяц срок. Ребенка оставляешь?

– А как еще? – мне становится совсем жутко.

Врачиха усмехается.

– Могу дать направление на аборт. По медицинским показаниям, конечно. Криминалом не занимаюсь.

– Н-н-нет, что вы! – я лихорадочно натягиваю на себя платье. – У меня же нет, этих самых… медицинских показаний?

– Нет. Здорова на зависть. Значит, фиксирую беременность. Питаться хорошо надо. Молоко, витамины. Нагрузок на работе поменьше. Побольше гулять и дышать свежим воздухом. На вот рецепт. Попробуй достать. Тошнить меньше будет.

Я выхожу на улицу, как оплеванная. Права врачиха. Грубо, но все верно сказано.

Как теперь Пашке сказать? Он учиться собирается. Денег нет. Как на чердаке с малышом? Особенно зимой…

А вдруг он, и в самом деле, не хочет на мне жениться?

А вдруг у него, действительно, есть фронтовая жена? Пусть и без штампа в паспорте. А может и со штампом?

Я плюхаюсь на скамейку. Как быть?

Вот оно, какое счастье хрупкое! Как стекло – уронил его, и нет больше. Одни осколки.

Глава 5

Потихоньку прихожу в себя. Я начинаю понимать, что мы с Пашкой так и не начали узнавать друг друга. Ну а как?

До войны мы гуляли, бегали в кино. Болтали о счастливом будущем – в общемировом масштабе, не в личном. О личном как-то и не говорили.

Дети помладше из наших с Пашкой дворов дразнились:

– Жених и невеста, тили-тили тесто!

Наши родители тоже, как те дети, были уверены, что мы поженимся. Когда-нибудь, в том самом счастливом будущем.

А мы и не торопились. А куда торопиться-то? Думали, вся жизнь впереди.

И вот – война. Есть ли жизнь впереди?

Пашка мою фотографию с собой на фронт взял. Мы переписывались. О чем писали? Да ни о чем особо. Общие слова: «жду», «надеюсь», «верю». Без подробностей и старательно шутя, чтобы поднимать боевой дух друг у друга.

Вернулся Пашка. Я целыми днями на работе. Вечерами, в выходной наговориться особо не успели – он начал готовиться к экзаменам.

– Девушка! С Победой! – кричат мне молодые люди, проходя мимо.

– С Победой! – отвечаю и встаю со скамейки.

Действительно, чего это я? Размазня, одно слово!

Что нам товарищ Сталин сказал? Надо детишек рожать. Много народу погибло. Значит, я делаю правильное дело! Может, врачиха еще недостаточно идеологически подкована, чтобы это понимать.

Мы план по детям выполним. Вот так, торжественно обещаю Родине. Чердак, деньги… Ничего! Четыре года куда хуже было!

Бодро топаю домой. Даже тошнить перестало. И голова больше не кружится. Это радует – значит, ребенок меня вполне уже понимает и готов выполнять наказы нашего правительства. То есть, готовиться к появлению на свет.

– Ты особо не балуй, – шепчу я тихонько. – Мне работать еще. Так что не тошни меня и до обмороков не доводи.

Во дворе, как всегда, – сбор за общим столом.

– Вот ты молоток! – кричит дядя Федя и наливает самогонки.

– Баб Шур, а чего-то они пьют? – спрашиваю я с улыбкой. – Глянь-ка!

– Твой в инштитут поштупил.

– Приказ, Нинка, вышел! Роднуля, приняли меня! – Пашка подбегает и хватает меня на руки.

– Пашка, поставь, дурачок!

– Я не дурачок, Нинка! О чем теперь есть официальный приказ! – все-таки ставит на землю. – Причем, сразу на второй курс взяли. Как и обещали. Мол, все вы сдали, Павел Георгиевич. А тем более, вы у нас герой войны. Потому, мол, маршируйте сразу на второй. Конечно, с повышенным обязательством, чтоб, как Стаханов, ускоренными темпами сдали спецпредметы за первый.

– Пятилетку за три года? – смеюсь.

– Точно так! Садись, роднуль. Надо отметить такое дело.

– Обязательно! – поддакивает дядя Федя. – Переходим на мирные рельсы!

Я сажусь. Мне пить-то теперь нельзя. Уж самогонку точно.

– Ой, я не буду. Завтра на работу. Я, Паш, водичкой чокнусь.

– Эх, надо бы вина! Ну ладно, давай символически. Женскому полу и правда не годится крепкое.

Тут уж и Верка подходит, и ее вечный «хвост» – Леонид.

Ну мы им новости выдаем. И Верка бежит за заначкой, хотя Леонид пытается ее останавливать:

– Я б сходил, Верунь. Купил бы.

Но тут уж его все останавливают – голод не тетка. Ждать никто не хочет, а от картошки аромат идет, как от не знаю чего в дорогом ресторане. Так я полагаю, что там должно прекрасно пахнуть. А баба Шура у нас растит укропчик, петрушечку во дворе. И они у нее подросли. Вот она и посыпала на картошку.

Леонид выгружает из портфеля сала и краюху черного.

– Прислали с посылочкой родственники из Ростова. Как раз к столу!

Я тихонечко глотаю Веркиного вина. Больше делаю вид.

– Чего, Нин, не пьешь совсем? – замечает востроглазая баба Шура.

– Я понемножку.

– Ой, баб Шур, отстаньте от человека, – Верка смотрит на меня всепонимающим взглядом. – Нам же больше достанется.

Тут Пашка вспоминает о моем плохом самочувствии.

– Нин, ты к врачу сходила? А то я со своим поступлением и забыл, что тебе плоховастенько было, – шепчет он мне в ухо.

– Сходила, Паш, все в порядке, – вымучиваю я улыбку.

Не говорить же ему сейчас новости также шепотом в ухо.

А Верка в какой-то момент меня оттаскивает в сторонку, якобы тарелки сполоснуть.

– Ну чего? Беременная?

– Ага. Врачиха злючая попалась.

– Они все такие по этой части. Особенно если без мужа. Не переживай. Когда Пашке-то скажешь?

– Хотела сразу, а вон какое дело. Не до того, – вздыхаю я.

– Не тяни! Подниметесь к себе и сразу выложи. А то талия расплывется, и как в свадебное платье влезать? – подмигивает мне Верка.

– Какая, Вер, свадьба! Просто распишемся и дело с концом. Не то самочувствие, чтобы свадьбы гулять.

– Нинка, ты что?! Свадьбы гуляют не для жениха с невестой, а для гостей. Чтобы мы порадовались за вас. А уж вы так, заодно, – хохочет. – Не отвертитесь! Составим столы во дворе. Скинемся карточками на угощение. Может, и вам на свадьбу положено что-то. Леонид опять же. И давай, пока тепло, потом особо негде будет поместиться.

– Ох, Вер, у Пашки учеба начинается. Ну какие свадьбы…

– Нина, ты это заканчивай. Много думаешь о других. О себе совсем нет. Ничего с Пашкой твоим не случится. Он войну прошел. От свадьбы не развалится. Точно тебе говорю!

Наконец, мы с Пашкой оказываемся вдвоем.

– Паш, чего скажу-то…

– Чего? Нин, ты прям расстроенная какая. Все-таки болеешь?

– Это не совсем болезнь…

– А что? Давай, роднуль, выдавай секретную информацию.

– Мы с тобой, Паш, теперь будем выполнять наказ товарища Сталина, партии и правительства…

– Это завсегда. Как будем выполнять? – он мне подмигивает и усаживает на колени.

– Беременная я, Паш. Ребеночка жду.

Сердце застучало, аж на весь дом.

Так, ребеночек, чего твой папаша нам с тобой сейчас скажет? А ну как не захочет жениться и выполнять наказы?

Глава 6

Пашка смотрит на меня долгим, пронизывающим взглядом. У меня даже дыхание сбивается – так страшно. Так вот было похоже, когда я с тройкой домой пришла. И мама долго-долго на меня смотрела. Она не ударила – а многих у нас в школе за такое родители ремнем! – но глянула так, что больше я старалась троек не носить.

– Ох же, я дурень! – неожиданно Пашка ставит меня на пол и сам встает рядом. – Понимаешь, Нинка, я за время войны отучился от каких-то простых вещей. Нормальных, человеческих… мирных отношений. Ты уж прости!

И тут он – раз, и на одно колено встает!

Я смотрю на него в полной растерянности.

– Пашка, вставай! Ты чего?

– Нина, – говорит он торжественным голосом. Откашливается. – Владимировна. Выйдите ли вы за меня, полного идиота, Павла Георгиевича, замуж? Прошу нижайше вашей руки.

– Паша, – у меня аж голос сел, – мы на «ты» вроде были…

– Так выйдешь или нет? Не морочь мне голову. Там уже и ребенок волнуется, – он нежно проводит рукой по моему, пока ничем не выдающемуся животу.

– Конечно, выйду, Паш! Вставай!

– Вот, другое дело!

Он встает и усаживает меня обратно на колени.

– Надо свадьбу. Нин, сварганишь себе платье. Распишемся и гульнем тут, во дворе.

– Ага, и Верка говорит, что надо свадьбу…

– Так, это что ж? Верка первой узнала? Ничего себе новости!

– Паш, не обижайся. Я к ней когда за таблеткой пошла, она сразу просекла, что это за напасть. И сегодня к стенке прижала. Я все и выдала. Тебе просто не успела.

– Ладно, но больше так не делай. Все перво-наперво мужу. Поняла?

– Ага, – киваю. – Чего тут не понять. Но надо ли свадьбу? Такое время…

– Нинка, ну какое такое? Наоборот! Самое время играть свадьбы! Победа, новая семья, новая жизнь! Люди соскучились по праздникам. Вот мы им и устроим.

***

На следующий день, вечером Пашка встречает меня с работы. Мы еле-еле успеваем в ЗАГС до закрытия.

– Ну что, товарищи, женимся? – с доброй усмешкой спрашивает нас пожилой мужчина. – Это хорошо. Когда зарегистрируемся? Вот смотрите – свободные числа в сентябре.

Я смотрю на листочек с ужасом. Особо-то свободных и нет. В воскресенье вообще все забито. А что удивительного – женихи с фронта возвращаются.