Кот маленькой ведьмы

Елена Скугарь

Кот маленькой ведьмы

Глава 1

Я не люблю пафосные вступления. «Меня зовут» и прочая человеческая суета. Меня зовут Моррис. Ну, или не зовут — я сам прихожу. Шутка старая, согласен. Но я кот, мне можно.

Знакомьтесь — Агата Воронова, шестнадцати лет от роду. Потомственная ведьма, а выглядит так, будто кто-то собрал «подростка-невидимку» из остатков гардероба и чужих ожиданий: свитер, который явно был чьим-то любимым, джинсы с дырками — и взгляд, в котором читается: «Я знаю, что ты сейчас скажешь, и нет, я не буду это делать».

Моя работа — следить, чтобы Агата не взорвала дом, не поверила в очередную чушь про «светлую магию для чайников» и не убилась о собственное благородство. Работа несложная, но нервная.

Сейчас она сидит на подоконнике в бабушкиной лавке и делает вид, что читает книгу. На самом деле просто греет пятки о батарею и думает о своём — я хвостом чувствую. Хвост у меня, к слову, всё ещё есть, хоть и полупрозрачный.

В лавке пахнет шалфеем, пылью и старым деревом. За прилавком — стеллажи с банками, пучки сушёной полыни под потолком, аптекарские весы с потёртой медью. На подоконнике, рядом с Агатой, горшок с розмарином, который она опять забыла полить. Земля в нём уже пошла трещинками, как старая кожа. Я не напоминаю — пусть учится сама.

— Опять ты тут, — бурчит она, не поднимая глаз от книги. Пальцы машинально теребят уголок страницы; видно, что мыслями она где-то в другом месте

— А где мне быть? На митинге за права бездомных призраков?

Она фыркает. Это почти улыбка. Уголок рта дёргается, и она тут же прячет это за книгой,

Бабушка в подсобке гремит банками. У Лидии Вороновой такой характер, что даже пауки в углах стараются вести себя прилично. Пауков, кстати, нет — но, думаю, если бы они завелись, то ходили бы строем. Старая школа: никаких свечей с ароматом «успеха», никаких рецептов, как победить весь мир только чёткие границы и принципы вроде «не можешь удержать щит — не лезь в круг».

Агату она любит. Но по-своему: через требования, через «перепиши конспект ещё раз», через браслет-оберег, который у Агаты с самого детства.

Мать Агаты сейчас в мастерской. Скучно там, по моим меркам: ни сквозняков, ни мышей, ни внезапных вспышек магии. Татьяна реставратор - возвращает к жизни старые книги. Пахнет там клеем и чаем с мятой. Клиенты в её мастерской редко бывают. Не потому что работы мало — просто с каждой книгой Татьяна работает долго.

Иногда к ней заходит Дмитрий Алексеевич Князев, начальник отдела магического правопорядка. Суровый дядька. Вдовец, это Лидия быстро выяснила. Краснеет, когда Татьяна предлагает ему чай. Смешной.

Вороновы — ведьмы, потомственные, их род здесь жил со дня основания города. Шурш рассказывал, он тут у нас самый старый. Характер у него, конечно, тот ещё но чего вы хотите, за четыреста лет всё что угодно может испортиться, и хранитель не исключение.

Я с удовольствием зевнул и потянулся.

Так вот, Татьяна сознательно отказалась от дара. Вычеркнула магию из своей жизни — и это, скажу я вам, тоже сила, причём посильнее многих заклинаний. Иногда я думаю, что Агата унаследовала от неё именно это: умение делать вид, что всё нормально, даже когда тебя ситуация дёргает за усы.

Так, что-то я задумался.

— Ты опять на меня смотришь, — говорит Агата.

— А что мне, в стену уставиться? Там трещина появилась изза некоторых.

— Это был эксперимент.

— Ага. Как тот с полынью и феном. Эксперимент «узнаем, насколько быстро выгорит штора».

Из-за шкафа доносится скрипучее:

— А я тогда окна открыл! И дыма почти не было! И никто спасибо не сказал. А ты, Моррис, опять за своё — критикуешь, а сам в тот вечер на шкафу сидел и усы в порядок приводил.

— Я за атмосферой наблюдал, — отрезал я. — Усы тут ни при чём.

Агата дёргает уголком рта. Шурш, хранитель дома, сегодня в образе вредного дедка. Он вообще-то не дедок, а эгрегор, но это долго объяснять.

Агата поднимает глаза и раздражённо сдувает волосы, упавшие на лицо. Прядь упрямо возвращается на место, как будто решила, что ей тут самое место. У неё сейчас то самое выражение: упрямство пополам с усталостью. Шестнадцать лет, а взгляд как у человека, который уже понял: никто не придёт и не скажет, как правильно.

— Знаешь, что самое смешное? Я читаю эти книги, пытаюсь понять, как всё работает, а потом смотрю на бабушку и думаю: а вдруг она тоже не до конца понимает?

— Ну наконец-то. А я думал, ты до тридцати будешь верить в «древние истины».

— А ты циник.

— Я кот. Это одно и то же.

Она смеётся. Сразу видно, какая она на самом деле: живая, быстрая, злая на несправедливость, но не ожесточённая. Пока.

День тянулся, как старая резина. Солнце, просочившись сквозь пыльное стекло витрины, грело мне левый бок, и я как раз размышлял о тщете всего сущего и о том, что неплохо бы пообедать, когда на пороге звякнул колокольчик.

Колокольчик у Лидии был старый, бронзовый, с вязью по ободу — не от нечисти, а просто для порядка. Звякнул он сегодня знакомо, вопросительно, словно спрашивал: «Ну, кто там? А, опять ты».

Я приоткрыл один глаз, хотя и так знал, кто вошёл. Запах старого табака, сырой земли и ещё чего-то неуловимо-человеческого — так пахнут только старики, которые много ходили пешком и не жалуются на погоду.

Савельич. Егор Савельевич, бывший военный фельдшер, а ныне просто пенсионер и завсегдатай. Он захаживал к Лидии раз в две недели, не реже, и всегда за одним и тем же: травами от поясницы, настойкой для сна и пучком сушёной мяты «для внучки, пусть хоть чай пьёт, а не эту химию». Иногда они с Лидией пили чай. Иногда просто перебрасывались парой фраз о городе. Я бы назвал это дружбой, но Лидия, услышав такое, скривилась бы и сказала: «Не говори глупостей, Моррис».

— Доброго дня, Лидия Петровна, — прогудел Савельич от двери, притопывая ногами, чтобы стряхнуть несуществующую грязь. Привычка у него такая: даже летом, даже в сухую погоду — притопнет, посмотрит на ботинки, будто проверяет, не прилипло ли что.

— Здравствуйте, Егор Савельевич, — отозвалась Лидия, не поднимая головы от ступки. Она как раз растирала что-то едко-зелёное, и запах у этого «что-то» был такой, что даже у меня на секунду заслезились глаза.

Агата тем временем сползла с подоконника и спрятала книгу за спину. Я прыгнул на прилавок и уселся рядом с кассовым аппаратом. Отсюда было отлично видно и лавку, и улицу, и чайник.

— Опять полынь? — поинтересовался Савельич, кивая на ступку.

— Полынь с донником. От вашей поясницы, между прочим, — Лидия наконец оторвалась от работы и смерила его взглядом. — Вы мазь-то мою использовали?

— Использовал, — Савельич с готовностью задрал полу плаща, демонстрируя поясницу, обмотанную старым шерстяным шарфом. — Третий день уже. Отпускает.

— Отпускает его, — фыркнул я с прилавка, но, разумеется, никто ничего не услышал. Кроме, может, Шурша, но тот сегодня дремал где-то в стенах. — Конечно, отпускает. Лидия на эту мазь сил положила, а он — «использовал». Хотя бы «спасибо» сказал.

Савельич, как назло, именно это и сделал:

— Спасибо вам, Лидия Петровна. Руки у вас золотые.

Лидия хмыкнула и, кажется, даже чуть порозовела. Не часто её благодарят без попытки что-нибудь выпросить.

— Чай будете? — спросила она, уже поворачиваясь к старому электрическому чайнику.

— Если не помешаю, — просиял Савельич.

— Помешаете, — проворчал я, поудобнее устраиваясь на прилавке— но кого это волнует?

Чай Лидия заваривала особый, не из лавки, а из собственных запасов: с мятой, зверобоем и каплей мёда. Мёд она, кстати, покупала у пасечника с Верхних выселок, потому что свой в этом году не задался — пчёлы, видите ли, не переносят магический фон. Я же говорю: неженки.

Пока закипал чайник, Савельич, кряхтя, устроился на стуле для посетителей — том самом, с протёртой до дыр обивкой, который Лидия всё грозилась выбросить.

— Как город? — спросила Лидия, ставя на стол две чашки - новенькие с ярким рисунком. — Всё шумите?

— А когда мы не шумим? — Савельич принял чашку и с наслаждением вдохнул пар. — На прошлой неделе опять у храма что-то учудили. Говорят, молодые ведьмы из ковена баловались. Но я не разобрал.

— Молодые, — фыркнула Лидия. — Им бы сначала научиться контур держать, а потом уже чудить. Тем более у храма.

— Вот и я так думаю, — поддакнул Савельич. — Ваша-то как? — он кивнул на Агату.

— Агата — умница, — отрезала Лидия таким тоном, что любому стало бы ясно: расспросы о внучке она готова пресечь на корню. Но Савельич — старый друг, ему можно.

Агата, пользуясь моментом, снова устроилась на подоконнике и поглядывает в книгу. Савельич замечает, щурится.

— Всё читаешь? Молодец. Мой внук в твои годы только комиксы листал.

— Я не просто читаю, — Агата хмурится, но тут же смягчается, будто сама испугалась, что прозвучало слишком резко.. — Пытаюсь понять.

— Чего?

— Почему одно работает, а другое нет. В травах, в заклинаниях — она запинается, поймав строгий взгляд Лидии.

— Потому что у всего есть закон, — сухо говорит бабушка. — Если ты его не знаешь — сиди и учи. А не экспериментируй.

— Это был один раз! — возмущается Агата, но уже без огня.

— Один раз — это на один раз больше, чем нужно, — парирует Лидия, и Савельич прячет улыбку в усы.

Лидия вдруг чуть понизила голос и наклонилась вперёд:

— Иногда я думаю, не слишком ли много она на себя берёт.

Я, услышав такое, дернул ухом. Лидия — и вдруг призналась, что волнуется? При постороннем? Ну, Савельич, конечно, не чужой, но всё же Кажется, зима в этом году наступит раньше.

Савельич отнёсся к этому признанию с тактом:

— А вы на свой век поменьше оглядывайтесь, Лидия Петровна. Внуки — они как трава: чем больше свободы, тем крепче корень.

— Скажи ещё «солнца им побольше», — буркнул я, дёргая ухом. — Агату на солнце оставь — она полгорода переворошит.

— Свобода свободой, — вздохнула Лидия, — а только Виктор тоже свободу любил. И чем это кончилось?

Она задумчиво огляделась будто искала в лавке что-то, что могло бы объяснить всё сразу. Агата бросила короткий взгляд на бабушку и вновь уткнулась в книжку.

Имя деда повисло в воздухе, и даже я, почувствовал, как в лавке стало чуть холоднее. Покосившись на потолок, я негромко позвал:— Шурш? А ты чего молчишь? Обычно тебя хлебом не корми — дай вспомнить, как кто в доме беспорядок устраивает.

Шурш, который до этого делал вид, что спит, тут же скрипнул откуда-то из-под пола:

— Вот не надо только меня в это впутывать. Я ему говорил: «Не лезь в это дело, сиди дома, чини забор». Так нет же — «я маг, я всё рассчитал».

— Ты говорил ему это после того, как он забор сжёг, — напомнил я.

— Неважно. Главное — я предупреждал.

Савельич, почувствовав холодок, поспешил сменить тему:

— А мята у вас есть? Внучка просила.

— Есть, — Лидия поднялась, радуясь возможности отвлечься. — Сейчас соберу.

Пока она шуршала пакетами, Савельич допил чай, осторожно поставил чашку на блюдце - так, чтобы не звякнуло, — и осмотрелся

— А кот-то ваш он всё тут? Ну, в смысле, призрак ведь?

Я мысленно закатил глаза. «Кот-то ваш» звучало так, будто я — часть интерьера, вроде напольных весов или связки сушёной крапивы.

Лидия обернулась. В её взгляде и правда мелькнуло что-то похожее на нежность — совсем на секунду, пока она не вспомнила, что нежность полагается прятать за строгостью.

— Сидит, — сказала она. — И ворчит. Но пользу приносит.

— Особенно когда сидит на прилавке и пугает мышей, — добавила Агата.

— Я не пугаю мышей, я слежу за порядком! — возмутился я. — И вообще, Шурш, подтверди, что я вчера караулил, пока Лидия за травами ходила.

Из-за половицы донеслось неразборчивое, но по тону было ясно: Шурш припоминает мне прошлогодний инцидент с опрокинутой банкой.

Савельич, разумеется, меня не услышал. Но когда он вставал и забирал свой пакет с мятой, то неожиданно протянул руку. Я дёрнулся, но поздно. Его пальцы прошли сквозь меня, как сквозь туман, и Савельич тихо рассмеялся.

— И правда, призрак, — сказал он. — А всё равно кажется, что тёплый.

Я фыркнул и отвернулся. Люди. Вечно они придумывают то, чего нет.

Когда за ним закрылась дверь, Лидия вернулась к столу и, глядя на пустую чашку Савельича, задумчиво сказала:

— Хороший человек. Жаль, что один.

— А ты? — спросил я взглядом и с удовольствием потянулся.

Но Лидия только покачала головой, взяла ступку и снова принялась растирать травы. Движения у неё были точные, экономные, будто она не просто толкла сухие листья, а раскладывала по полочкам собственные мысли. А я вернулся на подоконник, подставляя бок вечернему солнцу, которое пробивалось сквозь пыльное стекло и рисовало на полу жёлтые квадраты. И подумал, что, наверное, ради таких вот дней и стоит быть призраком. Тихо. Спокойно. И чай с мятой. Даже если тебе не наливают.

Вечером мы идём домой. Вернее, они идут, а я просто жду их на кухне — мне не нужно открывать двери, я просачиваюсь сквозь щели, как сквозняк. Дом Вороновых — двухэтажный, серо-голубой, с зелёными ставнями и кованым навесом над крыльцом. На ночь ставни закрывают, и в резных прорезях загорается синий свет — охранные контуры. Красиво, но Лидия говорит — не для красоты. Лавка примыкает к дому, но вход у неё отдельный, так что им нужно пройтись до крыльца, минуя узкий проход, где по утрам всегда лежит длинная тень от навеса.

На кухне тепло. Татьяна уже дома, возится у плиты. Пахнет печёным и мятным чаем. Агата садится за стол, мать ставит перед ней тарелку, не спрашивая, голодна ли. Это у них такой ритуал.

— Как книга? — спрашивает Агата. — Та, что привезли из области?

— Старые сказки, — Татьяна помешивает что-то в кастрюле, и ложка тихо стучит о край. — Так забавно Герои там всегда знают, кто враг, а кто друг. Прямо как по этикеткам: на одном написано «злодей», на другом — «герой».

— А в жизни так не бывает, — говорит Агата.

— Не бывает, — соглашается Татьяна. — Но иногда хочется, чтобы бывало.Чтобы можно было посмотреть на человека и сразу понять: вот он — надёжный. Или вот он — опасный.

Из-под потолка доносится скептическое шуршание. Шурш явно хочет сказать что-то про «сопливую романтику», но я его опережаю:

— Угу, особенно когда враг прикидывается соседом и просит соли. Или чаю. Или просто стоит на пороге и улыбается так, что сразу понятно: он ничего такого не замышляет. Наверняка

Татьяна вздрагивает, хотя не слышит меня, и крепче сжимает ложку, а Агата прячет улыбку в край кружки, но глаза у неё становятся живыми, блестящими

Ночью она снова сидит над блокнотом. Я устраиваюсь на подоконнике, глядя на улицу, где жёлтые фонари рисуют на асфальте неровные круги, а тишина такая плотная, что слышно, как где-то далеко лает собака. Шурш шуршит где-то в стенах — проверяет контуры перед сном, перебирает невидимые нити защиты и время от времени недовольно цокает.

— Не спишь? — спрашивает Агата, не отрываясь от записей. Карандаш в её пальцах двигается быстро, уверенно, оставляя на бумаге строчки, похожие на заклинание

— Я призрак. Я вообще редко сплю.

— Спасибо, что сидишь рядом.

— Не обольщайся. Просто слежу, чтобы ты опять не сидела до рассвета. А то смешаешь потом лаванду с перцем, и у нас вместо успокаивающего отвара получится средство для экстренного прочищения носа.

Она улыбается и возвращается к блокноту.

Я смотрю в темноту за окном и думаю: пора Шурша потроллить, что-то он молчит давно. Не порядок.

— Эй, хранитель, — говорю я негромко. — Как думаешь, если я сейчас спрыгну на ту самую половицу, ты не слишком рассердишься?

Половица скрипнула с явной угрозой. Агата подняла голову:

— Моррис, ты опять с Шуршем воюешь?

— Не воюю. Просто напоминаю, что скучно.

Из стены прилетело возмущённое: «Скучно ему! Иди мышей лови! Ах да, ты же призрак»

Я довольно заурчал и свернулся клубком на подоконнике. Всё-таки вечер удался.

Уже проваливаясь в дрёму, я услышал, как она тихо вздыхает.

Я приоткрыл один глаз — Агата смотрит в тёмное стекло, словно видит там что-то помимо собственного отражения.

— Моррис, — говорит она неуверенно, — сегодня, перед закрытием лавки я видела кое-кого из окна.

— Кого именно? — я потянулся устраиваясь поудобнее. — Если нашего соседа с дурным запахом и желанием получить приворот бесплатно, то я это уже знаю.

— Нет, — она качает головой. — Парень. На той стороне улицы, у фонаря. Просто стоял и смотрел на лавку. Не заходил, не шевелился — просто стоял. Минут пять. Потом руки засунул в карманы и ушёл. В сторону старого моста.

— И что тебя смутило? Мало ли кто тут ходит.

— Он был без куртки. Вечером-то холодно, а он в одной толстовке. И ещё — она морщит лоб, подбирая слова. — Когда он отошёл от фонаря, мне показалось, за ним следом кто-то идет. Может конечно показалось и я себе придумываю.

Я задумался. Кончик хвоста чуть дернулся, но он у меня всегда себя ведет как хочет.

— А лицо? — спрашиваю я. — Разглядела?

— Нет, — она качает головой. — Только силуэт. Высокий, плечи широкие. Вроде молодой. Волосы светлые. И чуть прихрамывает — он когда пошел походка такая..

— Молодой, — я помолчал, прикидывая варианты. — Ладно. Если он появится снова, скажешь. У меня на лица память плохая, зато на запахи и повадки отличная.

Она выдыхает — с облегчением, будто сбросила с плеч то, что не решалась сказать вслух. И возвращается к блокноту, но уже спокойнее.

Я вздохнул и снова закрыл глаза.