Кот маленькой ведьмы

Кот маленькой ведьмы

Пролог

Семь месяцев назад

Елена Соболева знала, что умирает, уже девятнадцать дней.

И знала точную дату, с которой пошёл обратный отсчёт.

Она вообще привыкла доверять цифрам больше, чем предчувствиям. Двадцать лет проектирования корпусов для артефактов, где ошибка в десятую долю миллиметра означала взрыв на испытательном стенде, приучили её к простой мысли: цифры не врут.

Врут люди.

Два месяца назад весы в ванной неожиданно показали на три килограмма меньше. Она списала на нервы. Через неделю перестала чувствовать вкус кофе. Ещё через три дня не смогла с утра сжать кулак — пальцы слушались с запозданием, нарушилась мелкая моторика рук. А потом она с трудом поднялась с кровати и поняла, что начал пропадать слух.

Тогда она достала лупу и рассмотрела свои ногти.

У самого основания, там, где пластина уходит под кожу, темнели тонкие полоски. Как окалина на меди.

Она видела такое раньше. Давно. На безнадёжных, которых привозили в лабораторию прямо с фронта: солдаты и офицеры, слишком долго проторчавшие в зоне действия вражеских артефактов. Из них вытянули столько, что восстанавливать было уже нечего.

Теперь безнадёжной была она сама.

Елена отложила лупу и села на край ванны. В голове было пусто и холодно.

Она начала вспоминать.

Три месяца назад Егор притащил со старого рынка подвеску — крупный синий камень в серебряной, потемневшей от времени оправе.

— Смотри, мам, какая красивая. Дёшево отдали, почти даром.

Подвеска лежала в коробочке на бархатной подушечке и мягко переливалась на свету. Мальчишка сиял — нечасто ему удавалось порадовать её такой находкой. Она надела подвеску при нём, чтобы сыну было приятно.

Камень оказался неприятно тяжёлым, и через несколько дней она тихонько убрала его в шкаф.

Она не почувствовала ничего. Ни укола, ни тревоги, ни того особенного холодка в кончиках пальцев, который появлялся, стоило взять в руки заряженную вещь. Одарённой Елена не была, но двадцать лет рядом с артефактами научили её чуять опасность кожей.

В этот раз она ошиблась.

Когда болезнь стала очевидной, она прошла три круга ада.

Сначала врачи. Полное обследование, анализы, консультации светил. Организм угасал, а причина не находилась. Врачи разводили руками и выписывали витамины.

Потом целители. Эти хотя бы чувствовали отток энергии, но источника не видели. Старый маг с окраины, к которому она попала по знакомству, долго водил ладонями над её грудью и наконец сказал:

— На вас что-то висит. Но я не вижу что.

Только тогда она вспомнила про подвеску.

И пошла к ведьме из лаборатории — той самой, с которой они когда-то калибровали защитные контуры.

Ведьме хватило двух секунд. Она даже не стала вынимать подвеску из коробки: захлопнула крышку, вернула и брезгливо вытерла ладонь о халат.

— Убери. — Она помолчала, и сочувствие в её голосе мешалось с досадой. — Поздно спохватилась, Лена. Оно на тебе.

— Что «оно»?

— Проклятие. Перешло, пока ты её носила. – и помотала головой увидев, что Елена собирается спросить, – Нет, подруга. Не возьмусь. Такое снять невозможно. Теперь хоть выбрось — легче не станет.

Дальше были девятнадцать дней войны, которую Елена вела в одиночку.

Архивы. Каталоги. Звонки старым коллегам — тем, кто ещё помнил её по большим проектам. Столичный Ковен, куда её даже не пустили: вежливо выставили на крыльцо.

Везде одна и та же стена. Никто не знал. Или знал и молчал — так дружно, что само молчание становилось ответом. Или она стала слишком подозрительной?

Времени почти не осталось. Она перестала выходить из дома: сил хватало дойти до кухни и обратно. Шкатулку с подвеской убрала в шкаф ещё после визита к ведьме, решив при первой возможности отнести в полицию.

Возможности всё не было.

Сыну она решила не говорить. Единственный человек, которому она доверяла в этом мире, — и единственный, от кого она решила скрыть правду.

Она всегда справлялась сама.

Вчера ночью, разбирая старые бумаги в третий раз, она наткнулась на имя, которое искала, сама того не зная.

Виктор Воронов.

Двадцать лет назад они работали в одной команде над защитными накопителями: те должны были ловить чужую энергию и гасить, не пропуская к носителю. Хороший был проект. Красивый. Потом война закончилась, и его закрыли как бесперспективный.

Воронов с женой уехал в какой-то маленький городок, где у его жены был свой дом и лавка с травами и амулетами. Позже кто-то обмолвился, что он погиб. Глупо, на собственном эксперименте.

Они не дружили. Но Воронов был единственным, кто понимал обе стороны: и инженерию, и магию. У его вдовы наверняка остались дневники. Или архив.

Нужно найти.

Елена выписала все адреса лавок, какие нашла. Перебрала старые снимки, которые Виктор когда-то, еще в первый год после отъезда, присылал ей. Попыталась дозвониться — телефон был отключён.

Оставаться в Москве было бессмысленно.

Она умрёт здесь, в квартире, где на столе так и останется лежать незаконченный проект, а в шкатулке — проклятая подвеска. Или умрёт в дороге, пытаясь достучаться до незнакомой ведьмы, которая, возможно, даже не откроет дверь.

Разница была в том, что во втором случае умирать было не так обидно.

Билет Елена взяла на вечер – поезд в Затон ходил два раза в сутки – собрала сумку. Записку Егору прикрепила на дверце холодильника — «Уехала по работе на пару дней, деньги в ящике, не забудь поесть». Она всегда оставляла записки, когда срывалась в командировку.

Умирать раньше срока Елена не собиралась.

У судьбы, как выяснилось, было своё расписание.

Она как раз застёгивала сумку в прихожей, когда в замок входной двери тихо щёлкнул.

Егор?

Шаги были чужие.

На пороге стояла незнакомая женщина в тёмном пальто. Лет пятидесяти, наверное. Она окинула Елену коротким взглядом, задержалась на сумке у её ног и только потом посмотрела ей в лицо.

— Подвеску, — сказала она без «здравствуйте». Голос ровный, сухой. — Синий камень в серебряной оправе. Отдайте, и я уйду. Вам она уже без надобности.

Елена не двинулась с места. Двадцать лет на испытательных стендах научили её одному правилу: не понимаешь, что перед тобой, — не делай резких движений.

— Кто вы?

— Та, кому вы сейчас отдадите подвеску. — Женщина шагнула в прихожую, и воздух в квартире изменился, стал плотным, вязким, как перед грозой. — Не усложняйте, Елена Аркадьевна. Вам и так мало времени осталось. Подумайте о сыне.

Она знала её имя. И про сына.

— Подвеска в комнате, — солгала Елена и медленно отступила в комнату.

Там, на письменном столе, под стопкой бумаг, лежал браслет.

Единственный уцелевший прототип накопителя. Они с Виктором так и не смогли довести его до ума: на испытаниях браслет трижды из пяти поглощал энергию неправильно и шёл вразнос. В итоге прототип исключили из проекта, а Виктор, для которого защита давно стала идеей фикс, отдал его Елене. Единственной женщине в их команде.

Другой защиты от ведьмы у неё всё равно не было.

Женщина шла следом, не торопясь.

Елена сунула руку под бумаги. Пальцы, непослушные, чужие, нащупали холодный металл. Застёжка не поддавалась.

Женщина подняла ладонь — спокойно, буднично, будто собиралась поправить прическу. На кончиках её пальцев появился мягкий опалесцирующий свет, тёмный по краям.

По-своему это было даже красиво.

— Что там у вас? Артефакт? — Она покачала головой. — Глупо. Вы ведь даже не одарённая.

— Зато инженер, — ответила Елена и защёлкнула браслет на запястье.

Палец вдавил утопленную кнопку активации.

А дальше мир беззвучно взорвался.

Свет сорвался с руки женщины, на лету наливаясь чернотой, и расплескался, ударившись в защиту.

Браслет всё-таки сработал.

Накопитель не отразил удар — он вцепился в него и потянул в себя, жадно, как песок тянет воду. На долю секунды Елена увидела, как чужая сила скручивается, сплетается, пытается пробиться… и рвётся раз за разом.

Металл раскалился, обжигая кожу, но упрямо тянул энергию и вплетал ее в защитный экран. Чем сильнее атака, тем сильнее защита. Не зря они возились с этим проектом столько лет.

Виктор был гением.

Елена даже позволила себе робкую надежду, что справится.

И тут проклятие, два месяца тихо сидевшее внутри, встрепенулось и потянулось на свет тонкими серебристыми нитями.

На два потока разом прототип рассчитан не был.

Что-то щёлкнуло. Не в комнате — в самой ткани мира.

Запахло озоном и горелым металлом. Свет схлопнулся внутрь, в одну слепящую точку, и погас.

В квартире стало очень тихо.

Женщина в тёмном пальто медленно опустила руку и огляделась.

Там, где только что стояла Елена Соболева, оседало на пол что-то серое и лёгкое, как зола прогоревшего костра. Оплавленный браслет с лопнувшим замком лежал у ножки стола.

Подвески на полу не было.

И Елены не было. Ни живой, ни мёртвой.

Женщина раздраженно цыкнула и потянулось за нитью ее души.

Где?! Что-то было не так.

Да все было не так!

Она проделывала это шесть раз и каждый раз знала наперёд, что будет дальше: мёртвое тело без видимых причин смерти. Послушная, привязанная душа, уходящая по тонкой нити туда, где её примут второй камень и кровь хозяйки.

Всё чисто. Всё по расчёту.

Боги с ним, с телом. В конце концов, неизвестно, что за дрянь использовала Соболева, — может, так оно и должно было сработать.

Но нити не было.

Она вновь потянулась даром туда, где сейчас должна была уходить изменённая душа, — и не нашла ничего. Ни следа, ни направления. Будто душа не пошла по проложенному руслу, а плеснула через край. Растеклась. Осталась в живом мире — сама по себе, ничья, без привязки.

По спине женщины прополз холодок, какого она не знала много лет.

Она быстро нагнулась, разгребла золу пальцами. Перетрясла сложенные в прихожей сумки. Подвеска нашлась в шкатулке — её она сунула в карман. Обугленный браслет пнула под стол: брать эту дрянь в руки она не собиралась.

Провела ладонью по воздуху, стирая запах, гася следы. Торопливо, небрежно. Совсем не так, как делала обычно.

Ей нужно было домой. Немедленно.

Пока второй камень ещё держит зов, пока ритуал можно замкнуть — она успеет.

Должна успеть.

Иначе то, что должно было стать её послушным стражем, останетсягде-то там, в живом мире. Без хозяина. Без поводка. И рано или поздно начнёт кормиться само.

А это уже не досадная потеря. Это разоблачение.

Она не знала — пока ещё не знала, — что опоздала. Что через час в её собственном доме второй камень расколется прямо посреди ритуала, а зов, отправленный в пустоту, вернётся и вопьётся уже в неё саму.

Женщина затворила за собой дверь. Замок щёлкнул так же послушно, как открывал.

В опустевшей квартире оседала серая пыль. Тикали часы на кухне. На холодильнике держалась магнитом записка, написанная ровным, привычным почерком:

«Уехала по работе на пару дней. Деньги в ящике. Не забудь поесть».

Егор вернётся через два часа.

Он найдёт открытую дверь, запах озона и горелого металла и оплавленный браслет на полу.

Мать он не найдёт.

Глава 1

Не люблю я пафосные вступления. «Меня зовут…» и прочая человеческая суета. Поэтому скажу просто: я Моррис. Кот. Призрак. Последнее — не жалоба, а констатация факта. Да, полупрозрачный, да, невидимый для обычных людей, но всё ещё при деле.

Дело у меня одно, и сейчас оно сидит на подоконнике в бабушкиной лавке, греет пятки о батарею и делает вид, что читает. На самом деле витает в облаках, я хвостом чувствую.

Хвост у меня, к слову, всё ещё есть, хоть и полупрозрачный.

Знакомьтесь: Агата Воронова, семнадцати лет. Моя работа следить, чтобы она не спалила дом, не поверила в очередную «магию для чайников» и не угробила себя из-за врождённого благородства. Работа несложная, но нервная.

В лавке пахнет шалфеем, пылью и Wi-Fi роутером, который бабушка спрятала за банками с травами — «чтоб не портил энергетику».

Ага, как же.

Роутер греется, а банки с травами - того и гляди загорятся.

Про энергетику я тактично молчу.

Стеллажи уставлены склянками, под потолком висят пучки полыни, а на прилавке соседствуют старинные медные весы и современный кассовый аппарат, который периодически глючит.

Видимо, не выносит техника магического фона.

Рядом с Агатой стоит горшок с розмарином, который она опять забыла полить. Земля потрескалась, но я не напоминаю. Из принципа. Пусть учится ответственности, а то привыкла, что бабушка всё исправит.

Но розмарин жалко.

— Опять ты тут, — пробурчала она, не поднимая глаз от книги. Пальцы машинально теребят уголок страницы. Верный признак, что мыслями она где-то в другом месте.

— А где мне быть? На форуме «Права призраков Подмосковья»?

Она фыркает и тут же прячется за книжкой, но уголок рта предательски дёргается.

Из подсобки доносится тихий звон стекла: бабушка Лидия колдует над настойками. У неё такой характер, что даже пауки в углах ведут себя прилично. Пауков, кстати, нет. Но, если бы завелись, ходили бы строем.

Из-за двери раздается негромкое:

— Агата. Не отвлекайся.

Агата вздрогнула, покосилась на дверь и сделала вид, что углубилась в чтение. Вот это, если хотите знать, и есть магия рода: слышать через стену то, что внучка старательно не делает.

Лидия Воронова — ведьма старой закалки. Никаких ароматических свечей «на успех», никаких мантр «как покорить мир за тридцать дней». Только чёткие принципы: «Не можешь удержать защиту — не лезь в круг», и «Агата, убери телефон, когда я с тобой говорю».

Вороновы — ведьмы потомственные, их род здесь с основания города, ещё когда на месте мостовой были болота, а вместо фонарей — факелы. Шурш мне рассказывал, он тут у нас самый старый, характер, соответственно, имеет такой, что хоть святых выноси.

Я с удовольствием зевнул и потянулся.

Так, что-то я задумался.

— А что ты читаешь? — решил я поддержать беседу.

— «Основы энергетических потоков», — вздохнула с тоской Агата. — Скучнее только инструкция к микроволновке.

Которую, к слову, Лидия отказывается покупать: пища должна готовиться на живом огне.

— Зато полезнее. - возразил я, — В прошлый раз твоя «интуитивная магия» чуть дом не спалила.

Она вспыхнула:

— Это был эксперимент! С полынью! Я не знала, что фен нельзя…

Из-за шкафа проскрипело, с оттенком мстительного удовольствия:

— А окна кто открыл? Я. И дыма почти не было. И хоть бы кто спасибо сказал. А ты, Моррис, опять за своё — критикуешь, а сам в тот вечер на шкафу сидел и усы мыл, пока полдома дымилось.

— Я контролировал ситуацию, — отрезал я с достоинством. — Усы тут ни при чём, они всегда в идеальном состоянии, и это не обсуждается.

Шурш. Наш хранитель.

Сегодня, судя по интонации, в образе обиженного дедка — хотя дедок он такой же, как я болонка. Но объяснять, что такое эгрегор четырёхсот лет от роду, дольше, чем терпеть его характер.

Агата раздраженно сдула волосы, упавшие на лицо, и хмуро смотрела в окно.

— Знаешь, что самое паршивое? — сказала вдруг она, не мне даже, а стеклу. — Читаю эти умные книжки, пытаюсь разобраться, как всё устроено, а потом смотрю на бабушку и думаю: а вдруг она тоже не всё понимает? Просто делает вид, что всё понятно.

О. Прогресс.

— Наконец-то. А я думал, ты до тридцати будешь молиться на «древнюю мудрость предков».

— Ты циник.

— Я кот. Это одно и то же.

Она засмеялась — впервые за день по-настоящему. И тут же осеклась, и с опаской снова покосилась на дверь в подсобку.

День тянулся, как очередь в поликлинике. Я как раз дремал на прилавке, размышляя о тщете бытия, когда звякнул входной колокольчик.

Старый, бронзовый, с вязью по ободу — не магический, просто красивый. Звякнул знакомо и вопросительно: «Ну, кто там?»

Я приоткрыл один глаз, хотя и так знал, кто вошёл. Запах старого табака, сырой земли и ещё чего-то неуловимо-человеческого — так пахнут старики, которые много ходят пешком и не жалуются на погоду.

Савельич. Семён Савельевич, бывший военный фельдшер, а ныне просто пенсионер и завсегдатай. Он захаживает к Лидии каждые две недели, и всегда за одним и тем же: травами от поясницы, настойкой для сна и пакетиком сушёной мяты и мелиссы «для внучки, пусть хоть чай пьёт, а не эту химию».

— Доброго дня, Лидия Петровна, — прогудел Савельич от двери, притопывая ногами, чтобы стряхнуть несуществующую грязь. Привычка у него такая: даже летом, даже в сухую погоду — притопнет, посмотрит на ботинки, будто проверяет, не прилипло ли что.

— Здравствуйте, Семён Савельич, — отозвалась Лидия, выходя к прилавку. В ее руках была ступка, и она с силой растирала там что-то едко-зелёное; запах прошиб даже меня, а я, напоминаю, призрак.

Агата тем временем сползла с подоконника и спрятала книгу за спину. Я прыгнул на прилавок и уселся рядом с кассовым аппаратом. Отсюда было отлично видно всю лавку.

— Опять полынь? — поинтересовался Савельич, кивая на ступку.

— Нет, — Лидия наконец оторвалась от работы и смерила его взглядом. — Вы мазь-то мою использовали?

— Использовал, — Савельич с готовностью задрал полу плаща, демонстрируя поясницу, обмотанную старым шерстяным шарфом. — Третий день уже. Отпускает.

— Отпускает его, — фыркнул я с прилавка. — Конечно, отпускает. Лидия на эту мазь сил положила, а он — «использовал». Хотя бы «спасибо» сказал.

Савельич, как назло, именно это и сделал:

— Спасибо вам, Лидия Петровна. Руки у вас золотые.

Лидия хмыкнула и, кажется, даже чуть порозовела. Её редко благодарят, ничего при этом не выпрашивая.

— Чай будете? — спросила она, уже поворачиваясь к старому электрическому чайнику. Чай Лидия заваривала особый, не из лавки, а из собственных запасов: с мятой, зверобоем и каплей мёда.

— Если не помешаю, — просиял Савельич.

— Помешаете, — сообщил я в пространство, поудобнее устраиваясь на прилавке.

Пространство меня, как всегда, проигнорировало.

Пока закипал чайник, Савельич, кряхтя, устроился на стуле для посетителей, с протёртой до дыр обивкой, который Лидия всё грозилась выбросить, но так и не собралась. Стул этот помнил, кажется, ещё деда Воронова.

— Как город? — спросила Лидия, расставляя чашки. — Всё шумите?

— А когда мы не шумим? — Савельич принял чашку и с удовольствием вдохнул пар. — На прошлой неделе у храма опять цирк устроили. Молодые ведьмы из Ковена экспериментировали. Слышали? Хорошо хоть в соцсетях не транслировали.

— Нет, — покачала головой Лидия. — Но экспериментировать на улице ... плохая идея. Тем более рядом с храмом.

— Вот и я так думаю, — поддакнул Савельич. — Ваша-то как? — он кивнул на Агату, которая снова уселась на подоконник и листала учебник.

— Учится, — отрезала Лидия таким тоном, что любому стало бы ясно: расспросы о внучке она готова пресечь на корню.

Но Савельич старый друг, ему можно.

— Всё читаешь? — Савельич отставил кружку и посмотрел на Агату, — Молодец. Мой внук в твои годы только комиксы листал.

— Я не просто читаю, — Агата хмурится, но тут же смягчается, будто сама испугалась, что прозвучало слишком резко. — Пытаюсь понять логику.

— Какую логику?

— Почему одно работает, а другое нет. В травах, в заклинаниях… — она запнулась, поймав строгий взгляд Лидии.

— Потому что у всего есть закон, — сухо говорит бабушка. — Если ты его не знаешь, сиди и учи. А не экспериментируй.

— Это был один раз! — возмутилась Агата, но уже без огня.

— Один раз — это на один раз больше, чем нужно, — парирует Лидия, и Савельич прячет улыбку в усы.

— А вы на свой век поменьше оглядывайтесь, Лидия Петровна. Дети — как трава. Дайте корням силы — сами дорогу найдут.

Ага, Агате волю дай, она полгорода перекопает в поисках истины. Ещё и меня к этому делу припашет.

— Трава, — Лидия снова взялась за ступку. — Виктор тоже дорогу сам искал. И нашёл.

Агата коротко глянула на бабушку и уткнулась в книгу так, будто там вдруг стало интересно. Имя деда повисло в воздухе.

Я позвал подмогу:

— Эй, Шурш! Что молчишь? Обычно ты первый про семейные драмы рассказываешь.

Шурш, который до этого делал вид, что спит, тут же скрипнул откуда-то из-под пола:

— Вот не надо только меня в это впутывать. Я ему говорил: «Не лезь в это дело, с экспериментами своими.». Так нет же — «я маг, я всё рассчитал». Вот тебе и расчёт.

— Ты говорил ему это после того, как он забор сжёг, — напомнил я.

— Неважно. Главное я предупреждал.

Савельич поспешил сменить тему:

— А мята у вас есть? Внучка просила.

— Есть, — Лидия поднялась, радуясь возможности отвлечься. — Сейчас соберу.

Пока она шуршала пакетами, Савельич допил чай и осмотрелся.

— А кот-то ваш… он всё тут? Ну, в смысле, призрак ведь? — спросил он с любопытством, но без страха, как человек, который в жизни видал всякое и уже не удивляется.

Я мысленно закатил глаза. «Кот-то ваш» звучало так, будто я часть интерьера.

Лидия обернулась и посмотрела на меня.

— Сидит, — сказала она.

— А куда я денусь-то…

Савельич, разумеется, меня не услышал. Но когда он вставал и забирал свой пакет с мятой, то неожиданно протянул руку. Я дёрнулся, но поздно.

Его пальцы прошли сквозь меня, как сквозь туман.

— И правда, призрак, — сказал он без страха. — А всё равно кажется, что тёплый.

Я фыркнул и отвернулся. Люди. Вечно они придумывают то, чего нет.

Когда за ним закрылась дверь и колокольчик звякнул на прощание, Лидия вернулась к столу и, глядя на пустую чашку Савельича, задумчиво сказала:

— Хороший человек. Жаль, что один.

— А ты? — спросил я взглядом и с удовольствием потянулся.

Но Лидия только покачала головой, взяла ступку и снова принялась растирать травы. Движения у неё точные, экономные, будто она не просто толкла сухие листья, а раскладывала по полочкам собственные мысли.

Я переместился на подоконник, подставляя бок вечернему солнцу, которое пробивалось сквозь осеннюю листву уличного парка и рисовало на полу жёлтые квадраты.

Вечером мы идём домой. Вернее, они идут, а я просто жду их на кухне — мне не нужно открывать двери.

Дом Вороновых двухэтажный, серо-голубой, с зелёными ставнями и кованым навесом над крыльцом. На ночь ставни закрывают, и в резных прорезях загорается синий свет — охранные контуры.

Лавка примыкает к дому, но вход у неё отдельный, так что им нужно пройтись до крыльца, минуя узкий проход, где по утрам всегда лежит длинная тень от навеса.

На кухне тепло. Татьяна уже дома, возится у плиты.

Пахнет печёным и мятным чаем.

Агата садится за стол, и мать ставит перед ней тарелку, не спрашивая, голодна ли. Это у них такой ритуал.

— Как книга? — спрашивает Агата, и её рука тянется к сахарнице, чтобы добавить в чай две ложки, хотя бабушка всегда говорит, что одну достаточно. — Та, что привезли из области.

— Сказки семнадцатого века, — Татьяна помешивает что-то в кастрюле, и ложка тихо стучит о край. — Так забавно читать… Герои там всегда знают, кто враг, а кто друг. Прямо как по этикеткам: на одном написано «злодей», на другом — «герой», и ни тебе двусмысленности, ни тебе подвоха.