Наследник 5

Глава 5

Через несколько минут я уже спускался в темницу, и каждый шаг отдавался гулким эхом под низкими сводами. Здесь, в каменных мешках подклета, время текло иначе.

Ключник, семенящий впереди с факелом, дрожащими руками отпер тяжёлую дверь.

– Оставь свет и уйди, – бросил я ему, и покосился на сторожей, которые тут же встали возле двери.

Когда дверь со скрежетом захлопнулась, я остался один на один с узником.

Князь Федор Иванович Мстиславский сидел на узкой лавке, прислонившись спиной к сырой стене. За эти дни он страшно изменился. Некогда дородный, величественный глава Думы словно усох. Лицо его, осунулось, кожа обвисла, а дорогие одежды сменила грязная, рваная рубаха, сквозь прорехи которой виднелось худое, старческое тело.

Он медленно повернул голову на свет факела. В его взгляде не было страха – лишь безмерная усталость.

– Пришел… – прохрипел он, и голос его был похож на шорох сухих листьев. – На плаху поведешь?

Я молча подошел и сел на единственный в камере чурбак.

– Мог бы и казнить, – спокойно ответил я, глядя ему в глаза. – И право имею. Ты был на с изменниками, Федор Иванович. Ты поднял меч на помазанника.

– Был, – он выдержал мой взгляд. – И не отрекаюсь. Не за Шуйского я стоял. Видел я, куда этот Русь ведет. И ты видел, Андрей Владимирович. Не лги мне. Ты ведь не глупец.

– Я многое вижу, – кивнул я. – Потому и пришел к тебе.

Мстиславский криво усмехнулся.

– Утешил. Так чего тебе надо? Жизнь мою? Бери. Она нынче недорого стоит.

– Мне не жизнь твоя нужна, князь. Мне нужно твое серебро.

В тусклых глазах Мстиславского мелькнуло удивление, сменившееся презрением.

– Серебро? – он хрипло рассмеялся, и этот смех перешел в кашель. – Так забирай. Подворье мое стоит, амбары полны… Или твои псы уже все растащили?

– Подворье стоит, – улыбнулся я. – И добро поди на месте, но я не спрашивал. Мне до того дела нет. Но это пыль, Федор Иванович. Крохи.

Я подался вперед, нависая над ним.

– Мне нужно всё. До последней полушки.

– Ишь чего захотел, – прошептал он, и в его голосе прорезалась сталь. – Все родовое… А с чего бы мне тебе его отдавать? Убьешь – так я и так старик. А род мой…

– А род твой пресечется, – жестко перебил я, нанося удар в самое больное место. – Если ты умрешь как изменник, я сотру имя Мстиславских. Имения уйдут в казну, дальнюю родню постригу или сошлю в Сибирь, где они сгинут без следа. И не останется от твоего рода ничего, кроме строчки в разрядных книгах: «Казнены за воровство».

Мстиславский вздрогнул. Он смотрел на меня, и я видел, как в нем борются гордость, жадность и страх за наследие.

– Но есть другой путь, – я сменил тон на деловой. – Ты отдаешь мне всю казну. Добровольно. Пишешь грамоты, указываешь места. Взамен – я дарую тебе жизнь. И сохраняю честь рода.

– Жизнь… – он с тоской посмотрел на грязную стену. – В этой яме?

– Нет. Ссылка. Но почетная. Поедешь в вотчину. Будешь жить в тепле, сытости, грехи замаливать. И не просто небо коптить, а делом государевым заниматься.

– Делом? – он недоверчиво прищурился.

– Леса расчистишь под пастбища. Коней разводить будешь для войска. Будешь при деле, а там и оженишься да детишек может заведешь в дали от суеты Московской.

Мстиславский молчал долго. Он взвешивал. Жизнь в унижении, но с сохранением рода? Или смерть и забвение?

– Коней, говоришь… – наконец пробормотал он. – Любил я это дело…

Он поднял на меня тяжелый взгляд.

– А слово? Слово дашь, что не обманешь? Что род не тронешь?

– Даю слово. Род Мстиславских останется.

– Будь по-твоему, – выдохнул он, и плечи его опустились. – Забирай. Все отпишу. Видно, Господь так судил – платить за гордыню золотом. Устал я.

– Вот и славно, – я не показал радости, сохраняя бесстрастное лицо. – Дьяка пришлю с бумагой.

Я встал, собираясь уходить, но задержался. Был еще один вопрос, который я должен был задать.

– Скажи мне, Федор Иванович… – я посмотрел на него сверху вниз. – Я был у инокини Марфы, тетки моей, Марии Старицкой.

Мстиславский вздрогнул, услышав это имя. Его лицо окаменело.

– Она просила твоей смерти, князь. Требовала мести. Скажи мне, чем ты ей так не угодил? Что между вами было, что она спустя столько лет жаждет твоей крови пуще, чем Годуновых?

Мстиславский молчал. Он отвел глаза, пряча их, и уставился в гнилую солому на полу. Его губы сжались в тонкую линию.

– Ответь мне, – надавил я.

Старик лишь горько, тяжело вздохнул. В этом вздохе было столько невысказанного, столько старой, застарелой грязи и боли, что мне стало не по себе.

– Быльем поросло, Андрей Владимирович… – наконец выдавил он, не поднимая глаз. – Много воды утекло. Не вороши.

– Не ворошить? – холодно переспросил я. – Она меня просила.

Он снова промолчал, упрямо глядя в пол. Я понял: правды он не скажет. Слишком глубоко она зарыта, слишком она личная и, видимо, постыдная.

– Ладно, – я шагнул к двери. – Не хочешь говорить мне – скажешь ей.

Мстиславский вскинул голову, в глазах мелькнул ужас.

– Как отпущу тебя – поедешь к ней. Лично. В ноги упадешь. И будешь молить о прощении, пока она не простит. В рубище и на коленях, если надо. Понял?

Он сглотнул, кадык дернулся на дряблой шее.

– Понял. Поеду. Виноват я… – прошептал он еле слышно.

– И последнее, – я взялся за холодную скобу двери. – Как Шуйский прошел? Охрана должна была быть, кто отпустил.

Старик помолчал, но теперь, когда сделка была заключена, скрывать ему было нечего.

– Ключник Сенька, из бывших годуновских, – коротко бросил он. – Шуйский ему посулил горы золотые, да и мы нажали… Стражу своим вином опоил, да и охрану убедил, что царь их отпускает.

– Сенька… – я кивнул. – Найдем.

Я вышел из темницы и тут же приказал, ключнику по заботиться о князе: питание, баня, ожежда.

Вернувшись в кабинет, я первым делом велел позвать Матвея Григорьевича Волынского.

Он явился незамедлительно – подтянутый, собранный, готовый к любому повороту, как и подобает воеводе.

– Матвей Григорьевич, – начал я, не тратя времени на долгие предисловия. – На завтра готовь общий сбор. В Стрелецкой слободе.

– Смотр учинить, княже? – уточнил он.

– Раздача наград, – отрезал я. – Собери всех, кто со мной в Нижний ходил. Все полки, сотни, чтобы ни одной живой души не забыли. И особо накажи, – я поднял палец, акцентируя внимание, – чтобы вдов и сирот погибших привели. Всех до единой. О жильцах Власьев позаботиться, – протянул я с сомнением.

Волынский коротко кивнул, принимая приказ, и, развернувшись, поспешил исполнять.

– Ян! – крикнул я.

Бучинский появился в дверях мгновенно, словно и не уходил далеко, а караулил за порогом. В руках он уже держал свежие перья. Вид у него был сосредоточенный и немного уставший.

– Садись, – я кивнул на место, напротив. – Продолжим.

Мы погрузились в работу. Челобитные шли бесконечным потоком, и каждая бумага была чьей-то маленькой трагедией или большой жадностью. Помещик из-под Тулы жаловался на беглых крестьян, требуя увеличить срок сыска. Вдова купеческая просила защиты от приказных, что вымогали взятку за торговое место. Стрелецкий сотник бил челом о выдаче нового сукна, ибо старое «поизносилось в походах и срамно глядеть». Я читал, рубил фразы, принимал решения – где-то миловал, где-то отказывал, а где-то откладывал до лучших времен. Ян только успевал скрипеть пером, аккуратно выводя мои указы и посыпая чернила песком. Рутина власти затягивала, не давая лишнего времени.

Закончили лишь по темноте, а там перекусить и на боковую.

Утро обрушилось на Москву тяжелым, гулким перезвоном колоколов.

Я стоял в Успенском соборе на заутрене. Мерцали свечи, отражаясь в золотых окладах, тягуче пахло ладаном, а я механически крестился, клал поклоны, когда того требовал чин.

Обернувшись мой взгляд мой зацепился за Нагих. Стояли неподалеку, важно выпятив грудь, раздуваясь от собственной значимости. «Царская родня».

Не смотря на порку, что я им устроил, вновь начали наглеть и пытаться играть в игры, которые не понимали.

«Надо их на место ставить, – холодно подумал я.

Мысли потекли дальше, перескакивая с одной проблемы на другую.

Мне нужна оппозиция.

Эта мысль, дикая для человека семнадцатого века, для меня была очевидной. Нельзя держать всех в кулаке вечно – пальцы разожмутся. Всегда будут недовольные. И лучше, если эти недовольные будут собираться вокруг человека, которого я контролирую. Вокруг «ручного» лидера, который будет громко кричать, выпускать пар, но никогда не укусит всерьез. Чтобы я видел всех врагов в лицо, а не ловил шепотки по темным углам.

Князь Иван Михайлович Воротынский?

Нет. Слишком прям. Честный вояка, солдат до мозга костей. Он рубит сплеча. Если он будет недоволен – он не интригу заплетет, а в лицо правду-матку врежет. С таким в политические шахматы не сыграешь, он доской по голове ударит.

Михаил Васильевич Скопин-Шуйский?

После того, что натворили его дядья, после измены рода Шуйских.

Нет. Слишком он был запятнан родством с предателями. За ним не пойдут, да и сам он от такой чести в обморок упадет.

Я перебрал в уме еще десяток имен.

Никого.

Пустота. Нет человека, на которого можно было бы положиться.

«Значит, придется пока держать всё самому, – с горечью подытожил я, когда служба подходила к концу. – Самому быть и властью, и законом, и тем, кого боятся, и тем, на кого надеются. Тяжелая шапка, но другой нет».

Дьякон провозгласил многолетие, и я, перекрестившись в последний раз, повернулся к выходу. Утро только начиналось, а тяжелые мысли уже давили на плечи.

В этом водовороте проблем я чувствовал себя капитаном корабля, который одновременно горит, тонет и подвергается абордажу.

Я махнул рукой своим людям, чтобы подвели Черныша. Хотелось скорее в седло и прочь отсюда.

– Княже, Андрей Владимирович! – окликнул меня хрипловатый, но твердый голос.

Я обернулся.

У коновязи, прислонившись здоровым плечом к деревянному столбу, стоял Петр Федорович Басманов.

Я мысленно чертыхнулся.

«Твою ж… Забыл. Совсем забыл про него».

Выглядел Басманов неважно: лицо серое, под глазами круги, рука на перевязи. Видно было, что каждый шаг дается ему с трудом, раны еще не затянулись. Но стоял он прямо, и взгляд у него был не просительный, а прямой и жесткий.

Я подошел к нему.

– Петр Федорович? Ты чего вскочил?

– Отлежался уже, – скривился он, пытаясь поправить перевязь. – Негоже бока пролеживать. Да и судьбу свою знать хочу.

Он посмотрел на меня в упор.

– Дозволь слово молвить, князь. Не гони. Знаю, многие сейчас на меня косятся, шепчутся за спиной. Но я воевода и дело свое знаю туго. Я еще пригожусь.

Я смотрел на него и взвешивал. Талантлив? Безусловно. Харизма бешеная, стрельцы его любят. Но был и червячок сомнения…

– Знаю, что пригодишься, – медленно сказал я. – Только вот дума одна меня гложет, Петр. И пока я ответа не получу, веры тебе не будет.

Басманов напрягся, но взгляда не отвел.

– Спрашивай.

– Ты ведь Годуновым крест целовал. Был любимцем царя Бориса. А ты взял и под Кромами на сторону Дмитрия переметнулся, ворота открыл. Почему?

Я подошел вплотную, понизив голос.

– Продался? Или испугался?

Басманов вспыхнул. Здоровой рукой он так сжал край кафтана, что побелели пальцы. В глазах полыхнула застарелая, злая обида.

– Не продался я, князь! И не испугался! – выдохнул он. – Обида меня жгла!

– Какая обида? – всмотрелся я в его лицо.

– А такая! – его голос задрожал от ярости. – Я кровь лил, полки в кулаке держал, победы добывал! А кого они приблизили? Кого над нами, поставили? Вельяминовых! Худородных выскочек!

Он сплюнул на землю, не сдержавшись.

– А почему? За какие заслуги? Да потому только, что он на дочке женился Годуновых! В родстве дело, а не в службе! Меня, Басманова, под лавку загнали ради родни своей гнилой! Местничество мое попрали, честь рода в грязь втоптали. Не мог я стерпеть, чтобы мною, эти ничтожества помыкали. Вот и пошел против! За честь пошел!

Он замолчал, тяжело дыша.

Я кивнул. Это было честно. И это было понятно. Тут честь рода и место за столом были важнее жизни. Он предал не ради денег, а ради уязвленного самолюбия.

– Понимаю, – сказал я ровно. – Обида – советчик злой, но сильный.

– Так что, князь? – он с надеждой глянул на меня. – Нужен я тебе?

– Нужен, – решил я. Разбрасываться такими кадрами сейчас было глупо. – Выздоравливай, а я подумаю где тебе место найти.

Басманов просветлел лицом и попытался поклониться, но поморщился от боли.

– Благодарствую, князь! Не пожалеешь!

Я вскочил в седло, кивнул ему на прощание и тронул коня.

«Не пожалею, – думал я, выезжая из Кремля. – Но помнить буду: предал раз из-за обиды – предаст и снова, если решит, что его обделили. Держать на коротком поводке. И спиной никогда не поворачиваться».

Солнце еще только набирало силу, разгоняя утреннюю прохладу, когда мы выехали из Кремля.

Матвей Волынский, ехал чуть впереди нашей процессии, показывая дорогу. Мы переправились через Москву-реку и углубились в Замоскворечье, в Наливки – сердце стрелецких поселений.

Наша процессия выглядела внушительно, но деловито: я на Черныше, за мной – помятый бессонной ночью, но собранный Власьев, охрана и, главное, три подводы, тяжело груженные сундуками. Колеса скрипели, и этот скрип был лучшей музыкой для ушей собравшихся.

А народу собралось – море. Волынский постарался на славу. Вся площадь перед съезжей избой была забита людьми. Стрельцы стояли строем, по сотням, в цветных кафтанах. Бердыши начищены так, что глаза резало от блеска.

Но праздника не чувствовалось.

Над площадью висела тяжелая, напряженная тишина. Тысячи глаз смотрели на меня исподлобья, с недоверием. Они ждали подвоха. Ждали, что сейчас выйдет дьяк и начнет читать грамоту о том, что «казна пуста, но вы держитесь», или что заплатят «потом».

Я спешился в центре круга. Власьев, суетясь, тут же приказал открыть сундуки. Откинутые крышки ударились о бока, и на солнце тускло блеснули ряды плотно набитых кожаных и холщовых кошелей, которые дьяки фасовали всю ночь.

По толпе прошел вздох.

Я вышел вперед, оглядывая эти суровые, бородатые лица. Говорить долго я не собирался.

– Православные! – мой голос разнесся над площадью, разрезая тишину. – Я много болтать не умею. Мы многое прошли, остановили вора, разбили воровских казаков. И те кто это сделал достойны награды.

Я кивнул Власьеву.

Дьяки и подьячие, начали выкрикивать имена, и к нам тут же поспешили люди.

Но я не остался стоять истуканом. Я взял несколько увесистых мешочков и сам пошел вдоль первого ряда.

– Держи, – я вложил кошель в широкую ладонь знакомого мне сотника по походу. – Честно заработано.

– Держи, брат, – протянул другому.

Стрельцы принимали деньги, взвешивали их на руке, слышали звон, и лед в их глазах таял.

Но главное было впереди.

Чуть в стороне, особняком, стояла группа женщин в черных платках и темных летниках. Вдовы и матери тех, кто не вернулся из похода. Рядом жались испуганные дети.

Я направился к ним. Гул за спиной стих. Стрельцы расступались, пропуская меня, и в этой тишине было больше уважения, чем в любом крике.

Я подошел к первой женщине – молодой еще бабе, с красными от слез глазами. Взял из рук подбежавшего дьяка особый, тяжелый кошель – там было пять рублей. Огромные деньги, цена новой избы или коровы с приплодом.

– Как звали мужа? – тихо спросил я.

– Иваном… – всхлипнула она.

– Добрый был воин, – я вложил деньги в ее дрожащие руки и накрыл их своей ладонью. – Не вернешь мужа серебром, знаю. Ничем не вернешь. Но знай, мать: князь помнит и земля православная помнит. И нужды вы знать не будете.

Я переходил от одной к другой. Вручал деньги, находил для каждой слово утешения, гладил по головам вихрастых мальчишек. Ком стоял в горле, когда я смотрел на них.

– Спаси тебя Христос, кормилец… – заголосила какая-то старуха, падая мне в ноги. – Отец родной… не бросил сиротинушек…

Женщины плакали, крестили меня.

Я обернулся к строю. Суровые мужики, сжимавшие бердыши, смотрели на это, и я видел, как меняются их лица.

– Слава князю Андрею! – гаркнул кто-то из задних рядов.

– Слава! – подхватила сотня.

– Любо!!! – заревела площадь.

И тут, в самый разгар этого единения, ко мне, расталкивая толпу и едва не сбив с ног зазевавшегося стрельца, пробился Елисей.

Вид у него был безумный: шапка съехала на затылок, кафтан расстегнут, лицо красное. Конь его, брошенный у края круга, стоял понуро, бока ходили ходуном, а пена капала с удил на землю – загнал он его знатно.

– Княже! – выдохнул он. – Немцы, наемники эти, опять в городе бузят!

– Ты откуда? – резко спросил я, наклоняясь к нему.

– С торга я, от Савки, – затараторил Елисей, сглатывая слюну. – Народ с Ильинки побежал, крик, шум! Купцы сказывают – наемники, пьяные в дым, двери в лавках ломают! Сукна тащат, бочки выкатывают! Кричат, дескать, царь Дмитрий им задолжал, так они теперь сами свое возьмут!

Он перевел дух, дико вращая глазами.

– Я сразу в Кремль помчался, думал, ты там, хотел упредить! Влетел на двор, а дьяки на крыльце руками машут – уехал, мол, князь в слободу, к стрельцам. Я коня развернул – и сюда, во весь опор!

Я выпрямился чувствуя, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость. Оглядел площадь.

Тысячи вооруженных русских воинов. Лучшего момента не придумать. Судьба сама вложила мне меч в руки.

– Эге-гей, православные! Да что же это творится?! Мы тут землю свою бережем, кровь проливаем, а иноземцы наш город грабят?! Лавки наши рушат, жен пугают?!

Толпа глухо зарычала. Бердыши взметнулись вверх, сверкая на солнце лесом стали.

– А ну, айда за мной! – ревел я, запрыгивая в седло Черныша. – Поучим их уму-разуму! Объясним, кто в доме хозяин!

– Любо!!! – рявкнула тысячеголовая толпа, и от этого крика, казалось, дрогнула земля.

– Бей немцев!

Глава 6

Мы неслись по улицам Замоскворечья, и земля гудела под тысячами сапог.

Впереди, я на Черныше, а справа, стремя в стремя, держался дядя Олег. Лицо его было мрачнее тучи. Он то и дело оглядывался на ревущую лавину стрельцов за нашими спинами и недовольно качал головой.

– Не нравится мне это, Андрей! – прокричал он, стараясь перекрыть гул толпы. – Это не войско, это стадо бешеное! Спустили псов с привязи, как бы они нас самих не покусали!

– Не покусают, пока я их веду! – бросил я в ответ, хотя у самого кошки скребли на душе. Управлять этой стихией было все равно, что скакать верхом на лавине.

Слева и чуть позади плотным кольцом держались мои верные сторожа, среди них и Елисей на взмыленном коне, который с опаской поглядывал на стрельцов.

Мы с грохотом пронеслись по деревянному настилу моста, пугая редких прохожих, и ворвались в город.

Ильинка встретила нас хаосом.

Улица, обычно чинная и богатая, сейчас напоминала разворошенный муравейник. Пахло пролитым вином, дегтем и свежей кровью. Три дюжины наемников, обезумевших от пьянства и безнаказанности, превратили торговый ряд в руины. Они выбивали двери лавок, выкатывали бочки прямо в грязь, рубили топорами ставни, гогоча на своем лающем наречии.

Десяток стрельцов – караульных, что попробовали остановить это, были уже сбиты с ног и жались к стене церкви, из последних сил отмахиваясь от наседающих.

– Вот они, супостаты! – гаркнул кто-то сзади.

– Взять их! – заорал я, выхватывая саблю. – Не убивать! Живьем вязать!

Я пустил Черныша в галоп, врезаясь в эту кучу малу. За моей спиной, с ревом «Бей немцев!», хлынула стрелецкая лавина.

Наемники обернулись на шум, но было поздно. Красная волна кафтанов накрыла их с головой. Это была не битва – это был каток.

Кто-то из немцев, самый отчаянный, попытался ткнуть меня шпагой, метя Чернышу в грудь. Дядя Олег, оказавшийся рядом в мгновение ока, даже не замахиваясь, с хрустом опустил ему на голову рукоять сабли.

– Лежать, падаль! – рявкнул дядя.

Наемник мешком осел в грязь, прямо под копыта.

Стрельцы, подогретые серебром и яростью, не церемонились. Они били древками бердышей, сбивали с ног, крутили руки так, что трещали суставы. По улице катались клубки тел. Визг, мат, звон.

Через минуту все было кончено, и на лицах не которых стрельцов была прям обида и можно было прочитать крупными буквами: и это все?

Немцы мычали, сплевывали выбитые зубы, но были живы – стрельцы знали свое дело туго.

Но я видел то, чего боялся Олег. Глаза моих воинов горели нехорошим, мутным огнем. Запах разгромленных винных бочек и вид распахнутых богатых лавок пьянил их похлеще медовухи. Толпа, смяв врага, по инерции качнулась дальше – к воротам, ведущим из Китай-города, туда, где за стенами лежали богатые слободы.

– Айда в Кукуй! – гаркнул рябой стрелец с окровавленным лицом, потрясая бердышом. – Там их гнездо! Выжжем осинник!

– Громи немцев! – подхватили задние ряды, которые даже не успели поучаствовать в драке и жаждали своей доли веселья.

Строй сломался. Люди потянулись к разбитым лавкам, кто-то уже тащил рулон сукна, валявшийся в грязи.

– Андрей! – крикнул Олег, перекрывая шум. – Упустим!

Это был тот самый страшный миг, когда государево войско превращается в банду мародеров.

– Стоять!!! – рявкнул я так, что в горле засаднило.

Я рванул поводья, заставляя Черныша встать на дыбы, и бросил его поперек улицы, преграждая путь этой живой реке. Конь захрапел, роняя пену, его копыта ударили в мостовую перед самым носом передних.

Рядом тут же, плечом к плечу, встали дядя Олег, Игнат и Викша, обнажая сабли. Мы перекрыли улицу живой стеной стали и коней.