Наследник 5

Дмитрий Шимохин

Наследник 5

Глава 1

Я молчал, глядя город.

«Победа? – пронеслась в голове злая мысль. – Какой же я дурак».

Это был не триумф. Это был лишь первый акт. Восемь змеиных голов, и каждая норовила укусить. Казна почти пуста, стрельцы ропщут. Наемники бузят и грабят лавки. Поляки грозят войной. Голландец требует серебра за оружие, которое мне жизненно необходимо. А тут еще Бельский с Нагими плетут интриги, нашептывая, что я самозванец, Романовы тайно сговариваются с Игнатием, а по Москве ползет слух, что я велел удавить Шуйского в темнице.

И вишенка на этом смрадном пироге – «воскресший» Дмитрий.

Я охреневал от масштаба свалившихся проблем. Этот список – он ведь наверняка неполный. Завтра всплывет что-то еще. И еще. И так до тех пор, пока я не сломаюсь или не перегрызу им всем глотки.

Надо было начинать. Прямо сейчас. Но с чего? С денег? С армии? Со слухов? Паника – плохой советчик. Я перевел дух. Начинать надо с того, что громче всех лает. С того, что показывает твою слабость прямо сейчас.

Я посмотрел на Власьева, который ерзал на лавке, явно нервничая больше других.

– Афанасий Иванович. Посол Гонсевский требует освобождения Мнишеков и остальных?

– Требует, княже, – устало подтвердил дьяк. – Опять поди будет у ворот… Войной грозится…

– Войной, – я холодно усмехнулся. Вот и первая голова. – Передай послу, Афанасий Иванович, вот что. – Я сделал паузу, и все в кабинете подались вперед. – Передай: если пан посол так спешит к своему королю с жалобами, я дам ему лучшего коня из моей конюшни, бумагу и перо. И пусть едет из Москвы с богом хоть сейчас. И обратно мы его не ждем.

В кабинете повисла звенящая тишина. Народ остолбенел от такой дерзости. Даже дядя Олег удивленно крякнул. Выгнать посла Речи Посполитой – это был шаг, граничащий с объявлением войны.

– А до тех пор, – закончил я, – пока он здесь, пусть сидит тихо. Ибо Мацей и прочие его соотечественники сидят в подклете по обвинениям в покушении на царского родича, и сыск по их делу только начинается.

Власьев с каким-то странным облегчением на лице, кивнул.

Я обвел взглядом остальных. Они поняли. Я показал, кто в доме хозяин. Проблема по крайней мере, на время, была решена. Теперь можно было браться за главную – за деньги.

– А теперь к главному, – я потер переносицу, сгоняя остатки хмеля и усталости. – Деньги.

При этом слове все в кабинете подобрались.

– Афанасий Иванович, – обратился я вновь к дьяку, который остался стоять у стола, – что у нас в казне?

Он поспешно развернул счетную роспись, и я заметил, как дрожат его пальцы.

– Плохо, княже, – начал он тихо, почти шепотом. – Дела наши неважные. Казна, что мы приняли, составляла сорок тысяч рублей. Из них десять тысяч ушло на поминки государя Дмитрия, да пять тысяч на похороны. Еще тысячи две – на порох и провизию для твоего похода. Итого расход – семнадцать тысяч.

Я кивнул, следя за его пальцем, ползущим по столбцам. «Значит, осталось двадцать три тысячи. Уже что-то».

– А с тем что у Головина и Шуйских забрали? – спросил я.

Власьев тяжело вздохнул.

– Серебром взяли мало, княже. У Головина да Шуйских по подворьям сыскали… Пять у Головина, восемь у Шуйских, да три прочих. Остальное – рухлядью: шубы, утварь, посуда… Это еще продавать надо. Отряд, что в Коломну к родичу Головина послан, за остальным, еще не вернулся.

Я быстро прикинул в уме. Двадцать три тысячи оставалось. Шестнадцать тысяч нашли.

– Значит, в казне сейчас… – мрачно подытожил я, и мой голос упал, – …тридцать девять тысяч рублей.

Я медленно обвел взглядом понурые лица.

– На все государство. Это не казна, это слезы.

В палате повисла гнетущая тишина. Тридцать девять тысяч – капля в море.

– Княже, – осторожно подал голос князь Одоевский, пытаясь найти выход. – А как же украшения царицы Марины? Покойный государь на них извел, по слухам, тысяч сто! Продать их – и казна полна!

Я качнул головой, отгоняя эту мысль.

– Продать? – горько усмехнулся я. – А кто купит? Сейчас? За такие деньги? Ляхи? Им не до того. Купцы наши? У них столько нет. Нет, это долгие деньги. А мне нужны быстрые.

Я повернулся к Елисею.

– Елисей! Всю рухлядь, что у изменников взяли, – шубы, посуду, – все на торг. Пусть Савка Кожица этим займется, все равно без дела тут сидит. Пусть продает. Хоть какие-то деньги, а ты приглядишь.

Елисей кивнул. Все снова понурили головы. Этого было явно недостаточно, чтобы решить проблему. Мы уперлись в стену.

И в этот момент тишину нарушил спокойный, ровный голос Михаила Скопина-Шуйского.

– Андрей Володимирович, – он выступил вперед, и все взгляды, удивленные и настороженные, устремились на него. Он был бледен, но держался твердо. – Коли речь зашла о деньгах… Я знаю, где дядья мои хранили не рухлядь, а основную казну.

Я вперился в него взглядом. Бояре подались вперед, не веря своим ушам.

– Не в Москве, – продолжил Скопин, глядя мне прямо в глаза. – В Шуе. В вотчинных землях. В погребе. Еще со времен деда моего, там хранят. Наверняка там все.

До этого мрачный я не смог сдержать улыбки. Она, должно быть, выглядела злой и хищной. Я медленно подошел к Скопину, игнорируя ошарашенные лица остальных, и тяжело положил ему руку на плечо.

– Михаил Васильевич… ты только что спас нас всех, а может и землю нашу. Дядя Поздей! – повернулся я к родичу.

– Да Андрей Володимирович, – сразу он откликнулся.

– Набирай сотню жильцов Московских! – Я снова посмотрел на Скопина. – Ты, Михаил Васильевич, едете в Шую. Вытрясти все. До последней полушки! То что принадлежит им.

В кабинете сразу стало будто бы свободнее. Появилась надежда.

«Хорошо», – подумал я, переводя дух. «Главная проблема – с казной – решается. По крайней мере, есть надежда. Теперь можно заткнуть остальные дыры тем, что имеем. И…» – я потер лоб. «…нужно послать сигнал. Громкий. Наглядный».

«Они шепчутся, что Дмитрий жив? Что я узурпатор? Прекрасно. Я не могу заткнуть каждый рот в Москве. Но я могу дать им зрелище, которое заставит их замолчать. Вор Петрушка… он не просто пленник. Он – мой главный козырь. Его казнь будет не просто наказанием. Это будет урок. Урок для всей Москвы, что бывает с теми, кто крадет чужое имя! Могила Дмитрия в Архангельском соборе – это одно. А виселица для Петра на Лобном месте – это другое».

Я повернулся к Воротынскому. Взгляд мой, должно быть, стал ледяным.

– Иван Михайлович!

Старый боярин выпрямился, ожидая приказа.

– Хватит вору Петрушке небо коптить и казну нашу жрать. На Лобном месте сколотить высокую виселицу. Чтобы видно было с другого конца площади. А завтра по утру повесить при всем честном народе.

Я обвел взглядом всех присутствующих, чтобы они поняли – это не обсуждается.

– И пусть дьяки кричат во весь голос, за что его вешают. За самозванство. За воровство имени. За кровь, что он пролил. Пусть Москва видит, каков конец каждого, кто посягнет на трон и на порядок.

На суровом лице Воротынского мелькнуло одобрение. Он сурово кивнул. Этот приказ был ему по душе.

– И второе, – я повернулся к Власьеву. – Чтобы унять слухи о пустой казне. Всем стрельцам, что со мной в походе были, – по рублю на брата. Всадникам – по полтора. Семьям погибших – по пять рублей.

Власьев ахнул. Его лицо, только что порозовевшее от надежды на шуйские деньги, снова стало белым.

– Княже! Да мы ж казну… мы ее опустошим до дна! Мы не дотянем…

– Выполнять! – отрезал я. – Войско должно знать, что служба – это не только кровь проливать, а еще почет и богатство. Что о семьях погибших за веру мы позаботимся и не бросим. А казна, Афанасий Иванович, скоро пополнится.

Я посмотрел на Скопина-Шуйского.

– Михаил Васильевич. Перед отъездом. Казаков определить пока на постой в Рогожской слободе. Елисей и Василий Бутурлин за ними присмотрят, пока ты в Шую ездишь. А как вернешься – займешься ими. Сделаем из них полк.

Скопин, получивший второе ответственное поручение за утро, поклонился низко, его глаза блестели.

Я повернулся к Власьеву, который все еще стоял у стола.

– Афанасий Иванович, мы тут о деньгах да о ратях… А что Собор? Срок близится. Народ-то на Земский сбор съезжается?

Дьяк тут же подобрался, его деловитость вернулась.

– Съезжаются, княже. Слава Богу, съезжаются. Из Рязани прибыли выборные, из Твери. Новгородцы здесь, Смоляне… Нижегородцы твои, опять же, прибыли с тобой. Делегаты от духовенства, от служилого люда… Многие уже в Москве, ждут.

Я удовлетворенно кивнул, но Власьев тут же нахмурился, добавив ложку дегтя:

– Только до даты Собора, что мы назначили на конец июля, осталось чуть меньше четырех седмиц. А многие еще в пути. Да и те, что здесь, княже… – он понизил голос, – …робеют. Не знают, куда приткнуться. Вот они и жмутся по подворьям, боятся нос высунуть.

Я резко выпрямился.

– Это непорядок.

Мой голос прозвучал тише, чем я ожидал, но от этой тишины бояре – Воротынский, Одоевский, Хованский – напряглись.

– Это – наши гости. Важнейшие люди земли Русской. И они должны чувствовать себя здесь хозяевами, а не сиротами, загнанными в угол.

Я посмотрел на Волынского, как на главу Стрелецкого приказа, и на Власьева, как на главу приказов гражданских.

– Значит так. Первое: всем, кто уже прибыл – немедленно выделить постой с удобством. Не по избам тесным да промерзлым, а на подворьях что поприличнее. Тех же Шуйских, Головиных – палаты у них теперь пустуют. Расселить! Второе: еду и питье поставлять им с государевой кухни. Достойную еду! Хлеб белый, мясо, меды. Чтобы не по кабакам харчились.

Я сделал паузу и обвел бояр тяжелым взглядом.

– И передать особо, что об этом князь Андрей Старицкий позаботился.

Я видел, как переглянулись Одоевский и Хованский. Они-то мой ход поняли. Это была не просто забота. Это была прямая, неприкрытая покупка лояльности. Пока одни бояре будут плести интриги и пускать слухи, я буду кормить и греть тех, кто будет решать мою судьбу.

– И третье, – закончил я, снова обращаясь к Власьеву. – Мне нужны списки. Кто и из каких городов прибыл. А кто еще нет. Я должен знать, вся ли земля будет на Соборе представлена.

На мои слова Власьев переглянулся с Воротынским и отвесил поклон. Я же махнул рукой показывая, что народ может расходиться.

«Ну вот. Кажется, дыры залатал», – я потер уставшие глаза. «Казнь вора и жалованье войску успокоят город. По крайней мере, на время. Деньги на пополнение казны – в пути. Наемники подождут… А вот слухи… о живом Дмитрие… и о Бельском… Этих просто словами заткнешь. Тут дело посерьезнее будет».

Дверь за последним боярином – кажется, это был Волынский – закрылась. В кабинете, пропитанном запахом воска и ночной тревоги, остались только самые близкие.

Я потер виски. В кабинете стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечи. Дед Прохор мрачно сидел на лавке, дядя Олег стоял у окна, глядя в темноту. Дядя Поздей рассматривал свой кулак, а Прокоп так и стоял возле стеночки и не отсвечивал, видимо считая себя лишним.

– Мнишеки – это наша головная боль. Как они себя вели, пока меня не было? – уставился я на Прокопа.

Он мрачно усмехнулся.

– Тихо, княже. Как мыши под веником. Боятся. Пан воевода все о пощаде лепечет. Просится домой, клянется, что и думать забудет про Москву.

– А дочка его?

Лицо Прокопа тут же стало жестким.

– А вот дочка его… Марина… эта – змея. Молчит, смотрит волком, но не сломлена. Ждет. – Он понизил голос. – Поляки, что в Кремле остались, пытались к ней весточку передать, да мы поймали одного. Так что глаз да глаз за ними нужен.

Я кивнул. Ожидаемо. Эта пани еще доставит мне хлопот.

Тут в разговор вмешался дед Прохор. Он не смотрел на меня, а буравил взглядом столешницу, но я знал – его слова обращены ко мне.

– К Василию Шуйскому по утру пришли, – прохрипел он. – А он и мертв.

Он поднял на меня свои старые, внимательные глаза.

Я медленно кивнул, встречая его взгляд.

– Помер пес, да и черт с ним, – ответил я так же тихо. – Собаке собачья смерть. А что болтают… – я махнул рукой, – …так поболтают и перестанут. Мало ли о чем им еще болтать.

Тема была закрыта. Дядя Олег, стоявший у окна, лишь хмыкнул, не оборачиваясь.

Я посмотрел на деда.

– А Иезуиты? – спросил я. – Чернецы эти. Удалось из них что новое вытрясти? Что-нибудь, кроме тех имен, что Мнишек сдал?

На лице деда, до этого усталом и хмуром, впервые за вечер появилась странная усмешка. Смесь удивления и какой-то мрачной иронии.

– Удалось, Андрюша, – медленно проговорил он, будто пробуя слова на вкус. – Удалось. И ой много они наболтали…

Я подался вперед. Дядя Олег и Поздей с Прокопом, тоже напряглись.

– …Некоторые даже болтали, – дед понизил голос и инстинктивно покосился на закрытую дверь, – что царь наш… Дмитрий… не настоящий.

Глава 2

Дедовы слова повисли в густом воздухе кабинета. Тишина стала такой плотной, что, казалось, ее можно потрогать.

Дядя Олег, мгновение назад готовый к любому делу, застыл, будто ему в спину ткнули ножом. Дядя Поздей мрачно насупился, его кулаки, лежавшие на коленях, сжались так, что побелели костяшки. Один Прокоп, недвижно стоявший у стены, казалось, и ухом не повел. Его лицо не выражало ничего.

Первым тишину нарушил дядя Поздей. Он шумно сглотнул, и звук этот в тишине прозвучал оглушительно.

– Не… неужто правда? – прохрипел он, глядя не на деда, а куда-то в стол.

Все взгляды – тяжелый Олега, неподвижный Прокопа, удивленный деда – тут же впились в него. Он осмелился произнести это вслух.

Я поднял руку, пресекая готовый разразиться спор.

– Может, и врут, – сказал я ровно, хотя сердце стучало о ребра, как таран. – У Дмитрия мы уже не спросим, – я обвел их тяжелым взглядом. – Но мать его признала. Перед всей землей православной.

Я усмехнулся, но усмешка вышла злой и холодной.

– А коли и правда? – Я подался вперед, понижая голос. – Коли правда, то что ж получается? Что Василий Шуйский был прав? Что он не изменник, а правдорубец? И что это мы с вами за самозванца заступились? И это мы сейчас должны болтаться на виселице на Лобном месте?

– Кхм, – выдал дед.

– Так что, где теперь правда, а где ложь – и не разберешь. И нам разбираться в этом – гибель.

Я посмотрел на деда Прохора.

– Кто еще слышал это?

– Только палач, – глухо ответил дед. – Да тот не проболтается. Языка у него нет. Давненько вырвали, чтобы не болтал, – он хмыкнул…

– Хорошо, – кивнул я. Я медленно обвел взглядом свой ближний круг, мою единственную настоящую опору.

– Значит, так. – Я начал чеканить каждое слово. – То, что вы сейчас слышали, вы должны забыть. Будто и не было этого никогда.

Я видел, как они кивают. Понимают.

– Наша правда – другая. Царь Дмитрий Иоаннович был настоящий. Его признала мать, ему присягнула Москва. А Василий Шуйский – изменник и клятвопреступник. – Он же сам, сначала орал, что Дмитрий в Угличе убит, а потом признал его, когда выгодно стало. Целовал ему крест. А потом снова – «не настоящий». Как ему выгодно было, так и поворачивал.

Я ткнул пальцем в сторону.

– Так и здесь. Сказали они это, чтобы распрю между нами посеять. Чтобы мы сами друг другу в глотки вцепились, решая, кто настоящий, а кто нет.

– Верно говоришь, – пробасил дядя Олег, наконец оправившись от шока. – Смутьяны.

– Точно, – кивнул Поздей.

– Вот именно. А раз они смутьяны… да еще и знают то, чего знать никому не положено… – Я посмотрел на деда. – Деда. Они слишком много знают. И слишком много болтают. – Тихо их удавить. Всех. Сегодня же ночью. Чтобы и следа не осталось. Как и не было.

Дед Прохор молча, тяжело кивнул. Это был приговор.

– Это не всё, Андрюша, – глухо проговорил он, прерывая молчание.

У меня поднялась бровь вопросительно.

– Чтобы спасти свои шкуры, чернецы сдали всех, кого знали. А у них тут, в Москве, целое гнездо свито. Разные люди шепчут им о делах московских, да грамотки слали о том.

«Вот оно как» – промелькнуло в мыслях, ну что-то такое и должно было быть.

– И не одни ляхи, – продолжил дед, загибая мозолистые пальцы. – Купчишки, трое. Двое служилых. А что хуже всего, – он понизил голос, и от этого шепота у меня по спине пробежал мороз, – пара дьяков в приказах. Один в Посольском сидит, другой – в Разрядном.

Я стиснул зубы.

– А на закуску, – криво усмехнулся дед, – сдали троих соглядатаев крымского хана, что на Татарской слободе пригрелись.

Этого дядя Олег стерпеть уже не мог. Он вскочил на ноги, его лицо залила багровая краска. Рука инстинктивно дернулась к поясу.

– Предатели! – взревел он. – Продались ляхам да басурманам! Всех схватить! Нынче же! На кол посадить, прилюдно! Чтобы другим неповадно было!

– Тихо, дядя.

Мой голос прозвучал спокойно, но от этой тишины Олег замер. Я остановил его жестом.

– Перевешаешь ты этих, – медленно проговорил я, – а завтра пришлют новых. Неизвестных. А эти, – я усмехнулся, и усмешка эта, должно быть, выглядела жутко, – эти нам известны.

Я видел, как гнев на лице дяди Олега сменяется недоумением.

– Лучше известный соглядатай, чем неизвестный, – пояснил я, вставая из-за стола и подходя к нему. – Убьем их сейчас – и ослепнем. А так… мы точно знаем, кому враг верит. – Я обвел их всех тяжелым взглядом. – Значит, мы можем скармливать им то, что нужно нам. Пусть докладывают, что князь Старицкий слаб, что казна пуста, а войско ропщет. Пусть верят.

Я вернулся к столу.

– Никого не трогать, – отрезал я. – Присматривать будем, тихо, незаметно.

Дав с десяток секунд осмыслить сказанное мной, я продолжил.

– Теперь главное, – я прошелся по кабинету, останавливаясь перед столом. – Того, что мы вытрясли из Головина и Шуйских, сильно делу не поможет. А Шуйские деньги из вотчины когда еще будут и будут ли вообще. Мне нужны мои деньги.

Я посмотрел прямо на Прокопа.

– Возьмешь два десятка из моего полка, – приказал я. – Едешь в Старицу, якобы проведать жену.

Прокоп коротко кивнул.

– На месте, – я загнул палец, – первое: узнаешь, как там казаки, которых мы на работы отправили и справляется ли Степурин с ними. Второе: выяснишь, вернулся ли Илья с конями… и с теми, кого я с ним отослал.

Я сделал паузу и понизил голос, хотя в комнате и так не было никого, кто мог бы подслушать.

– И главное. Заберешь мою казну. Кажись там тысяч четырнадцать рублей, по сундукам.

Дядя Олег удивленно хмыкнул, услышав сумму, но промолчал.

– Так, что готовься, да отправляться завтра можешь после казни Петрушки, по пути коли где заночуешь рассказывай, что видел обо мне, дабы добрая молва шла.

– Сделаю княже, – ровным голосом ответил Прокоп.

– Все, – я махнул рукой. – Дел много. Расходитесь. Выполняйте.

Родные молча поднялись.

Дверь закрылась. Я остался один в тишине кабинета, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Все шестеренки были запущены.

Я подошел к окну и усмехнулся про себя, но усмешка вышла злой.

Какой же я был идиот.

Когда я только очнулся в этом мире, думал, что все будет просто. Зная историю, я представлял себя игроком, который легко обойдет все ловушки, зная, где они расставлены. Думал, достаточно будет свергнуть одного зарвавшегося самозванца, навести порядок, и вот она – благодарная Русь у моих ног.

Как же я ошибался.

Это была трясина. Топь.

Ты делаешь один твердый, как тебе кажется, шаг – и тебя тут же засасывает по колено. Ты пытаешься вытащить одну ногу, опираешься на вторую – и увязаешь еще глубже. Чем дальше идешь, тем больше погружаешься.

Ввязался в эту игру, и теперь она диктовала свои правила. Успевай только головой вертеть и думать, откуда прилетит.

Я только что, не моргнув глазом, отдал приказ тихо удавить семерых человек. Я вру боярам про «настоящего» царя, которого сам же считаю лжецом.

А враги? Они плодятся, как тараканы в теплой избе. Слухи о «воскресшем» Дмитрии. Интриги Романовых и Бельского. Крымские соглядатаи.

Солнце стояло уже высоко – близился обед.

«Хватит сидеть», – решил я.

Я поправил тяжелый кафтан и шагнул к двери.

– Дядя, – кивнул я Олегу, который тут же выпрямился, отлепившись от стены. – Со мной.

Мы вышли из царского дворца на свежий воздух. После тяжелых разговоров в кабинете Кремль, залитый ярким полуденным светом, казался другим. Он жил.

Вдоль стен мерным шагом ходили усиленные патрули стрельцов с бердышами на плечах.

Мимо нас, торопливо кланяясь, пробегали дьяки с охапками свитков. Челядь испуганно жалась к стенам, давая нам дорогу.

Мы пересекли Соборную площадь и подошли к массивным, отдельно стоящим воротам Патриаршего двора. Здесь, в отличие от царских палат, было тихо и чинно. У входа дремал сонный монах-привратник в черной рясе.

– Подожди здесь, – бросил я дяде.

Он недовольно крякнул – не любил он, когда я оставался один, – но промолчал, прислонившись к косяку ворот.

Монах, вскочив, испуганно захлопал глазами, узнав меня, и низко поклонился. Я, не дожидаясь, сам толкнул тяжелую дверь и вошел в сени Патриарших покоев.

Здесь, в Крестовой палате, было жарко и душно. В воздухе густо пахло ладаном, старыми книгами и лампадным маслом.

Сам Иов сидел на простой дубовой лавке. Он просто сидел, положив костлявые, покрытые старческими пятнами руки на посох, и, казалось, дремал. На нем была простая черная ряса и теплый клобук.

Услышав мои шаги, он медленно, со скрипом, повернул голову. Его глаза, выцветшие, но ясные, уставились на меня.

Я низко, как и подобало, поклонился.

– Отче. Не спится? Я пришел о здравии твоем поинтересоваться.

Иов усмехнулся, но усмешка вышла сухой и безрадостной.

– Какое уж тут здравие, княже, – проскрипел он. – Хвор я и стар. – Отдохнуть бы мне. На покой уйти. Чует сердце, не долго мне осталось… А меня опять в самое пекло.

Я видел, что он не лукавит. Он действительно был измотан.

– Прости, отче, – я сочувственно кивнул, присаживаясь на лавку, напротив. – Что вновь взвалил эту ношу на тебя. Знаю, не по силам она.

Он удивленно вскинул на меня свои ясные глаза.

– Но кому, как не тебе, – продолжил я мягко, – это дело вершить? Грека Игнатия народ и даром не примет. А ты – первый, законный патриарх. – Я подался вперед. – Я готов отпустить тебя, отче. На покой. С почетом, в любой монастырь, какой выберешь.

Его глаза блеснули. Я видел, что попал в цель.

– Но после Земского собора, – добавил я. – И как повенчаешь нового царя.

Иов понял. Это был торг. Он откинулся на спинку лавки, и на его губах мелькнула хитрая, старческая усмешка.

– Что ж, – произнес он, – коли так… – Он тяжело вздохнул, словно принимая неизбежное. – А кого венчать-то будем, княже? Уж не тебя ли?

Ловко. Я усмехнулся в ответ, разводя руками.

– Рад бы от этой ноши отказаться, отче, – сказал я с показной грустью. – Да перекинуть-то не на кого. Кругом либо изменники, либо… – я многозначительно замолчал.

– Ну-ну. Смиренный ты наш, – снова поддел он, и в глазах его мелькнул озорной огонек. – Знаем мы таких смиренников.

Он снова стал серьезным.

– Ладно. Шутки в сторону. Слух идет, что грек Игнатий да Филарет Романов воду мутят. – Они сейчас во власти церкви, – продолжил я. – Мне вмешиваться не с руки. Негоже. А смутьянов этих унять надобно, пока они всю воду не взбаламутили перед Собором.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

– Прошу тебя, отче. Игнатия… отправь куда подальше. В монастырь какой-нибудь глухой, грехи замаливать. А Филарета… – я сделал паузу, – …верни, где сидел. В Антониев монастырь. Под строгий надзор.

– В Сийский, значит… – пробормотал Иов.

– Туда. А как вернешь, – добавил я, – я сам с ним поговорю, потом.

Иов надолго задумался. Он взвешивал. С одной стороны – каноны, с другой – государственная нужда. И мое обещание долгожданного покоя.

– Тяжкий грех на душу берешь, князь, – наконец произнес он. – В дела духовные мирским мечом лезешь.

– Я лишь прошу навести порядок в твоем доме, отче.

Он снова вздохнул.

– …Но ты прав. Смутьяны. Уберу. Будет, по-твоему.

– Благодарю, отче, – я встал и поклонился, а потом сел обратно на лавку.

– Отче, – я помедлил. – Скоро уж собор будет, а как там и что я не ведаю.

Иов посмотрел на меня с удивлением.

– Ты был в самом сердце, когда Бориса на царство ставили. Как это… по-настоящему… происходит? Как решать будут?

Иов усмехнулся. В этом была его стихия, его знание, его власть.