Наследник 5

Я отложил очередную челобитную.

– Пришел за деньгами?

– За ними, родимыми. Требует оплаты. Грозится, что если не заплатим, больше ни одного фунта пороха не привезет… – дьяк развел руками.

Я вздохнул, потирая виски.

– Зови, – бросил я Власьеву. – Будем торговаться. Ян, – я кивнул секретарю, – убери бумаги, но далеко не уноси. Мы еще не закончили.

Бучинский, ловко сгребая свитки, исчез в боковой двери, а я приготовился к битве за золото.

Глава 4

Выглядел мой старый знакомый внушительно, черный камзол из отличного фландрского сукна, белоснежный, хоть и слегка помятый гофрированный воротник, на груди – тяжелая золотая цепь, звенья которой тускло поблескивали в свете свечей.

В глазах читалась усталость, смешанная с тревожным ожиданием. Он знал, что в Москве смута, знал, что царь мертв, и наверняка гадал – получит ли он свои деньги или голову с плеч.

Я поднялся навстречу, показывая уважение. Негоже купца такого размаха встречать сидя, чай не холоп.

– Здравствуй, Ян. Проходи, гостем будешь.

Питерсон снял шляпу с пером, подметая ею пол, и отвесил глубокий, по-европейски изящный поклон.

– Здравия желаю вам, светлейший князь Андрей Владимирович. И долгих лет жизни. Рад видеть, что Господь хранит вас в эти бурные дни.

– И тебе не хворать, – кивнул я, указывая на лавку напротив себя. – Присаживайся. В ногах правды нет. Как здоровье твое? Как дорога? Ладно ли все в пути было?

Это был обязательный ритуал. Нельзя сразу о деньгах, не по-людски это, да и не по-божески. Сначала – о житье-бытье.

Ян тяжело вздохнул, усаживаясь и расправляя полы камзола. Лицо его приняло скорбное выражение человека, который собирается набивать цену своему труду.

– Вашими молитвами, княже, жив. Но путь был… ох и тяжек, – он покачал головой, словно отгоняя дурные воспоминания. – Море нынче взбесилось. В Скагерраке шторм нас трепал четыре дня, волны – выше мачт! Думали – Богу душу отдадим, товары за борт готовили кидать. Едва судно сохранили.

Он сделал паузу, давая мне проникнуться моментом.

– А на суше и того хуже, князь. Испанцы лютуют, дороги перекрыты, ландскнехты рыщут, что твои волки. Пока я ваш заказ собирал, пришлось пол-Европы исколесить, да каждому встречному-поперечному кланяться.

Он начал перечислять, загибая пальцы в перчатках из тонкой кожи:

– Порох добрый, зернистый, найти было непросто – война все съедает, цены взлетели до небес. Пришлось втридорога перекупать у одного курфюрста, да еще и взятку дать, чтоб пропустили. Мушкеты отбирал лично, каждый ствол проверял, чтобы не гнилье подсунули, а то англичане любят сбывать в Московию то, что самим не гоже.

Я слушал, кивал, давая ему выговориться. Пусть чувствует свою значимость. Я-то понимал: половина этих страстей – правда, а вторая половина – прелюдия к счету.

– А уж с мастерами… – Ян закатил глаза к потолку. – Эти люди цену себе знают. Еле уговорил в «дикую Московию» ехать, золотые горы обещал, да еще и задаток вперед пришлось дать немалый.

– Молодец, Ян. Хвалю, – сказал я искренне, когда он наконец выдохнул. – Верно послужил, не забыл уговора. Это мы ценим.

Питерсон, видя мое расположение и поняв, что клиент «созрел», решил, что пора переходить к главному. Он полез за пазуху и извлек плотный свиток, перевязанный шнурком.

– Старался, княже. Расходы были великие, да и риск… Сами понимаете. Товар уже на гостином дворе, люди на подворье.

Он развернул свиток и положил передо мной.

– По счету выходит… – он набрал в грудь воздуха. – Тридцать три тысячи шестьсот ефимков.

Стоявший у стены дьяк Власьев, услышав цифру, издал звук, похожий на икоту, и побелел так, что стал сливаться с побелкой печи.

Я же и бровью не повел, хотя внутри все сжалось. Тридцать три тысячи ефимков. При курсе примерно три ефимка за рубль – это одиннадцать тысяч триста рублей. Плюс минус на это и рассчитывал.

– Одиннадцать тысяч двести, стало быть, – спокойно перевел я в рубли.

– Если быть точным – одиннадцать тысяч триста, княже, – твердо поправил Ян. – Товар отборный, да и довезти опять же.

– Помнится мне, Ян, – я посмотрел ему в глаза, – что тысячу рублей я тебе уже давал. Как задаток.

Голландец не смутился.

– Помню, князь. Все учтено. Тысяча рублей – это три тысячи ефимков. Я их вычел из расходов на дорогу и взятки. Итого с вас причитается ровно тридцать тысяч шестьсот ефимков.

Видя нашу реакцию Ян спохватился и продолжил.

– Мои пайщики в Амстердаме ждут прибыли, князь, – голос Яна стал жестче. – Я и так рисковал головой, везя сюда порох.

Я помолчал, барабаня пальцами по столешнице. Смотрел на Яна, на его напряженную позу. Он не блефовал. Ему нужны деньги, иначе он просто не сможет вести дела дальше.

– Цена справедливая, спору нет, – произнес я наконец. – За такой труд и риск платить надо щедро. Но вот какая закавыка, Ян…

Я развел руками, показывая пустые ладони.

– Серебра в наличии сейчас столько нет.

Лицо голландца вытянулось, вежливая улыбка сползла, обнажив хищный оскал купца, которого хотят кинуть.

– Князь… – начал он холодно, привставая.

– Сядь, – тихо, но так, что он плюхнулся обратно, сказал я. – Я не сказал, что платить нечем. Я сказал – серебра нет сейчас. Обозы с моей личной казной в пути. Будут через неделю.

– Неделя… – скривился Ян. – За неделю в Москве многое может случиться.

– Власть здесь я, Ян. И мое слово дороже твоих талеров. Но я понимаю твою нужду. Деньги должны делать деньги. Поэтому я предлагаю тебе сделку.

Я повернулся к Власьеву, который все еще обмахивался рукавом.

– Афанасий Иванович, найдется ли у нас мягкой рухляди на половину долга? На пять тысяч сто рублей?

Я смотрел на него пристально, давая понять: нужно найти. Хоть из-под земли достать.

Власьев, умница, старый лис, сразу понял мою игру. Он перестал охать, выпрямился и степенно погладил бороду, будто прикидывая в уме несметные богатства, а не пустые сундуки.

– Как не найти, Андрей Владимирович, – ответил он уверенно, хотя я видел, как дергается жилка у него на виске. – Обоз с Сибири аккурат пришел, не успели еще в расход пустить. Да и у Шуйских в подклетях добра немало было. Соболя черные, баргузинские, куницы, лисицы чернобурки… – он сделал вид, что считает. – Наберем, княже. На пять тыщ с гаком точно наберем. Товар отборный, мех к меху.

Я снова посмотрел на Питерсона.

– Слышал? Вот мое слово: половину пятнадцать тысяч триста ефимков, забираешь товаром. Мехами. И считать будем не по московским ценам, а как на торге в Новгороде. Честно.

Глаза Яна загорелись. Я видел, как в его голове щелкают костяшки счетов. Меха по-новгородской цене это чистое золото. Он наварит на этом вдвое, а то и втрое больше.

– А вторую половину – чистым серебром, через седьмицу, когда мои обозы подойдут, – добил я его.

Голландец задумался. Он покусывал губу, взвешивая риски. Меха – это хорошо. Это очень хорошо. Это ликвиднее векселей.

– Предложение… щедрое, – медленно произнес он. – Меха – товар ходкий. Я согласен, князь. Но…

Он подался вперед, и в его глазах блеснула алчность, свойственная всем торговым людям.

– Раз уж вы так добры и казной пока скудны… может, дозволите нам, торговать беспошлинно? Или… – он понизил голос, оглянувшись на дверь, – …дадите пропуск на Волгу? В Персию? Мы бы шелк возили, вам же выгода…

Я усмехнулся. Ишь чего захотел. Персию ему.

Я поднял руку и сложил пальцы в кукиш. Не зло, но доходчиво.

– Видишь это, Ян? Вот тебе, а не Персия.

Питерсон обиженно отпрянул.

– Зачем же так грубо, князь?

– А затем, что я о государстве думаю, – жестко сказал я. – Пусти вас туда – потом не выгонишь. Вы ж как клещи. Да и англичане, «Московская компания», тут же вой поднимут. Начнут мне в кармане фиги крутить, козни строить, гадить на каждом шагу. А мне ссоры сейчас ни к чему. Архангельск открыт – торгуйте. Привилегии будут, но в меру.

Питерсон вздохнул, но не обиделся. Попытка не пытка, купец должен торговаться.

– Понял, князь. Архангельск так Архангельск.

– А теперь скажи мне, Ян, – я сменил тон на более доверительный. – Что в мире большого творится? Ты человек бывалый, моря ходишь. Что слышно?

Питерсон тяжело вздохнул, и лицо его, только что довольное от сделки, снова омрачилось. Он потер переносицу, словно у него разболелась голова.

– Неспокойно на море, князь. Ох, неспокойно. Торговать стало – что по лезвию ножа ходить. Мы, Генеральные Штаты, с испанцами насмерть сцепились. И ладно бы только пушки грохотали, так ведь нет… Они нам порты закрывают! – Ян ударил ладонью по столу. – Лиссабон закрыт, Кадис закрыт. Испанский король хочет нас голодом уморить, перекрыл доступ к пряностям и соли. Приходится самим в Индии путь искать, а это риск, корабли гибнут…

Он поморщился.

– А в проливах и вовсе житья нет. Что испанцы, что… другие, – он многозначительно глянул на меня. – Останавливают каждое судно. Обыскивают. Трюмы вверх дном переворачивают. А под шумок и товар портят, и пошлины дерут такие, что впору караул кричать. Цены взлетели втрое, князь!

– Оттого и порох такой дорогой? – уточнил я.

– И порох, и сукно, и железо, – кивнул Ян. – Селитра в цене выросла, медь… Война все жрет. А тут еще англичане… – он скривился, будто уксуса хлебнул. – Пользуются тем, что мы с испанцами заняты. «Московская компания» их совсем стыд потеряла. Везде лезут, наших купцов притесняют. Говорят, у них “особые права” на торговлю с Московией, еще от царя Ивана. Хотят нас из Архангельска и вовсе выжить, чтобы цены диктовать монопольно.

Я слушал внимательно, кивал. Мозг работал, выхватывая главное. Голландии сейчас тяжело. Их давят на море, закрывают рынки. Им нужны ресурсы для флота – лес, пенька, смола, – чтобы прорвать блокаду. И им нужны надежные порты. А Англия, пользуясь смутой в Европе, пытается подмять под себя нашу торговлю.

– Я англичан тоже не жалую, Ян, – вкрадчиво произнес я, глядя ему в глаза. – Спесивые они больно. Хотят все за бесценок брать, а пошлин не платить. – Я подался вперед. – Так вот слушай. Поможете мне сейчас – оружием, мастерами, сроком оплаты… И когда я укреплюсь, голландцы получат преимущество.

Глаза Яна блеснули.

– Вы хотите сказать… мы потесним «Московскую компанию»?

– Я хочу сказать, что мне выгоднее торговать с теми, кто возит товар, а не лезет в политику с поучениями, – жестко ответил я. – Вам нужен корабельный лес, пенька, воск? У нас этого в избытке. Возите, торгуйте. А наглых островитян мы прижмем. Грамоты старые пересмотрим. Но ты должен обеспечить меня всем, что нужно для войска. И цены не задирать, ссылаясь на войну.

Питерсон выпрямился. В его взгляде появилось уважение. Он увидел не просто выгодную сделку, а спасательный круг для своей торговли.

– Мы друг друга поняли, князь, – серьезно сказал он. Генеральные Штаты этого не забудут.

– Вот и славно. – Я встал, завершая разговор. – А теперь идем. Покажешь, что привез. Негоже кота в мешке покупать.

Мы вышли из кабинета. Власьев тут же кликнул подьячих, которые, словно тени, жались у дверей с чернильницами и свитками наготове.

– Дядя Олег, со мной. И десяток сторожей возьми покрепче.

Олег довольно крякнул, поправляя перевязь с саблей. Ему явно надоело сидеть в четырех стенах.

Мы спустились на крыльцо, и кликнули слуг. Которые тут же подвели к нам коней. Вскочив в седла, наша кавалькада двинулась к Спасским воротам.

Ехать было недалеко, но путь лежал через самое чрево торговой Москвы. Миновав ров и выйдя на Красную площадь, мы сразу окунулись в гул и толчею. Здесь, несмотря на то что Петр болтался в петле, жизнь била ключом. Торговки с лотками, разносчики сбитня, мужики с возами дров – все это пестрое море расступалось перед всадниками в богатых кафтанах, но тут же смыкалось за нашими спинами.

Мы свернули влево, на Ильинку – главную купеческую улицу Китай-города. Здесь уже не было той грязи и суеты, что у кремлевских стен. Вдоль улицы тянулись каменные палаты богатых купцов, крытые тесом, и монастырские подворья.

Гостиный двор выглядел как крепость внутри крепости. Это было огромное, вытянутое здание из белого камня и кирпича, построенное еще при Иване Грозном. Тяжелые кованые ворота, узкие окна-бойницы на нижних этажах, толстые стены – все здесь говорило о том, что товар нужно беречь не только от дождя, но и от лихого человека. Внутри же, за неприступными стенами, скрывался целый город из амбаров, лавок и галерей, где заключались сделки на тысячи рублей и где пахло деньгами со всего света.

Ян, чувствуя себя здесь хозяином, уверенно кивнул страже у ворот. Нас пропустили без вопросов, лишь косясь на вооруженных сторожей.

Мы въехали на обширный внутренний двор, вымощенный бревнами, где было прохладно и гулко. Здесь пахло пенькой, дегтем, сырой кожей, оружейным маслом.

Питерсон повел нас к дальним каменным палатам, которые он арендовал целиком.

– Вот, княже, – он с гордостью распахнул тяжелые двери амбара. – Товар лицом.

В полумраке склада высились ряды бочонков.

– Вскрывайте, – приказал я своим людям.

Сторожа поддели крышку. Внутри, переложенные ветошью, лежали мушкеты. Я взял один, проверил замок – колесцовый, надежный.

– Доброе железо, – заметил дядя Олег.

– Порох? – я подошел к бочонкам.

Власьев приказал вскрыть один. Я зачерпнул горсть. Порох был зернистый, сухой. Не мякоть, а настоящий боевой припас. Так же и колесцовые пистоли проверил. Убедившись, что товар качественный, я повернулся к голландцу.

– С железом ладно. А где люди? Мастера печных дел.

Питерсон махнул рукой приказчику, и тот убежал.

– Сейчас будут, княже. Два мастера. Из Льежа.

Вскоре привели двоих. Крепкие мужики, смотрели исподлобья.

Ян что-то быстро сказал им по-своему. Они сняли шапки.

– Ну что, мастера, – обратился я к ним через толмача. – Работы для вас много. Платить буду щедро. За каждую поставленную печь – по рублю серебром.

Мастера переглянулись. Рубль за печь – это были очень хорошие деньги. Они закивали, явно довольные.

– Но есть условие, – добавил я, поднимая палец. – Мне нужны ученики. Дам вам десяток парней смышленых. Вы их всему обучите. Как печь ставить. Все секреты.

Лица мастеров вытянулись. Они заворчали, замахали руками, что-то доказывая Яну.

Толмач перевел:

– Мнутся, княже. Говорят: зачем? Мы научим, а они потом нашу работу перехватят, а мы с голоду помрем.

Я усмехнулся.

– Переведи им. Тут работы на сто жизней хватит. Вы вдвоем со всем не справитесь.

Я подошел ближе.

– Скажи им так: за каждого выученного ученика – дам еще по три рубля сверху. А с каждого заказа, что ученик ваш в будущем сделает, вам копейка малая капать будет. Всю жизнь. Больше учеников – больше денег. Вы через пару лет богачами домой уедете.

Когда толмач перевел это, глаза мастеров загорелись. «Копейка с каждого» и три рубля за голову – это они понимали. Жадность победила страх.

– Согласны, княже.

– Вот и добро, – кивнул я.

Ян передал мне ящичек с семенами картошки и томатов. Я отдал его дяде Олегу с наказом беречь пуще глаза.

– Ну что, – я повернулся к Яну и обвел рукой амбар. – Товар добрый. Мастера есть. Беру.

Питерсон замялся.

– Княже… – начал он осторожно. – Меха – это хорошо. Но это лишь половина. Может… товар полежит у меня, пока серебро не придет? Все-таки риск…

Я шагнул к нему вплотную. Мой взгляд стал тяжелым.

– Ян. Ты меня обидеть хочешь? Неужто ты думаешь, что я, князь Старицкий, тебя обману? Из-за жалкой кучки серебра?

Я положил руку ему на плечо.

– Нам еще дела вести. Большие дела. Тот, кто мне сейчас поверит, – тот озолотится. А кто усомнится…

Питерсон смотрел мне в глаза. Он вздохнул и махнул рукой.

– Ваша правда, князь. Везите товар. Я верю вашему слову.

– Вот и славно, – улыбнулся я.

Я развернулся к Власьеву.

– Афанасий Иванович, начинай опись. И грузите все на подводы. Везите ко мне на подворье, в мои амбары. Лично проследишь.

– Исполню, княже, – поклонился Власьев.

Сделка была закрыта. Я выдохнул. Товар наш. Теперь бы еще неделю продержаться, пока обозы с деньгами не придут.

Еще не много времени Ян побыл с нами ушел, мастеров я сразу отослал на свое подворье с одним из сторожей, что бы их там разместили.

Дьяк, до этого державший спину прямо, теперь ссутулился и вытер рукавом лоб, на котором выступила испарина.

– Ох, грехи наши тяжкие, – выдохнул он, опираясь рукой о стол. – Ну и хватка у этого Яна, чисто клещ. Едва отбились. Но слава Богу, ушел довольный. Теперь бы и дух перевести…

– Рано расслабляться, Афанасий Иванович, – мой голос прозвучал сухо, разбивая его надежды на отдых.

Власьев замер, вопросительно глядя на меня.

– Ты же не забыл, о чем говорили? – напомнил я, глядя ему в глаза. – Рубль каждому стрельцу, полтора – конному, пять – семьям погибших.

– Помню, княже, как не помнить, – осторожно ответил дьяк. – Списки составляем, деньги готовим…

– Не просто готовим, – оборвал я его. – Завтра поутру, чуть свет, мы едем в Стрелецкую слободу. Будем раздавать награду.

Он посмотрел на меня как на умалишенного.

– Завтра?! – простонал он. – Князь Андрей Владимирович, помилуй! День к закату клонится. Когда же успеть-то?

Он начал загибать пальцы, и в голосе его звучала настоящая паника чиновника, которого заставляют работать не по уставу.

– Людей переписать надобно, чтобы никто лишний не затесался. Серебро из сундуков достать, пересчитать… Это ж тысячи монет! А подьячие у меня с ног валятся, и так. Не успеем мы к утру, никак не успеем! Может, через денек? Или два? Пусть людишки подождут…

– Нет! – Никаких «через денек». – Ты не понимаешь, Афанасий? И так шепчуться, что казна пуста. Еще немного и поди бузить начнут.

– Так ведь правда пуста… – начал было Власьев.

– Для них она должна быть полной! – рявкнул я. – Благодарность, Афанасий Иванович, – товар скоропортящийся. Сегодня они герои, а завтра решат, что их обманули, и начнут роптать.

Я понизил голос, но от этого он стал только жестче.

– Если мы затянем хоть на день, слухи укоренятся. А если завтра на рассвете те, кто заслужил получат награду в руки – это заткнет рты всем шептунам лучше любой плахи.

– Но считать… – слабо попытался возразить дьяк. – Это ж сколько времени, по копеечке отсчитывать…

– Я не меняла, чтобы над мошной трястись перед строем. Это должен быть княжий жест, а не базарный расчет. – Поднимай подьячих. Всех. Писарей, кого хочешь. Пусть сидят всю ночь. Свечей не жалеть. Деньги должны быть расфасованы заранее. По рублю – в отдельные тряпицы или кошели. По полтора – в другие.

– По кошелям? – ахнул Власьев.

– Да. Чтобы я просто брал и вручал. Быстро, красиво, щедро. Понял?

Власьев тяжело вздохнул, понимая, что спорить бесполезно. Плечи его поникли.

– Понял, княже. Будет исполнено. Не спать так не спать…

– И еще, – я подошел к столу, взял чистый лист и быстро набросал несколько строк. – С Волынским сам преговорю, что бы стрельцов да послужильцов по утру созвал.

Власьев только кивал, с недовольным лицом, но не перечил.

– И еще. – Где Савка Кожица с Елисеем? Я наказ давал добром изменников заняться.

– Так на Торгу они, княже. На Красной площади, у самых рядов должны быть. Я по обедни слышал шумят так, что и в кремле слышно.

– Вот и славно. Погляжу, как идет дело.

Я кивнул дяде Олегу и своим сторожам. Мы вскочили в седла и выехали из ворот Гостиного двора обратно в людское море.

Ехать было всего ничего – свернуть с Ильинки да выехать на простор площади, но этот путь занял время. Торг кипел. Это было живое, орущее, пахнущее потом, пирогами и конским навозом чудовище.

– Дорогу! Дорогу князю! – рявкали мои сторожа, направляя коней грудью в толпу.

И толпа подавалась. Гул, висевший над площадью, менялся. Завидев меня во главе отряда, люди шарахались в стороны, образуя живой коридор. Кто-то срывал шапку и кланялся в пояс, кто-то смотрел исподлобья, с опаской, но в большинстве глаз я видел жадное любопытство и уважение.

– Старицкий едет… – Тот самый… – Гляди, молодой какой…

Я ехал с каменным лицом, глядя поверх голов, но слышал каждое слово.

Место распродажи я нашел сразу – по хохоту и плотной толпе, что сгрудилась вокруг.

Там царил Елисей. Он стоял на бочке, раскрасневшийся, сдвинув шапку на затылок, и держал в руках богатую шубу, подбитую соболем.

– А вот шуба боярская! – орал он дурным голосом, перекрывая рыночный гам. – Шуба князей Шуйских! Теплая, добрая! Кто наденет – сразу ума прибавится, а может, и хитрости! Налетай, православные! Не пятьдесят рублей прошу, не тридцать, а всего пять! Кто хочет боярином походить?

Народ гоготал, купцы тянули руки, выкрикивая цену.

Рядом, за длинным столом, сидел Савка Кожица. В отличие от Елисея, он не кривлялся. Он работал. Перед ним лежали груды серебряной посуды, кубки, дорогие ткани. Савка деловито торговался с купцами побогаче.

Я тронул Черныша, подъезжая ближе.

– Расступись!

Люди, увидев меня, отхлынули. Елисей, заметив меня, тут же сменил тон, перестав паясничать, и спрыгнул вниз. Савка тоже встал, отирая руки о тряпку.

Они подошли к моему стремени.

– Ну как торг, купцы? – спросил я, оглядывая горы барахла.

– Бойко идет, княже! – Савка довольно похлопал по ларю. – Народ падкий на дешевку, а мы цену не ломим. Утварь серебряную почти всю разобрали.

– Денег много? – тихо спросил я.

– Наберется, – кивнул Савка. – На сотню уже.

– Добро. Сразу Власьеву везите.

– А народ что? – я посмотрел на Елисея.

Тот ухмыльнулся, вытирая пот со лба, и кивнул в сторону группы стрельцов, которые стояли чуть поодаль, опираясь на бердыши, и мрачно, но с интересом наблюдали за торгом.

– Доволен народ, княже.

– И вот еще, – бросил я Елисею напоследок. – Шубу ту, что в руках держал… придержи. Негоже таким добром разбрасываться за пятак, если она добрая. А остальное – продавайте до последнего гвоздя.

Я направил коня к Спасским воротам. За спиной снова взревел голос Елисея:

– А вот кубок заздравный! Из него сам изменник пил, да не допил! Кто смелый?

Но стоило мне въехать в Кремль, как навалилась тишина. Я ехал шагом, не глядя по сторонам. Сторожа почтительно отстали, давая мне возможность побыть наедине со своими мыслями.

А мысли были невеселые.

Чтобы удержать власть, нужно платить. Платить войску, платить приказам, платить за верность. Взгляд мой невольно скользнул в сторону приземистых каменных построек у стены – туда, где чернели узкие окна подклетов.

Тюрьма.

Я натянул поводья, останавливая коня.

Там, в сырой темноте, сидели мои враги. Шуйские, Голицыны, Татищевы, Салтыковы… Цвет московского боярства. И каждый из них был сказочно богат.

«Я сижу на сундуках с золотом, – пронеслась в голове циничная мысль. – Только сундуки эти – живые. И ключей от них у меня нет».

Каждый из них, сидя сейчас в цепях и ожидая палача, отдал бы всё, что имеет, за один глоток свежего воздуха. За жизнь.

Искушение было велико. Выпустить? Продать жизнь за золото?

«Нельзя», – тут же одернул я себя.

Дмитрий Шуйский – дурак, но злобный и мстительный. Голицыны – слишком амбициозны. Они не простят унижения.

Нет. Этих – нельзя. Пусть лучше сгниют там или сложат головы на плахе. Их смерть – залог моего спокойствия, а там и золотишко их в казну уйдет.

Я уже хотел тронуть коня дальше, к дворцу, но вдруг замер.

В памяти всплыл мой давний обход темницы. Смрад, стоны, мольбы о пощаде. Ползающий в ногах Салтыков. Брызжущий слюной Шуйский.

Но был там один человек.

Я вспомнил камеру, где сидел Федор Иванович Мстиславский. Он не ползал. Не проклинал. Он сидел на лавке с прямой спиной, сохраняя достоинство даже в грязи и цепях.

«А ведь он не Шуйский», – подумал я, и эта мысль заставила меня развернуть коня.

Мстиславский пошел против Лжедмитрия не потому, что сам хотел на трон. Он отказывался от шапки Мономаха еще при Годунове. Он пошел, потому что считал Дмитрия еретиком и разрушителем старины. Он защищал «честь» и порядок, как он их понимал.

«Ему нужна жизнь, – хладнокровно рассудил я. – И, возможно, сохранение рода. А мне?

Я посмотрел на темные окна подклета.

Мстиславский богат. Невероятно богат. Выпустить его в Думу я, конечно, не могу. Но ссылка? Почетная ссылка в дальний монастырь или в глухую вотчину на севере, без права выезда?

Это безопасно. Сломанный, лишенный золота старик не опасен. А народ увидит мое милосердие: «Смотрите, князь Старицкий не зверь, он чтит седины и старые роды, если они каются».

Пазл сложился.

Я решительно развернул Черныша в сторону казематов.