Полная версия
Лариса Капицына
Ловушка для Бесси
Оглавление
ЛОВУШКА ДЛЯ БЕССИ
ЭЛИС
ПЕТТИ
БЕССИ
ЛОВУШКА ДЛЯ БЕССИ
В конце сентября 1917 года, Дорис О’Райли, тридцатишестилетняя учительница из школы для девочек в Портсмуте, ужинала у себя в комнате и просматривала вечерние газеты.
Шел девятый час вечера, день выдался тяжелый, и Дорис хотелось поскорее доесть скудный ужин и лечь спать.
Скверную привычку читать во время еды, она переняла у покойного отца еще в детстве, в остальном, это была собранная, волевая и чрезвычайно уверенная в себе дама. По крайней мере, так говорили все, кто ее знал. Дорис тщательно поддерживала чистоту в комнате, аккуратно, день в день, вносила плату за жилье и твердо придерживалась однажды заведенного распорядка. Директор школы мистер Эванс часто говорил, что если однажды, не приведи Господь, разверзнутся небеса и все вокруг поразят громы небесные, мисс О'Райли, по утру, как ни в чем не бывало, явится в класс, потому что не сочтет конец света достаточной причиной для неявки на работу.
Под классным руководством мисс О'Райли находились тридцать девочек из рабочих семей, и большинство из них не отличались ангельским поведением. При такой работе выдержка и крепкие нервы были просто необходимы. Дорис никогда не выходила из себя, не повышала голос и умела подчинять себе одним взглядом. Воспитанницы называли ее между собой "Железная Дорис", может, из-за холодного, непроницаемого выражения лица, а может, из-за того, что всякий раз, когда она прибегала к наказанию, ее пальцы, прохладные и жесткие, оставляли на коже весьма болезненные синяки.
Первые полосы почти всех газет были заняты освещением судебного процесса по делу Питера Смита, который с декабря 1915 года по апрель 1917 года убил трех женщин для получения страховки.
Освещение громких судебных процессов было делом модным, но мисс О’Райли считала, что газетчики наживаются на скандалах и относилась к написанному с большим недоверием. «Шокирующие заголовки, леденящие душу подробности — все это лишь для того, чтобы пощекотать нервы обывателю и увеличить тиражи», - подумала Железная Дорис и представила, что сейчас, должно быть, добрая половина Портсмута взахлеб пересказывает друг другу эту газетную чепуху.
"Смит приговорен к повешенью!", "Присяжные признали Смита виновным!", "Убийцу ждет виселица!" - кричали заголовки.
Мисс О’Райли быстро пробежала глазами одну из статей, не слишком вдумываясь в ее смысл. Она только вдруг ощутила смутное беспокойство и прислушалась к себе. Не понимая, что могло ее взволновать, она прочитала статью еще раз, более внимательно. Смита арестовали как раз в Портсмуте, на одной из центральных улиц, возле головного офиса страховой компании «Санрайс иншуранс», где он, видимо, намеревался получить деньги по страховому договору после очередного убийства.
Дорис поморщилась. Сама мысль о том, что убийца находился в этом городе, свободно разгуливал по улицам и, может быть, присматривал себе очередную жертву, была ей неприятна. И хотя Дорис редко бывала в центре (ее работа и комната, которую она снимала, располагались на окраине), ей стало не по себе.
Она мельком взглянула на фото обвиняемого и хотела отложить газету. Но сердце у нее вдруг отчаянно забилось. Дорис приподнялась со стула, в глазах у нее потемнело, и она ухватилась руками за стол, чтобы не упасть. Ей стоило немалых усилий заставить себя снова взглянуть на фото, но она сделала это, и теперь рассматривала снимок во все глаза.
Она узнала его.
Конечно, это был он, мужчина, что ночевал у нее месяц назад, а утром, пока она спала, таинственно исчез. Вместе с ним исчезли ее скромные накопления и золотые часики - подарок родителей на совершеннолетие. Разумеется, на фото он выглядел не таким лощеным и респектабельным, каким запомнился Дорис. У него был затравленный и жалкий взгляд, очевидно, его засняли в момент оглашения приговора.
Вцепившись в газетный лист обеими руками, Дорис прочла статью от первой до последней буквы, хотя у нее так тряслись руки, что строчки прыгали перед глазами.
Обвинение утверждало, что Смит проделал аферу со страховыми выплатами трижды, и схема его была довольно проста. Он находил одинокую дамочку, какое-то время ухаживал за ней, а затем делал предложение. Вступив в брак, молодожены отправлялись в свадебное путешествие, во время которого наивные, ничего не подозревающие жертвы, полные счастья и радужных надежд, страховали свою жизнь, а через пару дней их находили захлебнувшимися в собственной ванной. «Убитый горем» молодожен тут же отправлялся в страховую компанию и получал деньги, согласно страховому договору.
Обвинитель, произнося свою речь, сказал, что Смит выбирал своих жертв из одиноких, немолодых, физически и духовно ущербных женщин, обделенных вниманием мужчин. Такое утверждение показалось мисс О’Райли глубоко оскорбительным.
Она подошла к небольшому зеркалу, в которое наспех смотрелась каждое утро. Светло карие небольшие глаза, пожалуй, слишком близко поставленные, широкие почти мужские брови, тонкий, хрящеватый нос… Конечно, красавицей ее не назовешь. Главное, лицо уже стало блеклым и невыразительным, утратило краски молодости и свежести, которые так нравились мужчинам. Увы! Приходилось признать, что мисс О’Райли полностью соответствовала такому описанию: она была одинока, малопривлекательна и немолода.
Дорис была не просто обделена мужским вниманием, она уже не помнила, что это такое.
Может быть, поэтому заинтересованный взгляд, брошенный на нее незнакомым мужчиной, довольно приятным, что-то перевернул в ее душе, и она поступила так опрометчиво.
Мисс О'Райли познакомилась с ним в поезде, когда возвращалась в Портсмут от своей приятельницы, такой же одинокой, как и она сама. Поймав на себе взгляд попутчика, Дорис разволновалась, а когда, помогая убрать ее саквояж, он случайно коснулся ее руки, вздрогнула и ощутила легкое возбуждение, которое так привыкла подавлять в себе все эти годы.
Ей он сказал, что его зовут Дэвид.
Попутчик представился вдовцом и пояснил, что из-за войны потерял жену и двух детей - девочек семи и двенадцати лет. При этом у него было такое убитое лицо, что Дорис немедленно прониклась к нему сочувствием и стала старательно избегать вопросов на личную тему. Дэвид расспросил ее про школу, про родных и, когда она ответила, что у нее никого нет, понимающе вздохнул и сочувственно накрыл ее ладонь своей рукой.
Он тоже сходил в Портсмуте.
Дэвид проводил ее до самого дома, и она, сама не зная для чего, указала ему на свои окна на первом этаже, а поздно вечером, уже ложась спать, услышала тихий стук в окно. Осторожно ступая по длинному, узкому коридору и освещая себе путь дешевой трехпенсовой свечой, Дорис успокаивала себя тем, что они просто мило проведут вечер в ее комнате, немного поболтают и, может быть, кто знает! понравятся друг другу настолько, что эта случайная встреча перерастет в нечто большее. Ведь они оба бесконечно одиноки в этом мире и оба ищут родственную душу, с которой можно разделить свою тоску, свое одиночество.
Но в глубине души она знала, что лжет себе, ведь с того самого момента как они посмотрели друг другу в глаза, между ними возникло влечение настолько сильное, что противиться ему было невозможно. Оказавшись в комнате, он немедленно обнял ее, поцеловал, а затем, не давая ей опомниться, вскинул на руки и отнес на кровать.
Мисс О’Райли не была склонна к необдуманным поступкам и всегда с презрительной усмешкой относилась к наивным дурочкам, которые, наслушавшись сентиментального вздора, позволяли мужчинам использовать себя. Дорис была умна, наблюдательна и всегда чувствовала, когда люди притворяются или лгут, а потому считала, что с ней ничего подобного случиться не может. Но в этом человеке было нечто настолько располагающее, что заставляло довериться ему вполне. Он как будто воплотил в себе все, что она ценила в мужчинах, был сдержан, немногословен и, в то же время, нежен.
В общем, Дорис пришла к горькому выводу, что если в один прекрасный день вас захотят облапошить, то непременно сделают это, что бы вы там о себе не возомнили.
Утром, обнаружив пропажу, она испугалась. Ведь если бы она проснулась в тот момент, когда Дэвид рылся в ее вещах, он мог запугать ее и даже избить. Он знал, что она не станет поднимать шум и звать на помощь. Ведь для нее было крайне важно, чтобы его визит остался тайным. Огласка могла повредить ее репутации.
Потом она немного успокоилась и посчитала его мелким воришкой, прохвостом, который наврал ей с три короба, чтобы поживиться за ее счет. И все же... И все же она хотела верить, что, нашептывая ей ночью, какая она милая, славная и что с того самого момента, как он увидел ее, он мечтал только об одном - побыть с ней наедине, он не совсем лгал. Ведь такие слова не говорят, не любя хоть чуть-чуть...
Не переставая думать о нем ни днем, ни ночью, Дорис даже придумала ему оправдание. Может быть, думала она, Дэвид не вор, а просто человек, который попал в затруднительное положение. Ведь такое бывает очень часто, особенно теперь, когда шла война, и люди бродят как неприкаянные, без семьи, без родного дома, без работы…
Она даже надеялась (Господи, какая она была дура!), что он явится к ней однажды с виноватой улыбкой на лице и все объяснит.
Теперь, с отвращением глядя на нечеткую фотографию и желая быть честной с собой до конца, Дорис спрашивала себя: что было бы, если бы Дэвид, или как бы он там ни назывался, не сбежал утром, а остался бы? Что, если бы он стал ухаживать за ней? Она вспомнила, как неистово прижималась к нему в любовном угаре, словно стараясь воздать себе за все прошлые и будущие одинокие ночи. Если бы он захотел жениться на ней, она сделала бы все, что бы он ни попросил: вышла бы за него замуж, застраховала бы свою жизнь. Может быть, теперь ее имя тоже значилось бы в газетах, а сама она, голая и холодная, лежала бы в городском морге, и не нашлось бы ни одной души, которая пожалела бы ее или вспомнила добрым словом...
Леденящий холодок запоздалого страха пробежал у нее по спине.
Забравшись с ногами на узенькую неудобную кровать, мисс О’Райли долго и безутешно плакала над своей никчемной и жалкой жизнью.
К утру она успокоилась и перестала дрожать.
Она решила, что завтра найдет в себе силы, постарается навсегда забыть обо всем, что случилось, и к восьми часам, минута в минуту, собранная и аккуратная, явится в класс. Но сегодня она никуда не пойдет, а проведет этот день дома, в этой чертовой кровати. Она будет жалеть себя, плакать, сколько душа пожелает, и попробует понять, что же с ней произошло.
Это была уже другая Дорис. Жесткие складки залегли у нее возле губ, и уже никакая сила не могла стереть их с ее лица. Она решила, что с любовью для нее покончено…
Снова и снова перечитывая газетные статьи, она думала, что возможно, в глубине души она распущенная, неудовлетворенная истеричка, у которой под напускной сдержанностью, даже холодностью, бушует вулкан настоящих страстей. Но ведь были и другие женщины, которые доверились этому негодяю. Только им повезло гораздо меньше, и они расплатились за свое короткое счастье жизнью.
В газетах почти ничего не говорилось о жертвах Смита. Назывались только имена и возраст: Элис Барнхем, двадцати трех лет, Патриция Лофти, тридцати девяти лет, Бесси Манди тридцати двух лет. Все они были одинокими, небогатыми провинциалками, с которых нечего было взять. Судьбы этих трех женщин как будто писались под копирку: недолгое ухаживание, скромная свадьба и упоительный медовый месяц, который обрывался так страшно.
Никто не интересовался личностями погибших, точно они появились на свет, чтобы сыграть свою роль в этом жутком спектакле и исчезнуть, так же незаметно и тихо, как прожили свою жизнь. У публики, смаковавшей подробности, сложилось впечатление, что они были глупыми, наивными, сексуально озабоченными и радостно, точно мотыльки, летели навстречу смерти. Им никто не сочувствовал, их никто не жалел и о них забыли сразу, как только судья вынес приговор.
Между тем, это были три совершенно не похожие друг на друга женщины, угодившие в одну и ту же ловушку, искусно расставленную убийцей, ловушку, в которой каждая получала то, чего желала больше всего на свете…
ЭЛИС
-Мисс Барнхем! Вас срочно зовет к себе доктор Келли.
-Как дела, Дьюи?
-Плохо, мисс Барнхем. Почти всю ночь не спали. Поступило много раненых. А лейтенант Кросли бредил ночью, и у него жар. Должно быть, будут делать повторную операцию.
-Господи, какой ужас! Ведь ему только три дня назад отняли ногу!
-Доктор Келли говорит, что гангрена поднялась выше и, если дошло до брюшной полости, то операция ему не поможет.
-О! Зачем же тогда мучить его?
- Всегда есть надежда…
Такими словами перекидывались работники госпиталя с утра. Те, кто пришел утром, говорили бодро, те, кто дежурил ночью, валились с ног от усталости и разговаривали тихо и неохотно. Госпиталь напоминал огромный улей, где с утра до поздней ночи сновали взад и вперед люди, толкали друг друга, кричали, бегали по длинным, узким коридорам. Кто-то выздоравливал, кого‑то готовили к операции, кого‑то ругали за медлительность. Врачи и санитары выбегали на улицу покурить между операциями. Медсестры носились как угорелые с чистыми бинтами, с носилками, с окровавленными простынями.
Элис Барнхем видела эту картину каждый день. Иногда утром, как сегодня, иногда вечером. Она так привыкла к людским страданиям, что почти не обращала на них внимания, а ведь первые недели работы в госпитале были для нее очень тяжелыми. Вид крови, гноящихся ран, тяжелый запах и самое страшное - тела умерших людей! Ко всему этому нелегко привыкнуть. Но она привыкла.
В госпитале ее очень любили. Не только за добрый нрав, но и за необыкновенную внешность, которой наделил ее господь. Если и было в госпитале что‑то жизнеутверждающее, так это мисс Барнхем.
Элис всегда хотелось думать, что она похожа на свою мать, которой уже давно не было на свете. В раннем детстве у Элис еще сохранялись обрывки воспоминаний, но однажды, когда ей было лет семнадцать в один из таких дней, она честно сказала отцу:
-Знаешь, папа, а ведь я ее совсем не помню, - и улыбнулась виноватой улыбкой.
Мистер Барнхем тогда печально покачал головой.
-Ты не виновата, дочка. Ты ведь была совсем ребенком, когда она покинула нас.
-А какой она была? Я на нее похожа?
-Что ты! Она была светловолосой, и у нее были большие голубые глаза. И такая хрупкая, тоненькая, как вишневое деревце. Здоровье-то у нее было слабенькое, оттого она и покинула нас так рано.
Элис вздохнула тогда. Значит, они были совсем не похожи, потому, что она была брюнеткой среднего роста, чуть полноватой, с высокой большой грудью и тонкой талией. Красоту ее ног оценить было довольно трудно из-за длинной пышной юбки и накрахмаленного передника, спускавшегося почти до самого пола. Но все не сомневались, что ноги у нее тоже очень красивые. Однако самым замечательным было ее лицо - такое чудесное, нежное с большими карими глазами и тонким чуть вздернутым носиком, с пухлыми губами. А уж если мисс Барнхем улыбалась, то всем открывалась ее ослепительная белозубая улыбка и ямочки на щеках. В госпитале не было ни одного мужчины, который мог бы остаться равнодушным к ее красоте.
-Доброе утро, мисс Барнхем!
-Позвольте вам помочь, мисс Барнхем, голубушка!
-А вот и мисс Барнхем заступила. Теперь день пойдет веселее.
Правда мужчины есть мужчины, особенно военные. Их вниманием не были обделены и менее красивые девушки, работавшие медсестрами и помощницами врачей. Люди изголодались по любви, и, не смотря на страдания, кровь и смерть, воздух в госпитале был словно пропитан любовью.
Мужчины вели себя здесь по-особенному. Среди них попадались и красивые и не очень, из богатых и совсем бедных семей. У кого‑то были жены и невесты, а кто‑то был всегда одинок. Но здесь они словно забывали об этом. Каждый делал вид, будто сестра из госпиталя Баземптона, даже самая некрасивая и непривлекательная - предел его мечтаний. Начинались ухаживания, записки с признаниями, попытки назначить свидание. Многие девушки попадались на это. Например, Мэри Грант сошлась здесь с одним капитаном, ухаживала за ним как за ребенком (у него было ранение в бедро) и, конечно, переспала с ним несколько раз. Она рассчитывала, что как только он поправится, они смогут пожениться. Может капитан ей пообещал, а может Мэри сама себе нафантазировала. Только, когда он поправился, за ним приехала жена. Капитан любезно представил ей Мэри.
-Вот, дорогая, эта девушка выходила меня. Она просто ангел. Без нее я бы точно пропал.
-О! Благодарю вас! - супруга капитана схватила Мэри за руку и энергично тряхнула ее. Она ни о чем не догадывалась. -Вы такая милая!
Капитан и его жена оставили Мэри в знак благодарности немного денег. Потом они, счастливые и веселые, покинули госпиталь, а Мэри долго плакала в перевязочной, с отвращением глядя на тоненькую грязную пачку на краю стола.
В госпитале долго обсуждали этот случай, и у всех было разное мнение. Одни говорили, что капитан негодяй и поступил с Мэри очень подло. Другие посмеивались и считали, что Мэри сама хотела "поймать" его, но он оказался умнее.
-Ей еще повезло, что она не забеременела, - утверждала Лиза Уоллес, девушка симпатичная и весьма уверенная в себе. - Полгода назад одна сестричка уволилась, потому что осталась с ребенком, а ее сержант уехал домой и думать о ней забыл.
-Разве нельзя было пожаловаться начальству? - робко спрашивали девушки.
-Девушка должна сама думать головой. Вот ты, Кэти, прямо таешь, когда лейтенант Аллен пишет тебе любовные записки и целует тебе ручки.
-Я ничего такого ему не позволяю! - возмущенно оправдывалась Кэти, миловидная толстушка лет двадцати трех.
-Все так говорят! - отмахивалась Лиза. - Начинается с записок, а кончается ребенком.
Девушки задумывались. Почти у каждой был в госпитале поклонник или мужчина, который ей очень нравился. Наслушавшись таких разговоров, каждая твердо решала про себя, что не позволит ему вольностей, пока он не сделает предложение. Остаться одной с ребенком в такие тяжелые времена - участь, которой никому не пожелаешь.
Но проходили дни, и все забывалось. Кто‑то не мог устоять против ласковых объятий и красноречивых обещаний. Кто‑то добивался своего и, дождавшись предложения, уезжал со своим женихом или мужем начинать новую жизнь.
Все это было не для Элис.
Ведь у нее был Грем - самый лучший мужчина на свете.
Скоро, совсем скоро она выйдет замуж, и уж Грем‑то ее точно не обманет.
Она даже не старалась быть верной, потому что для нее на свете был один мужчина. Она с легкостью отшивала всех ухажоров и вела себя с ними как с маленькмим детьми, беспомощными и глупыми. Поведение ее было настолько безупречным, что вскоре и раненные почувствовали, что добиться внимания мисс Барнхем, пожалуй что, невозможно. Они были почтительны и смотрели на нее с обожанием, но никогда не пытались приставать к ней, предпочитая заняться кем‑то более доступным.
Все вокруг говорили, что война продлится недолго, и после тяжелой зимы, полной сплошных ограничений и дурных вестей, город словно оживал. Вечерами везде можно было видеть обнимающиеся парочки. Девушки старались одеваться понаряднее и веселыми стайками бегали по городу в поисках кавалеров. Единственный кинотеатр в городе по вечерам был заполнен до отказа. Молодые люди и девицы только и ждали, когда в зале погаснет свет, чтобы, забыв про фильм, целоваться в свое удовольствие.
Пожилые горожане относились к такому поведению критически. Вязть хотя бы отца Элис. "Девицы точно с ума посходили, - частенько ворчал он. - Готовы повеситься на первого встречного. Совсем забыли о стыде и скромности". Он никогда не говорил с Элис о том, что она должна быть скромной и высоко ценить свою честь. Он верил в ее добродетель. Элис была так непохожа на всех этих сумасшедших девиц, что носились по городу, размалеванные, с пышными прическами. Он даже представить себе не мог, чтобы его дочь могла кокетничать, завлекать... Для этого она была слишком простодушна, слишком чиста. И взгляд у нее был такой безмятежный, такой открытый, что он не сомневался в ее добродетели. Впрочем, если она надевала новую юбку или шляпку помоднее, он оглядывал ее недовольным взглядом. "Зачем ты так нарядилась, дочка? Не стоит привлекать к себе внимание. Ты и так красивая девушка. Слишком яркий наряд тебе ни к чему". Иногда по простоте душевной Элис рассказывала ему, что какая‑нибудь девушка из госпиталя попала в затруднительное положение, он слушал ее тогда очень внимательно и обязательно говорил: "Что ж, Элис, она сама виновата. С порядочной девушкой ничего подобного случится не может". От его слов веяло такой убежденностью, что она верила ему. Но, когда утром, по дороге на работу, Элис видела целый поток женщин, красивых и не очень, молодых и в годах, каждая из которых мечтала только об одном - встретить своего Джона или Питера, завести семью, детей, она начинала сомневаться в его правоте. Их было так много, а молодых здоровых мужчин - так мало! Оставался госпиталь, в который женщин со всей округи тянуло как магнитом. Все они нанимались на добровольные дежурства по выходным и разряженные, с подведенными в соответствии с модой глазами, торчали у входа, расточая призывные улыбки и бросая по сторонам жадные взгляды. Каждая надеялась, если не найти своего суженного, то хотя бы услышать комплимент в свой адрес, увидеть улыбку, адресованную ей, прочесть интерес к своей персоне со стороны какого‑нибудь мужчины, пусть даже и не очень привлекательного. Раненые, особенно из тех, что уже шли на поправку, более чем охотно шли навстречу этим желаниям. Они тоже давно, очень давно ощущали на себе отсутствие женской ласки и красоты. Правда, их намерения были более конкретными. Каждый хотел завести интрижку с Мери или Гейл, насладиться ею сполна, а потом уехать на родину и забыть о том, что было в госпитале Баземптона в 1914 г.
Каждый день какая‑нибудь Мэри или Гейл уходила в подсобку, чтобы тайком поплакать над своим разбитым сердцем, из-за того что ее возлюбленный уезжал навсегда или переключил свое внимание на другую девушку. Тогда Элис думала, что, пожалуй, отец прав. Эти девушки слишком доверчивы, слишком доступны.
Сама Элис вела себя очень сдержанно, хотя и дружелюбно, всячески давала понять, что не намерена принимать ухаживания со стороны солдат и офицеров. Одевалась она всегда скромно, а больничная форма и вовсе скрывала все прелести ее фигуры. Она прятала волосы под грубый накрахмаленный чепец и надеялась, что эта униформа делает ее похожей на остальных отрудниц госпиталя. Вновь прибывшие раненые, если только раны были не слишком тяжелые, конечно, смотрели на нее восторженно, но потом понимали, что у них нет шансов и оставляли ее в покое, одаривая своим вниманием девушек попроще.
Иногда, конечно, попадались очень уж нахальные типы, вроде одного капитана с легким ранением руки. Он всегда так нагло осматривал ее с головы до ног, что Элис невольно краснела и съеживалась под его раздевающим взглядом. Он был дерзким, и его мало интересовало, нравится он ей или нет. Она делала ему перевязку и чувствовала, как он утыкается глазами ей в грудь, вдыхает ее запах, шарит глазами по ее лицу, по губам и, ей казалось, что еще немного и он вопьется в ее рот своим, с маленькими черными усиками над верхней губой, которые придавали его лицу что‑то зловещее. И каждый раз Элис становилось противно и немного жутко. Но она не могла даже пожаловаться на него, потому что за все время он не сказал ей ни слова. Не могла же она сказать, что он как-то не так смотрит на нее. Он и разглядывал ее не как женщину, а как добычу. Про себя она называла его самыми оскорбительными словами, которые были ей известны, но где-то в глубине души, понимала, что если, не приведи Господь, они остануться наедине, то он сделает с ней все, что пожелает. И она будет стоять как парализованная и, у нее не хватит сил ни оттолкнуть его, ни закричать. Все дело было в ощущении уверенности и силы, исходившем от него. Одним взглядом он заставлял ее опускать глаза. Элис старалась в его присутствии придать лицу строгое или равнодушное выражение, но как только чувствовала, как его глаза шарят по губам, по груди, начинала волноваться, руки становились неловкими, она роняла бинты и пинцеты. А главное, предательский румянец, густо заливавший щеки, выдавал ее с головой. Если бы не это волнение, за которое она так злилась на себя, он бы давно оставил ее в покое. Но она ничего не могла с собой поделать. Еще никто не заставлял Элис чувствовать себя такой униженной и такой... соблазнительной. Капитан замечал ее смущение и нагло улыбался. Он так опротивел ей, что одно время она даже хотела уволиться. Но вскоре его выписали, и он отбыл не то в Блэкпулл, не то в Балтимор, так что через некоторое время она и думать о нем забыла.