Теория познания

(АЛ. Выслушав Зенона Сократ замечает, что Зенон утверждает тезис Парменида о существовании единого тем, что отрицает существования многого, используя многое - «отрицает существование многого и тоже приводит много весьма сильных доказательств». Зенон здесь представляет софистов, чей метод заключается в выборе: или то, или это, исключая третье. В дальнейшем из софистики возникла формальная логика. Данный отрывок текста фиксирует то, что Зенон есть истинный зачинатель формальной логики. Основой формальной логики является исключение третьего - истинно либо это, либо противоположность этого, либо единое, либо многое. Эта основа формальной логики отражает действительную противоречивость бытия, хотя свою задачу формальная логика видит в преодолении этой противоречивости, что невозможно. Последнюю задачу пытался решить Зенон в своих апориях, а неудачу приписал неспособности абстрактного мышления преодолеть противоречивость мира, преодолеть противоречие протяжённость против прерывистости. В последующем эта задача была решена путём выхода в виртуальность посредством абстрактных операций с бесконечно малыми величинами.)

129а

- Принимаю твою поправку, - сказал Сократ, - и полагаю, что дело обстоит так, как ты говоришь. Но скажи мне вот что: не признаешь ли ты, что существует сама по себе некоторая идея подобия и другая, противоположная ей, - идея неподобного? Что к этим двум идеям приобщаемся и я, и ты, и все прочее, что мы называем многим? Далее, что приобщающееся подобию становится подобным согласно способу и мере своего приобщения, приобщающееся же неподобию - неподобным, и приобщающееся обоим - совмещающим оба? И если все вещи приобщаются к обеим противоположным идеям и чрез участие в обеих оказываются подобными и неподобными между собой, то что же в этом удивительного! Вот было бы странно, как мне думается, если бы кто показал, что само подобное становится неподобным или неподобное - подобным; но если мне показывают только, что причастное (АЛ - сходное) тому и другому совмещает признаки обоих, то мне, Зенон, это представляется отнюдь не нелепым, равно как и обнаружение того, что все есть единое вследствие участия в едином и, с другой стороны, оно же вместе с тем есть многое вследствие участия во множественности. Пусть-ка кто докажет, что единое, взятое само по себе, есть многое и, с другой стороны, что многое само по себе есть единое, вот тогда я выкажу изумление. И по отношению ко всему другому дело обстоит так же: если бы было дано доказательство, что роды и виды испытывают сами в себе эти противоположные состояния, то это было бы достойно удивления. Но что удивительного, если кто будет доказывать, что я являюсь единым и многим, и, желая показать множественность, скажет, что во мне различны правая и левая, передняя и задняя, а также верхняя и нижняя части, - ведь ко множественности, как мне кажется, я причастен, - желая же показать, что я един, скажет, что, будучи причастен к единству, я, как человек, являюсь одним среди нас семерых: таким образом раскрывается истинность обоих положений. Итак, если кто примется показывать тожество единого и многого в таких предметах, как камни, бревна и т. п., то мы скажем, что он приводит нам примеры многого и единого, но не доказывает ни того, что единое множественно, ни того, что многое едино, и в его словах не будет ничего удивительного, но лишь то, с чем все мы могли бы согласиться. Но пусть-ка кто-нибудь сделает то, о чем я только что говорил, то есть сначала установит раздельность и обособленность идей самих по себе, таких как подобие и неподобие, множество и единство, покой и движение и все тому подобное, а затем докажет, что они в себе самих могут смешиваться и разобщаться: вот тогда, Зенон, я буду действительно изумлён. Твои рассуждения я нахожу блестяще разработанными, однако, как я уже сказал, я гораздо более изумился бы в том случае, если бы кто мог показать, что эти самые затруднения всевозможными способами переплетаются в самых идеях, и, как вы проследили их в предметах видимых, так же точно обнаружить их в вещах, постигаемых [только] разумом.

(АЛ. Итак, Сократу принадлежит заслуга изобретения слова "идея" для обозначения понятий, абстракций. Таким образом, спор превращается в столкновение идей или понятий, то есть в чистую схоластику, что является признаком освобождения абстрактного мышления от примата чувственного восприятия и означает переход от сознания к самосознанию. Сократ задал Зенону вопрос о дуализме вещи и идеи и высказался в пользу самостоятельного существования идей. Теперь понятно, что вводится некая связь: вещи приобщаются к идеям, причём идея доминирует, определяя её (вещи) отношения с другими вещами. Вещи могут различаться, приобщаясь даже к противоположным идеям, а идеи неизменны. Отсюда последует теория отражения Платона - вещи есть отражения идей в пещере сознания и теория отражения Ленина - идеи есть отражения вещей в пещере сознания. Неизменность идей делает понятной причину догматизма абстрактного мышления. Неизменность идей утверждается на основании наличия противоположных идей, то есть противоречивых пар идей. Но тут революционным явился факт признания наличия идей идей, что открыло путь к свободе абстрактного мышления и схоластике. Люди впервые начали орудовать понятиями, абстракциями, идеями как бы предметами. В результате возникли представления о мире идей наряду с миром вещей. Надо помнить, что под маской Парменида скрывается Платон.)

4

(Парменид и Сократ: затруднения, которые влечёт за собой допущение обособленно существующих идей. Идеи каких вещей существуют?)

130а

Пифодор во время этой речи Сократа думал, что по поводу каждого замечания последнего Парменид и Зенон будут досадовать, однако они внимательно слушали его и часто с улыбкой переглядывались между собой, выказывая этим своё восхищение, которое Парменид по окончании речи Сократа и выразил словами:

- Какого восхищения, Сократ, заслуживает твоё увлечение рассуждениями! Но скажи мне: сам то ты придерживаешься сделанного тобою разграничения, то есть признаешь, что известные идеи сами по себе и то, что им причастно, существуют раздельно? Представляется ли тебе, например, само подобие чем то отдельным от того подобия, которому причастны мы, и это касается также единого, многого и всего, что ты теперь слышал от Зенона?

- Да, - ответил Сократ.

- И таких идей, - продолжал Парменид, - как, например, идея справедливого самого по себе, прекрасного, доброго и всего подобного?

- Да, - ответил он.

- Что же, идея человека тоже существует отдельно от нас и всех нам подобных - сама идея человека, а также огня, воды?

Сократ на это ответил: - Относительно таких предметов, Парменид, я часто бываю в недоумении, следует ли о них высказаться так же, как о перечисленных выше или иначе.

- А относительно таких предметов, Сократ, которые могли бы показаться даже смешными,-как например, волос, грязь, сор и всякая другая не заслуживающая внимания дрянь - ты тоже недоумеваешь, следует ли или нет для каждого из них признать отдельно существующую идею, отличную от того, к чему прикасаются наши руки?

- Отнюдь нет, - ответил Сократ, - но я полагаю, что такие предметы только таковы, какими мы их видим. Предположить для них существование какой то идеи было бы слишком странно. Правда, меня иногда беспокоила мысль, уж нет ли идей для всех вещей, но когда я становлюсь на такую точку зрения, то поспешно обращаюсь в бегство, опасаясь потонуть в бездонной пучине пустословия. И вот я снова обращаюсь к только что упомянутым предметам, имеющим идеи, и занимаюсь их рассмотрением.

(АЛ. Сократ не допускает идей для природных вещей вне общества, точнее, вне общественного внимания. Можно предположить, что идеи существуют только в общественном сознании или мировоззрении. Поэтому возникает примат идеи над вещью. Пока вещь не осознана обществом, до тех пор её нет для наблюдателя как представителя общества.)

- Ты ещё молод, Сократ, - сказал Парменид, - и любовь к мудрости ещё не завладела тобой всецело, как, по моему мнению, завладеет со временем, когда ни один из таких предметов не будет казаться тебе ничтожным; теперь же ты, по молодости, ещё слишком считаешься с мнением людей.

5

(Затруднения, вытекающие из приобщения вещей идеям)

131а

- Но как бы то ни было, скажи вот что: судя по твоим словам, ты полагаешь, что существуют известные идеи, названия которых получают приобщающиеся к ним другие вещи, например, приобщающиеся к подобию становятся подобными, причастные к великости - большими, приобщающиеся к красоте - красивыми, и приобщающиеся к справедливости - справедливыми?

- Именно так, ответил Сократ.

- Но каждая приобщающаяся идее вещь приобщается целой идее или части её? Или возможен какой либо иной вид приобщения помимо этих?

- Да как же так? - сказал Сократ.

- Но как, по твоему, вся идея целиком находится в каждой из многих вещей: оставаясь единою или как иначе?

- А что же препятствует ей, Парменид, оставаться единою?- сказал Сократ.

- Ведь, оставаясь единою и тожественною, она в то же время вся целиком будет заключаться во множестве раздельных вещей и таким образом окажется отделённой от самой себя.

- Ничуть, - ответил Сократ, - ведь вот, например, один и тот же день бывает одновременно во многих местах и от этого нисколько не отделяется от самого себя, - так и каждая идея, оставаясь единою и тожественною, может в то же время пребывать во всем.

- Вот так славно помещаешь ты, Сократ, - сказал Парменид, - единое и тожественное одновременно во многих местах, все равно, как если бы, покрыв многих людей одною парусиною, ты стал утверждать, что единое все целиком находится над многими. Или смысл твоих слов не таков?

- Пожалуй, таков, - сказал Сократ. - Так вся ли парусина будет над каждым, или над одним- одна, над другим - другая её часть?

- Над каждым будет только часть парусины.

- Следовательно, сами идеи, Сократ, делимы, - сказал Парменид, - и причастное им будет причастно лишь их части, и в каждом предмете будет находиться уже не вся идея, а лишь часть её.

- По-видимому, так.

- Что же, Сократ, решишься ты утверждать, что единая идея действительно делится у нас на части, и при этом все же остаётся единой?

- Никоим образом, - ответил Сократ.

- А смотри ка, - сказал Парменид, - не получится ли нелепости, если ты разделишь на части самое великость, и каждый из многих больших предметов будет большим благодаря части великости, меньшей чем сама великость?

- Да, конечно, получится нелепость, - ответил Сократ.

- Далее, каждый [из многих равных предметов], приняв малую часть равенства, будет ли иметь в себе в виде этой части, меньшей самого равного, то, что сделает её обладателя равным чему-нибудь?

- Это невозможно.

- Но, положим, кто-нибудь из нас будет иметь часть малого. Малое само по себе будет больше этой своей части; таким образом, само малое будет больше, а то, к чему приложится отнятая от малого часть, станет меньше, а не больше прежнего.

- Но этого никак не может быть, - сказал Сократ.

- Так каким же образом, Сократ, - сказал Парменид,- будут у тебя приобщаться идеям другие вещи, коль скоро они не могут приобщаться ни частям идей, ни целым идеям?

- Клянусь Зевсом, - сказал Сократ, - определить это мне представляется делом совсем не лёгким.

- Н у, а какого ты мнения вот о чем? - О чём?

(Идея- синтетическое единство).

132а

- Я думаю, что ты считаешь каждую идею единою по следующей причине: когда много каких-нибудь предметов кажутся тебе большими, то, окидывая взглядом их всех, ты, пожалуй, видишь некоторый единый и тожественный образ и на этом основании само великое считаешь единым.

- Ты прав, - сказал Сократ.

- А что, если ты таким же образом окинешь своим умственным взором как само великое, так и совокупность других великих предметов, не обнаружится ли снова некоторое единое великое, в силу которого все это должно представляться великим?

- По-видимому.

- Итак, откроется ещё одна идея великости, возникающая рядом с самой великостью и тем, что причастно ей; а во всем этом ещё опять другая, в силу которой все это будет великим. И, таким образом, каждая идея уже не будет у тебя единою, но окажется бесчисленным множеством.

6

(Идея-концепт.)

- Но, Парменид, - возразил Сократ, - не есть ли каждая из этих идей - мысль, и не надлежит ли ей возникать не в другом каком либо месте, а только в душе? В таком случае, каждая из них была бы единою и уже не подвергалась бы тому, о чем сейчас говорилось.

- Что же, - спросил Парменид, - каждая мысль едина и не есть мысль о чем либо?

- Но это невозможно, - сказал Сократ.

- Значит, мысль является мыслью о чем-нибудь?

- Да.

- Существующем или несуществующем?

- Существующем.

- Не мыслит ли эта мысль о том единстве, которое, обнимая все предметы [известного рода], является некоторым единым образом их?

- Да.

- Так не будет ли идеей этот образ, мыслимый как единство, коль скоро он остаётся одним и тем же во всех предметах?

- И это также является необходимым.

- А что, - сказал Парменид, - если все другие вещи, как ты утверждаешь, причастны идеям, то не обязательно ли для тебя думать, что каждая вещь состоит из мыслей и либо мыслит все, либо, хотя и является мыслью, лишена мышления?

- Но это, - сказал Сократ, - не имеет смысла. Все же, Парменид, мне кажется, что дело скорее всего обстоит так: идеи эти пребывают в природе, как бы в виде образцов, прочие же вещи сходствуют с ними и являются их подобиями, и самая причастность их идеям заключается не в чем ином, как только в уподоблении последним.

(АЛ. Возникает трудность бесконечного размножения идей, проблема бесконечности абстрактного мышления, которую Сократ предложил решить путём отождествления идей с мыслями в душе. Когда это предложение Парменид раскритиковал, тогда Сократ предложил принять идеи за образцы для вещей. Отсюда последует примат идей над вещами. Осознана проблема возникновения идей в виде дурной бесконечности, осмеянной Гегелем. Сократ придумал идеи, которые уподоблены вещам. Он также отождествил идеи, понятия с мыслями человека. Также возникло представление о мыслях о мыслях, то есть об идеях идей, что открыло путь от сознания к самосознанию. У индусов и китайцев Сократа не случилось. Но как возникают идеи? Или же они не возникают, а вещи им уподобляются. Такое положение существует и в общественных отношениях, где те или иные поступки и их исполнители могут уподобляться тем или иным идеям, уже существующим в общественном сознании. А как появляются новые идеи?)

(Идеи -образцы вещей.)

- Итак, - сказал Парменид, - если что либо подобно идее, то может ли эта идея не быть сходной с уподобившемуся ей, насколько последнее ей уподобилось? Или есть какая либо возможность, чтобы подобное не было подобно подобному?

- Нет, это невозможно.

- А не является ли безусловно необходимым, чтобы подобное и то, чему оно подобно, были причастны одной тожественной вещи?

- Да, это необходимо.

- Но то, чрез причастность чему то и другое подобное становится подобным, не будет ли самою идеею?

- Непременно.

133а

- Следовательно, ничто не может быть подобно идее, и идея не может быть подобна ничему другому, иначе рядом с идеей всегда будет являться другая идея, а если эта последняя подобна чему либо, то - опять новая, и никогда не прекратится постоянное возникновение новых идей, если идея будет подобна причастному ей.

- Ты совершенно прав.

- Значит, другие предметы приобщаются идеям не посредством подобия: надо искать какого то другого основания их приобщения.

- Выходит так.

- Ты видишь теперь, Сократ, - сказал Парменид, - какое большое затруднение возникает при допущении отдельного существования идей самих по себе.

- Очень даже.

- Но будь уверен - продолжал Парменид, - что ты ещё, так сказать, не прикоснулся ко всей громадности затруднения, если относительно каждой определяемой тобою реальности ты собираешься полагать единую, обособленную от неё идею.

(Обособленно существующие идеи не познаваемы нами)

- Почему так? - спросил Сократ.

- По многим различным причинам, а, главным образом, по следующей: если бы кто стал утверждать, что идеи, будучи такими, какими они, по нашему, должны быть, вовсе недоступны познанию, то невозможно было бы доказать, что высказывающий это мнение заблуждается, разве что он оказался бы многоопытным, не бездарным, и во время спора имел бы охоту следить за множеством отдалённейших доказательств. В противном случае переубедить настаивающего на непознаваемости идей не было бы возможно.

- Почему так, Парменид? спросил Сократ.

- А потому, Сократ, что и ты, и всякий другой, кто полагает самостоятельное существование некоей сущности каждого предмета, должен, я думаю, прежде всего согласиться, что ни одной такой сущности в нас нет.

- Да, потому что как же она могла бы тогда существовать самостоятельно? - заметил Сократ.

- Ты правильно говоришь, - сказал Парменид. - Итак, все идеи суть то, что они суть, лишь в отношении одна к другой, и лишь в этом отношении они обладают сущностью, а не в отношении к находящимся в нас подобиям ли или как бы их кто ни определял, участвуя в которых, мы называемся теми или иными именами. В свою очередь, эти находящиеся в нас подобия, одноимённые с идеями, тоже существуют лишь во взаимоотношениях, а не в отношении к идеям: все эти одноимённые подобия образуют свою особую область и в число идей не входят.

- Как ты говоришь? - спросил Сократ.

134а

- Если, например, - ответил Парменид, - кто либо из нас есть господин или раб кого либо, то он, конечно, не раб господина самого по себе, „сущего господина“, а также и господин не есть господин раба самого по себе, „сущего раба", но то и другое есть отношение человека к человеку. Само же господство есть то, что оно есть, по отношению к рабству самому по себе, точно также и само рабство есть рабство по отношению к господству самому по себе. А то, что есть в нас, не имеет силы по отношению к той области, равно как и она - к нам. Повторяю, идеи составляют особую область и относятся лишь к самим себе, и точно также образы, находящиеся у нас, относятся только к самим себе. Понятно ли тебе, что я говорю?

(АЛ. Есть мир идей с их взаимоотношениями и наш внутренний мир с взаимоотношениями понятий людей - «идеи составляют особую область и относятся лишь к самим себе, и точно также образы, находящиеся у нас, относятся только к самим себе». Получается, что идеи образуют мир со своими отношениями, а в нас подобия идей тоже образуют особую область в виде абстрактного мышления и мировоззрения со своими отношениями. Но тут Платон косвенно допускает связь этих миров через подобия идей в нас, хотя настойчиво отрицает связь: «то, что есть в нас, не имеет силы по отношению к той области, равно как и она - к нам».)

7

- Вполне понятно, - ответил Сократ.

- А потому, - продолжал Парменид, - и знание само в себе не должно ли быть знанием истины самой в себе?

- Конечно.

- Далее, каждое такое знание должно быть знанием об определённом самостоятельно существующем предмете, не правда ли?

- Да.

- А наше знание не будет ли знанием той истины, которая у нас? И каждое наше знание не будет ли относиться к определённому существующему у нас предмету?

- Необходимо.

- Но самих идей, как и ты признаешь, мы не имеем, и их не может быть у нас.

- Конечно, нет.

- Между тем, каждый род сам по себе познаётся, надо полагать, самою идеею знания?

- Да.

- Которою мы не обладаем?

- Да, не обладаем.

- Следовательно, нами не познаётся ни одна из идей, потому что мы не причастны знанию самому в себе.

- По-видимому, так.

- А потому для нас непознаваемы ни прекрасное само в себе, ни доброе, ни все, что мы допускаем в качестве самостоятельно существующих идей.

- Кажется, так.

(АЛ. Возникла идея знания, то есть впервые осознана необходимость теории познания. Но она невозможна поскольку идеи существуют сами по себе, они не могут быть познаны, потому что мы не причастны к знанию самому по себе. Остаётся только вариант бога, который знает всё. Но сам бог оказывается понятием, идеей. Получается, идея познаёт идею как у Гегеля. Возник идеальный тупик, так как у нас нет связи нашего абстрактного мышления с миром идей. Платон явно не осознавал своё собственное любопытство (инстинкт любопытства), которое и делает нас причастным к идее знания.)

(Вещи, доступные нашему ведению, непознаваемы богом)

- Но обрати внимание ещё на одно более тяжёлое обстоятельство.

- На какое обстоятельство?

- Признаешь ты, или нет: если существует сам по себе некоторый род знания, то он гораздо совершеннее нашего знания? И не так ли дело обстоит с красотою и всем прочим?

- Да.

- Итак, если что либо причастно знанию самому по себе, то ты, не правда ли, признаешь, что никто в большей степени, чем бог, не обладает этим совершеннейшим знанием?

- Необходимо.

- Что же, обладая знанием самим в себе, будет ли бог в состоянии знать то, что есть у нас?

- Почему же нет?

- А потому, Сократ, - сказал Парменид, - что, как мы согласились, ни те идеи не простирают своей силы на то, что у нас, ни это последнее - на них, но то и другое имеет отношение только к самому себе.

- Да, мы согласились относительно этого.

- Итак, если у бога есть само совершеннейшее господство и само совершеннейшее знание, то господство богов никогда не будет простираться на нас, и их знание никогда не познает ни нас, ни вообще ничего, относящегося к нашему миру: как мы нашею властью не властвуем над богами и нашим знанием ничего, касающегося богов, не познаем, так, по тем же самым основаниям, и они, хотя и боги, над нами не господа и дел человеческих не знают.

(АЛ. Потому что бог это идея. Принятое Платоном обособление мира идей и мира мыслей сейчас преодолевается идеально практикой познания в квантовой механике например. Сейчас уже можно признать мир идей в качестве Виртуальности, а мир мыслей, мир понятий в качестве человеческого познания в рамках Материи. Тогда как Виртуальность (примат закона над случаем) и Материя (примат действительного над возможным) разделены Большим Взрывом.)

- Но если отказать богу в знании, то не покажется ли такое утверждение слишком странным? - заметил Сократ.

135а

Парменид возразил: - Однако, Сократ, к этому и, кроме того, ещё многому другому неизбежно приводит учение об идеях, если эти образы сущего действительно существуют, и если мы будем определять каждую идею как нечто самостоятельное. В результате слушатель будет недоумевать и спорить, доказывая, что этих идей или вовсе нет, или, если уж они существуют, то должны быть безусловно непознаваемыми для человеческой природы. Такие возражения кажутся основательными, а высказывающего их, как мы недавно сказали, переубедить необычайно трудно. И надо обладать совершенно исключительной одарённостью для того, чтобы понять, что существует некоторый род каждого предмета и сущность сама по себе, а ещё более удивительные таланты нужны для того, чтобы доискаться до всего этого, обстоятельно разобраться во всем и разъяснить другому!

- Согласен с тобой, Парменид, - сказал Сократ, - ибо твои слова вполне соответствуют моему мнению.

Парменид же ответил: - Но, с другой стороны, Сократ, если кто, приняв во внимание все только что изложенное и тому подобное, откажется допустить, что существуют идеи предметов, и не будет полагать определённой идеи каждого из них в отдельности, то, не допуская постоянно тожественного себе понятия о каждом из существующих предметов, он не найдёт, куда направить свою мысль, и тем самым уничтожит всякую возможность рассуждения. Впрочем, эту опасность, как мне кажется, ты ясно чувствовал.

- Ты прав, - ответил Сократ.

(АЛ. Если отказаться от абстрактного мышления с помощью идей и отождествления их с существующими предметами, то будет уничтожена всякая возможность рассуждения.)