Создатель

Первые свитки появились случайно. Один ангел, которого звали Сариил, обладал даром запоминать всё, что слышал, с точностью до слова. Он не мог забыть, не мог исказить, не мог добавить ничего от себя — его память была идеальной, как зеркало, которое отражает только то, что перед ним, и ничего больше. Сариил слушал рассказы старших, запоминал их, а потом начал записывать. Не потому, что ему было нужно, и не потому, что кто-то просил, а потому, что он не мог иначе — слишком много знаний теснилось в его голове, требуя выхода.

Первые свитки были грубыми, несовершенными. Сариил писал на шкурах животных, которых находил на нейтральных территориях, чернилами из сока растений. Слова получались неровными, иногда расплывчатыми, иногда почти нечитаемыми, но смысл оставался неизменным — таким, каким Сариил услышал его впервые.

Другие ангелы сначала не придавали значения этим свиткам. Ну пишет и пишет, какое кому дело? Но со временем, когда Сариил накопил целую библиотеку, когда его записи начали расходиться по Раю и Аду, отношение изменилось. Оказалось, что свитки сохраняют знания не хуже, а иногда и лучше, чем устная традиция. Они не зависели от памяти рассказчика, от его настроения, от его желания приукрасить или скрыть правду. Они были просто записью — и в этой простоте была их сила.

***

Мудрецы появились позже, уже после того, как ангелы и демоны разошлись по разным территориям и установили свои законы. Это были существа, чей дар пробуждался в двадцать пять лет не так, как у других. Они не получали способности влиять на людей, не становились блудом или демоном предательства, не исцеляли души и не просветляли разум. Их дар был иным — они видели то, что не видели другие, и слышали то, что не слышали другие.

Сначала никто не заметил их появления. Мудрецов было немного, они держались в тени, не высовывались, не спорили, не пытались доказать свою правоту. Они просто наблюдали. И записывали. И в этих записях было то, что ангелы и демоны предпочли бы скрыть.

Первого мудреца звали Элифас. Он был ангелом, но его дар не имел ничего общего со светом — он видел тени, которые отбрасывают души, и по этим теням мог определить, что скрывает человек, даже если сам человек не знал об этом. Элифас не хотел пугать, не хотел разоблачать, не хотел вмешиваться в чужие жизни. Он просто видел — и иногда не мог удержаться, чтобы не сказать о том, что узрел.

Однажды, когда ангелы собрались на совете, чтобы обсудить очередное нарушение границ со стороны демонов, Элифас вдруг произнёс, обращаясь к одному из старейшин: «Ты боишься не демонов. Ты боишься, что твои подопечные узнают, что ты сам нарушал и нарушаешь границы. И что тебя не наказали только потому, что ты хорошо умеешь прятать концы».

В зале повисла тишина. Старейшина побледнел — настолько, насколько может побледнеть ангел, — и не нашёл что ответить. Потому что Элифас сказал правду. Ту правду, которую старейшина похоронил в себе много лет назад и надеялся никогда не вспоминать.

После этого случая ангелы начали бояться Элифаса. Не потому, что он был сильным или опасным, а потому, что он видел их насквозь. Каждый, кто приближался к нему, чувствовал, как мудрец заглядывает в его душу, считывает его страхи, его сомнения, его самые потаённые желания. Даже если Элифас молчал, даже если не произносил ни слова, само его присутствие заставляло ангелов чувствовать себя обнажёнными, беззащитными, уязвимыми.

То же самое происходило и среди демонов. У них тоже появились свои мудрецы — те, кто мог слышать мысли на расстоянии, кто видел не только поступки, но и их причины, кто понимал демонов лучше, чем они сами себя понимали. Самым известным из них был Либера — демоница, чей дар позволял ей не просто слышать, а чувствовать желания других. Она говорила редко, но каждое её слово было точно в цель.

Демоны, как и ангелы, боялись её. Они не хотели, чтобы кто-то знал об их тайнах, об их слабостях, о тех моментах, когда они сомневались и колебались. В Аду, где сила ценилась выше всего, признание в слабости могло стоить жизни.

***

Через несколько десятилетий после появления первых мудрецов ангелы и демоны собрались на совместный совет — редкое событие, которое происходило только в случае крайней необходимости. Вопрос стоял один: что делать с мудрецами?

Ангелы говорили первыми. Их представитель, тот самый старейшина, которого Элифас разоблачил на совете, требовал изолировать мудрецов от остальных. «Они сеют страх, — говорил он. — Они заставляют нас сомневаться в себе. Они видят то, что не должны видеть, и слышат то, что не должны. Это опасно. Это подрывает нашу веру».

Демоны поддержали ангелов — впервые за долгое время. Их представитель, один из высших демонов, чьё имя не сохранилось в свитках, говорил жёстко и прямо: «Мудрецы — это угроза. Они знают наши слабости, а знание слабостей — это оружие. Если они передадут это знание врагам, мы все погибнем».

Элифас и Либера стояли в центре зала, окружённые сотнями существ, которые требовали их изгнания. Они не защищались, не оправдывались, не просили о пощаде. Они просто слушали.

Бог, правитель Рая, говорил последним. Он поднялся с трона, обвёл взглядом зал, задержался на мгновение на лицах мудрецов, а потом обратился к собравшимся.

— Вы боитесь их, — сказал Он. — Не потому, что они опасны. А потому, что они показывают вам то, что вы не хотите видеть в себе. Вы боитесь не их правды — вы боитесь своей собственной правды. Той, которую вы прячете глубоко внутри, от которой отворачиваетесь, которую отрицаете.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Но правда не становится ложью от того, что вы её не признаёте. Она остаётся правдой. И те, кто способен её видеть, не враги вам. Они — зеркала. И если зеркало вам не нравится, то проблема не в нём.

В зале зашумели. Ангелы переглядывались, демоны шептались.

— Мы есть то, что мы думаем, — продолжал Бог. — Мы есть то, что мы хотим. Наши мысли, наши желания, наши страхи — это и есть мы. И если вы боитесь, что кто-то узнает ваши мысли, спросите себя: почему вы их стыдитесь? Что в них такого, что вы не можете принять?

Он замолчал, давая возможность собравшимся обдумать его слова.

Сатана, правитель Ада, поднялся следом. Демон не торопился, несколько раз прошёлся перед троном, прежде чем начать говорить.

— Я согласен с Богом в одном, — сказал он. — Правда не становится ложью от того, что мы её не признаём. И те, кто видят правду, не виноваты в том, что мы от неё прячемся.

Он остановился напротив мудрецов.

— Но я не согласен с Ним в другом. Страх — это не слабость. Страх — это инстинкт. И если ваши подопечные боятся, значит, они чувствуют опасность. Игнорировать этот страх — значит подвергать их риску.

Сатана повернулся к собравшимся.

— Я предлагаю не изгонять мудрецов и не наказывать их. Но я предлагаю поселить их отдельно — на окраинах, вдали от основных поселений. Пусть они живут там, где их дар не будет пугать других. Пусть они занимаются своими исследованиями, записывают свои знания, но не вмешиваются в жизнь тех, кто не готов к их правде.

Бог покачал головой.

— Ты предлагаешь изоляцию, — сказал Он. — А изоляция — это та же казнь, только растянутая во времени.

— Я предлагаю защиту, — ответил Сатана. — Защиту и для них, и для нас.

***

Совет длился три дня. Спорили, кричали, обвиняли друг друга в трусости и жестокости, выходили из зала и возвращались с новыми аргументами. Мудрецы всё это время сидели в центре зала, не двигаясь, не произнося ни слова, и слушали, как решается их судьба.

На исходе третьего дня Бог поднялся и объявил:

— Я принимаю решение Сатаны. Мудрецы будут жить отдельно — на окраинах Рая и Ада, в специально построенных для них замках. Никто не имеет права тревожить их, если они сами не пригласят. Никто не имеет права требовать от них откровений, если они не захотят делиться. Они будут свободны в своей изоляции.

Элифас и Либера переглянулись. Никто не знал, о чём они думали в тот момент, но говорят, что их лица были спокойны. Ни гнева, ни обиды, ни разочарования — только тихое, почти незаметное принятие того, что всё идёт так, как должно идти.

На окраинах Рая и Ада, там, где небеса встречались с землёй, а свет — с тьмой, были построены замки для мудрецов. Они были чёрными — не потому, что их строили из такого материала, а потому, что свет и тьма, встречаясь на этих территориях, создавали такую глубину, которая казалась темнее чёрного.

Замки были огромными, с высокими башнями, уходящими в небо, и глубокими подземельями, уходящими в землю. Внутри них не было ничего лишнего — только комнаты для работы, комнаты для отдыха и библиотеки, которые мудрецы заполняли свитками с записями о мире, о существах, о законах, по которым всё это жило.

Первое время ангелы и демоны иногда прилетали к замкам. Не потому, что хотели общаться с мудрецами, а из любопытства — посмотреть, как они живут, чем занимаются, не представляют ли угрозы. Но мудрецы не выходили к ним, не отвечали на их приветствия, не приглашали внутрь. Они просто были — и в этом «быть» было что-то, от чего становилось не по себе.

Со временем любопытство угасло. Ангелы перестали залетать на окраины Рая, демоны — на окраины Ада. Мудрецов забыли. Не нарочно — просто время и расстояние сделали своё дело. Те, кто помнил о существовании чёрных замков, умирали, а новые поколения не интересовались прошлым.

Мудрецы не жаловались на изоляцию. Для них она была не наказанием, а возможностью — возможностью заниматься своим делом без помех, не отвлекаясь на чужие страхи и сомнения.

Они изучали мир. Они записывали всё, что видели и слышали, всё, что чувствовали и понимали. Их библиотеки росли, заполнялись свитками, которые никто никогда не читал. Они создавали карты территорий, которых никто никогда не видел, вычисляли законы, по которым движутся звёзды, и законы, по которым движутся души.

Иногда, очень редко, кто-то из мудрецов покидал свой замок и отправлялся в мир. Не для того, чтобы вмешиваться, а для того, чтобы наблюдать. Они могли сидеть на краю поля днями, неделями, месяцами, просто смотрели, как ангелы и демоны живут, сражаются, любят, ненавидят, умирают. А потом возвращались в свои замки и записывали увиденное.

Они не чувствовали себя одинокими. Одиночество — это когда тебе нужны другие, а их нет. Мудрецам никто не был нужен. Они были самодостаточными, как планеты, которые вращаются вокруг своей оси и не замечают других.

***

Никто не знает, сколько свитков хранится в чёрных замках. Может быть, тысячи. Может быть, миллионы. Может быть, там записана вся история мира — от первого вздоха Эона до последнего удара сердца того, кто ещё не родился.

Никто не знает, живы ли ещё мудрецы. Последний раз их видели несколько сотен лет назад, когда один из демонов, заблудившись во время охоты, наткнулся на чёрный замок на окраине Ада. Он не решился войти внутрь — слишком жутким казалось ему это место, слишком тихим, слишком пустым. Он улетел и рассказал о том, что видел, но ему никто не поверил.

В одном из свитков, написанных Элифасом за несколько десятилетий до его ухода в изоляцию, есть такие строки:

«Знание не делает нас счастливыми. Оно делает нас свободными. Но свобода страшит тех, кто привык к цепям. Мы не хотим знать правду о себе, потому что правда требует от нас действий, изменений, выбора. А выбирать всегда труднее, чем подчиняться».

Либера в своих записях добавляла:

«Мудрость не в том, чтобы знать ответы. Мудрость в том, чтобы задавать правильные вопросы. Те, кто боится мудрецов, боятся не их знания — они боятся вопросов, которые они вынуждены будут себе задать, если останутся рядом с ними».

Бог, когда его спросили о мудрецах уже после их изоляции, сказал:

«Они — совесть этого мира. А совесть всегда живёт на окраинах. Потому что в центре слишком шумно, чтобы её услышать».

Сатана ничего не сказал. Он не любил говорить о том, что не имело практического применения.

***

История мудрецов не закончена. Она просто замерла, как замерзает река зимой, и ждёт, когда наступит весна. Никто не знает, когда она наступит, и наступит ли вообще.

Мудрецы сидят в своих чёрных замках, читают старые свитки, пишут новые, наблюдают за миром, который забыл о них, и ждут. Чего — никто не знает. Может быть, того дня, когда кто-то постучит в их дверь и скажет: «Нам нужна ваша правда. Мы готовы её услышать».

А может быть, они ждут смерти. Или того, что будет после неё.

Но время идёт, а ничего не меняется.

Может быть, оно идёт не туда?

Глава 6. Скрижаль

Мудреца звали Азраил. Он был одним из тех, кто жил в чёрном замке на самой окраине Рая, там, где свет встречался с тьмой и никто уже не мог сказать, где заканчивается одно и начинается другое. Его дар был не таким, как у других мудрецов, — он не слышал чужие мысли и не видел чужие тени.

Он чувствовал то, что должно было случиться. Не будущее в привычном смысле — не события, не даты, не лица. А саму возможность будущего, ту тонкую нить, которая связывает настоящее с тем, что ещё не наступило, но уже существует где-то там, в глубине времени.

Азраил прожил долгую жизнь. Он видел войны и перемирия, рождение и смерть тысяч существ, появление людей и их стремительное, почти безумное развитие. Он записывал всё, что видел и чувствовал, и его библиотека была одной из самых больших среди мудрецов.

Но однажды, когда он сидел за столом в своей башне и перечитывал старые свитки, в его сознании что-то щёлкнуло, как будто кто-то открыл дверь, о существовании которой он даже не подозревал, и оттуда хлынул свет. Не тот свет, к которому привыкли ангелы, — мягкий, тёплый, почти ласковый, — а свет ослепляющий, обжигающий, невыносимый для тех, кто привык к полумраку.

Азраил не испугался. Он слишком долго жил, чтобы бояться непонятного. Он просто взял перо, достал новый свиток и начал писать.

Слова приходили сами. Не как мысли, которые он обдумывал и взвешивал, а как поток, который лился из него, не спрашивая разрешения, не подчиняясь воле. Азраил не знал, откуда берутся эти слова, не знал, что они значат, не знал, зачем он их пишет. Он просто писал, потому что не мог остановиться.***Первое время Азраил не замечал ничего необычного. Ну, пишет и пишет, какое кому дело? Но по мере того, как свиток заполнялся, он начал чувствовать странную усталость — не физическую, а ту, которая накапливается где-то под рёбрами и не проходит даже после долгого отдыха. Он стал чаще откладывать перо, дольше смотреть в окно на серое небо, чаще прислушиваться к себе, пытаясь понять, что с ним происходит.

Потом начались раны. Сначала мелкие — царапины на пальцах, которые появлялись сами собой, без всякой причины. Азраил замечал их только когда на свиток падали капли крови. Он вытирал их, заматывал пальцы и продолжал писать, потому что остановиться уже не мог. Слова требовали выхода, и чем больше он писал, тем сильнее было это требование.

Раны становились глубже. Они появлялись на руках, на лице, на груди — везде, где кожа была тоньше, где кровь ближе к поверхности. Азраил не чувствовал боли — странно, но её не было. Было что-то другое, похожее на онемение, на потерю чувствительности, на то, как будто его тело постепенно переставало быть его телом и становилось просто инструментом для записи того, что рождалось в его сознании.

Он терял зрение. Сначала просто перестал различать мелкие детали — буквы на свитке, трещины на столе, морщины на собственных руках. Потом мир стал размытым, как акварельный рисунок, который залили водой. Азраил не знал, сколько ещё он сможет писать, но знал, что остановиться не может. И не хочет. Он терял слух. Звуки становились глуше, тише, дальше. Пение птиц за окном, шёпот ветра в башне, скрип пера по свитку — всё это уходило куда-то вдаль, за горизонт, за грань, за которой не было ничего. Азраил оставался один — со свитком, с пером, со словами, которые продолжали литься из него, не спрашивая разрешения. Он терял себя. Воспоминания о прошлом, которые всегда были такими яркими, такими чёткими, начали блёкнуть, стираться, исчезать. Он не помнил, как выглядит Эон, хотя видел Его своими глазами. Не помнил, как звали его первого учителя. Не помнил, когда в последний раз выходил из башни. Он превращался в чистый канал — в сосуд, через который мир получал то, что должно было получить.

***

Азраил писал несколько лет. Никто не навещал его в чёрном замке — мудрецы редко покидали свои обители, а ангелы и демоны забыли о существовании окраин. Он был один — и в этом одиночестве была его сила и проклятие. Когда свиток был почти заполнен, когда оставалось всего несколько строчек, Азраил почувствовал, что его время подходит к концу. Не в том смысле, что он умирает физически — это он понял уже давно, — а в том, что то, ради чего он жил, завершается.

Он написал последнюю строчку. Перо выпало из его рук. Азраил откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и умер. Никто не видел этого момента. Никто не услышал его последнего вздоха. Только ветер, который всегда гулял по коридорам чёрного замка, на мгновение затих, будто прощаясь с тем, кого знал много лет.

А потом небо над Раем и Адом раскололось. Гром прокатился по всем уровням, от самых высоких до самых низких, заставляя стены дрожать, а существ — замирать в ужасе. Молнии били в землю, оставляя чёрные воронки, из которых сочился дым. Никто не помнил, когда в последний раз здесь была гроза — может быть, никогда?

И пошёл дождь.

Первый дождь в истории миров. Он был серым, холодным, почти невесомым, и там, где капли падали на землю, расцветали странные цветы — бледные, с серебристыми лепестками и чёрными серединками. Демоны и ангелы выходили из своих убежищ, смотрели на небо и не понимали, что происходит. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то просто замирал на месте, чувствуя, как этот дождь смывает с них что-то старое, ненужное, мешающее жить.

Дождь шёл три дня. А когда закончился, небо стало чище, воздух — прозрачнее, а границы между мирами — тоньше.***Первыми нашли свиток ангелы. Они прилетели к чёрному замку на окраине Рая, когда тучи уже рассеялись, но в воздухе ещё витал запах озона — свежий, острый, почти болезненный. Замок выглядел так же, как и всегда, но внутри него чувствовалось что-то новое, что-то, чего не было раньше.

Ангелы вошли внутрь. Они поднимались по винтовой лестнице, проходили по длинным коридорам, заглядывали в пустые комнаты, где когда-то жили мудрецы, и не находили ничего, кроме пыли и паутины. Азраила они нашли в самой высокой башне. Он сидел в кресле, закрыв глаза, с пером в руке, которое сжимал так сильно, что костяшки побелели. На столе перед ним лежала книга — закрытая, перевязанная чёрной лентой, с печатью, которую никто из ангелов не узнал. Они попытались взять книгу в руки. Первый ангел, который прикоснулся к ней, отдёрнул руку с криком. На его пальцах остались ожоги — глубокие, болезненные, которые не заживали, как обычные раны, а продолжали кровоточить, будто время для них остановилось. Второй ангел попробовал взять книгу через ткань. Ожоги прожгли ткань и всё равно достигли кожи. Третий не стал рисковать. Он просто смотрел на книгу и чувствовал, как от него исходит что-то древнее, сильное, почти живое.

Они попытались прочитать её, не прикасаясь. Но буквы, которые были на ней написаны, менялись — они перетекали, как вода, превращались в другие буквы, в другие слова, в другие смыслы. Ангелы не понимали, что читают, и не знали, читают ли они вообще что-то реальное.Книга жгла. Он жгла всех, кто к ней прикасался, и всех, кто пытался прочитать. Она жгла даже тех, кто просто смотрел на него слишком долго — глаза начинали слезиться, краснеть, болеть, будто в них попал песок.

Книгу назвали Скрижалью. Никто не знал, что в ней написано, но все чувствовали, что там — нечто важное, нечто, что может изменить мир. Ангелы спорили, что делать со Скрижалью. Одни предлагали уничтожить её — слишком опасна, слишком непонятна, слишком больно от неё. Другие возражали: уничтожить не получается. Её нельзя сжечь, нельзя разорвать, нельзя растворить в кислоте. Она остаётся собой, что бы с ней ни делали. Третьи предлагали спрятать Скрижаль там, где никто не сможет её найти. Бог выслушал их и сказал:— Вы не можете спрятать то, что само хочет быть найденным. Скрижаль найдёт своего читателя, даже если вы закопаете её в самое сердце земли. Он не ошибся. Но и не попал в точку — тогда. Демоны прознали о Скрижали через своих шпионов. Они не участвовали в первых спорах, не предлагали своих решений, не вмешивались в дискуссии. Они просто ждали. И когда ангелы, устав от бесплодных попыток уничтожить книгу, оставили её в одном из хранилищ на нейтральной территории, демоны нанесли удар.

Ночью, когда границы между мирами стали тоньше, а стража — невнимательнее, они пробрались в хранилище, забрали Скрижаль и унесли её в Ад. Аккуратно, чтобы не повредить, не прикасаясь к ней голыми руками, завернув в ткани, пропитанные тьмой. И на удивление, книга им поддалась, как будто демоны должны были её забрать. Ангелы обнаружили пропажу только через несколько дней. Они были в ярости — не столько от того, что демоны украли Скрижаль, сколько от того, что они ничего не смогли сделать, чтобы её вернуть.

***

В Аду Скрижаль спрятали на самом глубоком уровне, там, куда даже высшие демоны спускались редко. Её охраняли — не столько от ангелов, сколько от любопытных, которые могли бы попытаться прочитать её и сгореть в огне её знания. Сатана знал о Скрижали, но не проявлял к ней особого интереса. У него были другие заботы — войны, границы, наказания, законы. Он приказал хранить Скрижаль, но не изучать её, потому что каждая попытка прочитать её стоила жизни или здоровья тем, кто это делал.

Демоны, которые принесли книгу в Ад, в ней, как они думали, были записаны тайны, которые могли уничтожить свет или подчинить его тьме. Но они ошибались. Скрижаль не была оружием. Она была чем-то другим, для чего у демонов ещё не было названия.

***

Что было написано в Скрижали, не знал никто — даже те, кто её прятал. Потому что содержание менялось в зависимости от того, кто пытался его прочитать. Для ангела она была полна тьмы, для демона — света, для человека — вопросов, на которые нет ответов.

Говорят, что в Скрижали были записаны имена всех, кто когда-либо жил и кто когда-либо умрёт. Говорят, что там были описаны все миры — прошлые, настоящие, будущие. Говорят, что там был ответ на вопрос, который никогда не задавали. Азраил, создавший Скрижаль, не знал её содержания. Он просто писал — не своими словами, а теми, которые приходили из пустоты. И умер, так и не поняв, что создал. Азраила похоронили на окраине Рая, недалеко от чёрного замка. Ангелы не знали, что делать с его телом — оно не разлагалось, не менялось, просто лежало в земле и ждало. Через несколько лет могилу заросла трава, потом кустарники, потом деревья. Никто не приходил сюда, никто не помнил имени Азраила. Его библиотека разошлась по другим мудрецам. Свитки, которые он написал до Скрижали, были обычными — в них описывались события, которые уже произошли, или те, которые должны были произойти в ближайшем будущем. Никто не придавал им особого значения.

Чёрный замок, где жил мудрец, постепенно разрушался. Ветер, дождь, время делали своё дело. Стены трескались, башни кренились, окна забивались пылью. Никто не восстанавливал его, потому что никто не хотел жить там, где умер тот, кто создал Скрижаль. В одном из свитков, найденных в библиотеке Азраила после его смерти, была странная запись:

«Я пишу не для того, чтобы меня поняли. Я пишу для того, чтобы запомнили. Не меня — то, что я написал. Потому что это больше меня. Это больше всех нас. Это то, что останется, когда мы уйдём».

И в другом свитке:

«Истина не может быть лёгкой. Если вам кажется, что вы нашли истину и она не требует от вас жертв — вы нашли не истину. Вы нашли утешение».

Глава 7. Первые люди

Когда Ариэль и Малхиор создали первого человека, они вложили в него не только свет и тьму, но и свободу. Свободу выбирать, свободу ошибаться, свободу падать и подниматься, свободу верить в то, во что хочется верить, и отрицать то, что кажется чужим. Эта свобода была самым ценным, что они могли дать своим созданиям, и самым опасным.

Первые люди были наивны, как дети. Они не знали, что такое война, не знали, что такое ненависть, не знали, что можно желать зла тому, кто отличается от тебя. Жили маленькими племенами, учились добывать огонь, строить дома, выращивать еду, и в этом их обучении ангелы и демоны помогали им — не навязываясь, не приказывая, не требуя поклонения.

Люди видели в Ариэле и Малхиоре не богов, а старших братьев, наставников, друзей. Они приходили к ним с вопросами, просили совета, рассказывали о своих страхах и сомнениях. Ариэль учил их прощению, терпению, умению видеть свет даже в самой глубокой тьме. Малхиор учил их бояться. Он показывал, какие звуки издают хищники, какая трава растёт у ядовитых источников Бояться — значит знать, избегать. Демон учил людей не выживать сообща, а побеждать в одиночку.