Создатель

Астрид Норд

Создатель

От автора

Обращение к читателю

Дорогой читатель!

Книга, которую вы только что прочитали (или, возможно, только собираетесь прочитать) — «Создатель» — является предысторией моего основного романа «Равновесие. Стена» (она выйдет чуть позже на всех платформах, сейчас начали выходить главы на Литрес)

Я написала эту книгу для тех, кому интересно заглянуть глубже. Чтобы понять, откуда взялся этот мир, почему ангелы и демоны враждуют, кто такой Эон, что такое Скрижаль и как вообще всё устроено.

«Создатель» — это не приквел в привычном смысле. Это скорее путеводитель по мифологии, которую я создавала несколько месяцев. Здесь вы найдёте:

· Сотворение мира. Как Эон разделил себя на свет и тьму, как появились первые ангел и первый демон, как они жили вместе и как разошлись по разным сторонам.

· Устройство Рая и Ада. Как они устроены, какие законы в них действуют, кто такие низшие, мудрецы и связные животные.

· Иерархию и природу сил. Возраст силы, дары ангелов и демонов, систему наказаний, Яму и Чистилище.

· Легенды о первых людях. Урок о том, что не всякую правду можно дать человеку, гибель Ариэля и Малхиора.

· Историю Хранителя. Его детство, имя, тайну, которую он хранит тысячу лет, и дар забирать души.

· Рождение Коры. Историю любви Анны и Джеймса — ангела и демона, которые отказались от своей сущности ради дочери.

· Скрижаль и пророчество. О книге, написанной мудрецом Азраилом, о слове «Катехон».

Нужно ли читать «Создатель» перед книгой «Равновесие. Стена»?

Я бы сказала так: не обязательно, но очень желательно.

Основной роман можно читать и без этой книги — сюжет там самодостаточен, а основные правила мира объясняются по ходу действия. Но «Создатель» даёт вам то, чего нет в основном тексте: глубину.

Вы будете знать, почему ангелы слабеют, почему демоны свободно спускаются на Землю, кто такая пепельная горлица и что означает знак на спине Коры. Вы поймёте мотивы Хранителя, его страх перед именем и одиночество. Вы увидите, как трагедия первых ангелов и демонов эхом отзывается через тысячелетия.

Если вы уже прочитали роман «Равновесие. Стена» и теперь взялись за «Создатель» — отлично. Многие вещи заиграют новыми красками. Вы узнаете предысторию персонажей, о которых в основном романе говорится лишь в намёках.

Если вы ещё не читали основной роман и начали с «Создателя» — тоже хорошо. Вы войдёте в историю подготовленным, вооружённым знанием всех легенд и законов. Вам будет легче ориентироваться в этом мире.

В любом случае — спасибо, что вы со мной.

Эта история родилась из вопроса: «Что, если человек не должен выбирать сторону? Что, если его природа — держать равновесие между светом и тьмой?»

Я надеюсь, что «Создатель» станет для вас таким же тёплым и страшным, родным и чужим, каким оно было для меня, когда я его писала.

Астрид Норд

P.S. В «Равновесии. Стена» вы встретите Кору, Хранителя, Эшит, Морта, Азазеля и других героев.

Приятного чтения.

Глава 1. Создатель

Прежде чем появилось что-либо — не было ни света, ни тьмы, ни пространства, ни времени, ни даже самой пустоты, которую можно было бы измерить или представить, но был Он. Нельзя сказать, что Он был один, потому что понятие одиночества предполагает кого-то, кто мог бы быть рядом, а здесь Он был первым и единственным, и это Его одиночество не было ни проклятием, ни наградой — оно просто было фактом, таким же неоспоримым, как Его собственное существование.

Его не называли по имени, потому что некому было называть, но если бы кто-то спросил, как Его зовут, можно было бы ответить: Эон. Это слово пришло из языка, которого ещё не существовало, в нём слышалась бесконечность, которая не знает ни начала, ни конца, и глубина, в которой можно утонуть. Эон. Дыхание, которое ещё не стало ветром, мысль, которая ещё не обрела форму, Создатель, который ещё не решил, что именно создавать.

Время не имело смысла, когда нечего было отсчитывать — ни рассветов, ни закатов, ни ударов сердца, потому что сердца у Него тоже не было. Может быть, прошла секунда. Может быть, вечность. Может быть, что-то среднее, для чего у человеческого языка нет названия. Он знал только одно: внутри Него что-то копилось, росло, требовало выхода, и это что-то было слишком большим, чтобы оставаться внутри, и слишком важным, чтобы исчезнуть бесследно.

Это не было болью, это не было радостью, потому что радость предполагает знание того, что такое страдание, а страдания Он тоже не знал. Это было что-то другое, может быть, любовь к тому, чего ещё нет, может быть, тоска по тому, что должно родиться, может быть, просто желание, чистое и необъяснимое, как гравитация или как свет, который позже наполнит миры.

Он не хотел быть один, просто знал, что так не должно продолжаться, что Его предназначение — не в том, чтобы существовать в пустоте, а в том, чтобы наполнить её Собой, Своим дыханием, Своей мыслью, Своей любовью к тому, что ещё не родилось.

Он перебирал возможности, примерял их, как одежду, которую ещё не сшил, отбрасывал одни, возвращался к другим, сомневался (потому что даже Создатель имеет право сомневаться) и снова возвращался к началу.

Он мог бы создать всё сразу — миры, существ, время, пространство, законы, по которым всё это будет жить и умирать. Мог бы сделать это одним движением, одной мыслью, одним вздохом. Но не хотел ничего, что было бы похоже на Него самого, потому что копия — это всегда скучно, всегда вторично. Копия остаётся копией, даже если сделать её золотой и поставить на самую высокую полку.

Он хотел создать нечто, что было бы Его частью, но при этом жило своей жизнью. Не раба, который выполняет команды и не знает иной судьбы. Не куклу, которая двигается, только когда дёргают за ниточки. Не машину, у которой нет выбора, потому что она запрограммирована на единственный путь. А существо, которое могло бы выбирать, ошибаться, учиться, сомневаться, любить и ненавидеть, падать и подниматься, терять надежду и обретать её снова. Существо, которое было бы свободным по-настоящему, а не только на словах.

Для этого нужна была жертва.

Он не знал, откуда пришла эта мысль. Может быть, она была с Ним всегда, просто не хотел её слышать, потому что жертва страшила Его. Может быть, она родилась в тот самый момент, когда Он впервые задумался о творении, и с тех пор не уходила, ждала своего часа. Теперь Он услышал её отчётливо, как слышат голос внутри себя, который нельзя заглушить, потому что это и есть ты сам.

Он должен разделить Себя.

Как река, которая разливается на два рукава, чтобы оросить больше земли, но остаётся той же рекой. Как слово, которое разбивается на слоги, но остаётся тем же словом для того, кто умеет слушать и слышать.

И мир содрогнулся.

Свет пришёл первым.

Он вырвался из Эона, как крик, как первый звук, который услышала пустота после вечного молчания, и пустота вздрогнула, потому что не знала, что может быть так ярко, так горячо, так нестерпимо живо. Свет лился из Него непрерывно, как вода из прорванной плотины, заполняя пространство, разгоняя тьму, в которой Эон существовал так долго, и в этом свете было всё — и радость, и боль, и надежда, и отчаяние, и любовь, и ненависть, и страх, и смелость, и всё, что между ними. Потому что истинный свет не может быть только добрым и тёплым, он может быть ослепляющим, обжигающим, невыносимым для тех, кто привык к полумраку и не готов смотреть правде в глаза.

Эон смотрел на то, что создал, и понимал, что это только половина.

Свет был прекрасен, в этом не могло быть сомнений. Он наполнял пространство теплом, делал его живым, подвижным, изменчивым. Но в этом свете не было глубины. Он освещал всё вокруг, делая каждый уголок видимым, но в этой тотальной видимости не оставалось места для тайны, для того, что скрыто от глаз, для того, что можно разгадывать бесконечно, каждый раз находя что-то новое. Свет был честен до жестокости и прозрачен до скуки, он не умел хранить секреты, потому что секреты — это дети тьмы.

И тогда Эон выпустил тьму.

Она выходила медленнее, тяжелее, неохотнее, будто не хотела покидать Его убежище, будто знала, что там, снаружи, её встретят неласково, отвергнут, попытаются уничтожить. Тьма была густой, вязкой, почти осязаемой, как смола или как кровь, которая только начала сворачиваться. Она не разгоняла свет и не боролась с ним — она просто заняла своё место, заполнила те углы, куда свет не дотянулся, и в этом заполнении была только спокойная, уверенная необходимость.

Тьма не была злой. Она не была враждебной, не замышляла заговоров, не плела интриг. Она была просто другой. Там, где свет открывал всё, тьма укрывала, прятала, сохраняла. Там, где свет торопился показать, тьма ждала, позволяла всему идти своим чередом. Там, где свет кричал, чтобы его услышали, тьма молчала, и в этом молчании была своя мудрость, которую невозможно передать словами, но можно почувствовать сердцем — если, конечно, сердце умеет слушать тишину.

Эон посмотрел на свет и тьму, которые теперь существовали отдельно от Него, и впервые за всё время почувствовал то, что позже назовут удовлетворением. Он не стал меньше от того, что отдал часть себя — наоборот, он почувствовал себя цельным впервые за всё время своего существования. Эон наконец-то достиг гармонии, отпустив то, что не должно было оставаться внутри.

Он был первым. Он был единственным. Он был началом всего. И теперь, когда начало было положено, он мог наблюдать, как его творения живут своей жизнью.

***

Свет, который Эон выпустил на свободу, не был однородной массой. В нём, как искры в раскалённом угле, вспыхивали и гасли сгустки, которые были ярче, плотнее, живее остальных. Они рождались, жили несколько мгновений и умирали, не оставляя после себя ничего, кроме воспоминания о своей вспышке. Эон заметил их не сразу — сначала они казались просто игрой света, случайностью, у которой нет ни цели, ни смысла, ни будущего.

Но чем дольше Он наблюдал, тем отчётливее видел, что эти сгустки — не просто случайность, а нечто большее, что только начинает осознавать себя. Они тянулись друг к другу, собирались в группы, образовывали комки, которые становились всё больше, всё плотнее, всё сложнее. И в этом их стремлении было что-то трогательное, почти человеческое — желание не быть одному, желание разделить своё тепло с другим.

Эон смотрел на это и не вмешивался, потому что хотел понять, хотел увидеть, сможет ли свет породить жизнь без Его прямого участия. И однажды, когда один из таких сгустков стал достаточно большим, чтобы не просто светиться, а излучать тепло и, кажется, даже думать, Он понял: это начало новой жизни. Не просто физической, которая может двигаться и расти, а духовной, которая способна чувствовать, переживать, запоминать.

Сгусток дышал. Не лёгкими, конечно — у него не было тела, не было рта, не было ноздрей, через которые проходит воздух. Он дышал светом, вбирая его в себя и выпуская обратно, и в этом дыхании была такая сосредоточенность, такая серьёзность, такое упрямство, что Эон невольно залюбовался. Этот сгусток хотел жить.

— Ты кто? — спросил Он, хотя знал, что никто не ответит, и вопрос был скорее риторическим, обращённым к самому себе, чем к этому маленькому, трепещущему комку света.

Сгусток продолжал дышать, продолжал расти, продолжал учиться быть собой.

Эон назвал его Ариэль. Это имя не было случайным — оно пришло к Нему в тот самый момент, когда впервые увидел его. Ариэль — что-то светлое, летящее, устремлённое вверх. Ариэль — тот, кто будет искать истину, даже если ему придётся пройти через тьму. Ариэль — первый, самый яркий, самый большой, и Эон чувствовал, что у него есть потенциал стать чем-то большим, чем просто комок света.

Ариэль рос. Он учился двигаться не хаотично, а целенаправленно — сначала просто перемещаться в пространстве, потом выбирать направление, потом ускоряться и замедляться по своему желанию, как птица, которая впервые пробует свои крылья. Он учился менять свою форму, становиться то плотнее, то разреженнее, принимать очертания, которые казались ему удобными, и в этих изменениях не было ничего случайного — каждое новое движение было осознанным, каждое новое состояние — результатом долгих размышлений.

Эон видел в этом первые проблески разума. Не того, зрелого и осознанного, который появляется у существ, проживших долгую жизнь и накопивших много опыта, а младенческого, любопытного, жадного до нового, до неизведанного, до того, что лежит за горизонтом. Ариэль хотел знать всё. Он исследовал пространство вокруг себя, касался других сгустков, изучал их природу, пытался понять, почему одни ярче, другие тусклее, почему одни исчезают почти сразу, не успев разгореться, а другие живут дольше, и в этой разнице тоже есть какой-то смысл, который нужно разгадать.

Он был учёным, который ещё не умеет говорить, но уже умеет задавать вопросы. И эти вопросы были глубже, чем казалось на первый взгляд.

Однажды, когда Ариэль достаточно окреп, чтобы существовать самостоятельно, не нуждаясь в постоянной поддержке Эона, Создатель подозвал его к себе. Не голосом — просто притянул, как магнит притягивает металл, как земля притягивает падающие листья. Ариэль подлетел и замер перед Ним, трепеща, как пламя свечи на ветру, готовое вот-вот погаснуть, но продолжающее гореть вопреки всему.

— Ты будешь первым, — сказал Эон, и в Его голосе не было приказа, только констатация факта, только признание того, что этот сгусток уже давно заслужил своё место. — Ты будешь хранителем света. Не потому, что я так хочу, и не потому, что я тебя назначаю, а потому, что ты сам к этому стремишься, потому что твоя природа — это свет, и отрицать её было бы глупо и бессмысленно.

Ариэль не ответил, но Эон почувствовал, как его свет стал теплее, ровнее, увереннее. Это было молчаливое согласие.

И тогда Эон создал для Ариэля тело из его света, из его тепла, из его желания быть и стать. Тело получилось высоким, стройным, с длинными руками и ногами, с лицом, на котором ещё не застыло ни одно выражение, но которое уже могло улыбаться и хмуриться. За спиной выросли крылья.

Ариэль посмотрел на свои руки, пошевелил пальцами, расправил крылья и улыбнулся. В этой улыбке не было ничего человеческого — она была чище, прозрачнее, ярче, — но в ней уже угадывалось то, что позже назовут радостью.

Эон смотрел на него и чувствовал то, что позже назовут гордостью — той, которая наполняет сердце теплом при виде того, что твой труд не пропал даром.

***

Пока Ариэль рос, учился и радовался жизни, тьма тоже не стояла на месте. В ней, как в густом тумане, который не рассеивается даже под лучами самого яркого солнца, сгущались и распадались тени — тяжёлые, почти осязаемые, с трудом различимые даже для Эона, который мог видеть то, что скрыто от глаз других. Они не стремились к свету и не избегали его, не пытались ни с кем общаться, не искали тепла. Они просто существовали, и этого существования было достаточно, чтобы тьма не была пустой.

Самый большой сгусток тьмы держался особняком. Он не взаимодействовал с другими, не собирался в комки, не пытался расти — он просто был, и в этом «быть» чувствовалась такая сила, такое упрямство, такое нежелание подчиняться чему бы то ни было, что Эону стало не просто интересно, а жизненно необходимо понять, что скрывается за этой непроницаемой оболочкой.

Он наблюдал за этим сгустком дольше, чем за Ариэлем. Со светом всё казалось ясным: он стремился к другим, он был открытым, он хотел делиться собой, как ребёнок, который протягивает игрушку незнакомцу в надежде подружиться. Тьма была замкнутой, скрытной, не терпящей вторжения. Она не отвечала на прикосновения, не реагировала на тепло, не стремилась к общению.

Эон мог бы заставить её. Мог бы принудить, подчинить, вылепить из неё то, что хотел бы видеть, не спрашивая её согласия. Но Он не стал этого делать, потому что насилие над сутью никогда не приводит ни к чему хорошему — в этом Эон был уверен так же, как в том, что Он сам существует. Он ждал. Долго. Терпеливо. Как отец, который смотрит на своего упрямого сына и знает, что рано или поздно тот сделает шаг сам, без подсказок и принуждения.

И однажды этот шаг случился.

Сгусток тьмы дрогнул. Внутри него созрело понимание, которое не поддаётся объяснению. Он понял, что одиночество — это не защита, как думал раньше, а тюрьма, в которой он запер себя сам, даже не заметив этого. Он не хотел быть как Ариэль, не хотел светиться, не хотел общаться с другими, но он хотел существовать осознанно, хотел понимать себя, хотел найти своё место в этом мире, который был создан для него так же, как и для света.

Эон позвал его тихим, почти беззвучным импульсом, который означал: «Я здесь. Я вижу тебя. Я готов принять тебя таким, какой ты есть, без условий и оговорок».

Сгусток тьмы подошёл. Медленно, неохотно, как зверь, который ещё не решил, стоит ли доверять человеку, протянувшему руку, как дикое животное, которое впервые приближается к костру, не зная, сожжёт ли его огонь или согреет. Он остановился на расстоянии, которое казалось ему безопасным, и замер.

— Ты будешь первым, — сказал Эон, и в Его голосе не было давления, только признание того, что этот сгусток достоин не меньше, чем первый. — Ты будешь хранителем тьмы. Потому что твоя природа — это темнота, и без тебя свет потеряет свою глубину.

Сгусток молчал. Эон чувствовал его сомнения, его страхи, его нежелание меняться — и в то же время чувствовал и другое. Глубоко внутри, там, куда не проникал даже Его взгляд, теплилось что-то, похожее на надежду, или на любопытство, или на желание доказать себе, что он может быть больше, чем просто тень, больше, чем просто отсутствие света.

— Я не буду заставлять тебя, — добавил Эон. — Если ты хочешь остаться таким — оставайся. Я не обижусь, не разочаруюсь. Просто приму твой выбор.

Сгусток тьмы снова дрогнул. И на этот раз в его движении появилось что-то ново - решимость. Не слепая агрессия, а спокойная, твёрдая уверенность в том, что он готов измениться, готов стать больше, готов принять свою судьбу.

Он начал меняться медленно, почти незаметно, обретал собственную, удобную для него, правильную для него форму. Тело получилось коренастым, сильным, с широкими плечами и тяжёлыми руками. Крылья — тёмные, почти чёрные, с металлическим отливом, сложены за спиной, готовые расправиться в любой момент, когда понадобится. Лицо — острое, с высокими скулами и глубоко посаженными глазами, в которых не было света, но была такая глубина, что в ней можно было утонуть, потеряться, найти себя заново.

Эон спросил:

— Как тебя назвать?

Сгусток подумал. Долго. Так долго, что Эон уже решил, что он не ответит. Но потом в сознании Эона прозвучало имя — чёткое, ясное, как удар колокола в тишине.

— Малхиор.

Это имя было тяжёлым, как камень, и твёрдым, как сталь. В нём слышалась сила и одиночество, и готовность защищать то, что дорого, даже если дорого совсем немногое, и даже если защита эта будет стоить жизни.

Эон кивнул. Ему понравилось это имя. Оно не было красивым в привычном смысле — в нём не было лёгкости, полёта, прозрачности.

Малхиор посмотрел на Ариэля, который стоял в отдалении, и просто кивнул — один раз, коротко, почти незаметно. Тень поклона. Обещание того, что они будут не врагами, не соперниками, не конкурентами, а чем-то другим, для чего у Эона ещё не было слов, потому что таких отношений не существовало до этого момента.

Ариэль кивнул в ответ. В его глазах был только интерес и лёгкое, едва заметное уважение к тому, кто стал его противоположностью.

Так встретились первый ангел и первый демон.

Они не полюбили друг друга с первого взгляда. Любовь — слишком простое слово для того, что возникло между ними, слишком человеческое, чтобы описывать отношения существ, которые были больше, чем люди, и одновременно меньше, потому что они ещё не знали, что такое страсть, ревность, прощение. Скорее, это было узнавание. Каждый из них увидел в другом ту часть целого, которой не хватало ему самому, и это узнавание было глубже любой любви, потому что оно было основано не на эмоциях, а на сути.

Ариэль увидел в Малхиоре глубину, которой не мог дать свет, и понял, что без этой глубины его собственное существование было бы плоским, одномерным, неинтересным. Малхиор увидел в Ариэле тепло, которого не могла дать тьма, и осознал, что без этого тепла его одиночество было бы не защитой, а проклятием.

Они начали проводить время вместе. Сначала их пути пересекались случайно на границе света и тьмы, и они не могли разойтись, не обменявшись хотя бы парой слов. Потом они искали друг друга, ждали, скучали, хотя ещё не знали, что это чувство называется скукой. Ариэль рассказывал о том, что видел, о новых сгустках света, которые рождались и умирали, о своих сомнениях и страхах, о том, что его тревожило и радовало. Малхиор слушал и иногда вставлял свои замечания, потому что его взгляд на мир отличался от Ариэля, и это отличие было ценно само по себе.

Они спорили. Иногда подолгу, до хрипоты, до того, что их споры переходили в драки, а драки — в долгое, обиженное молчание, которое потом сменялось примирением без слов. О том, что важнее — свет или тьма, движение или покой, действие или ожидание. Ариэль утверждал, что без света нет жизни, что тьма — это просто отсутствие чего-то, пустота, которую нужно заполнять, иначе она затянет всё в свою воронку. Малхиор возражал: без тьмы свет был бы невыносим, он ослеплял бы, не оставляя места для тайны, для отдыха, для тишины, для того, чтобы просто быть, а не действовать.

Они не приходили к единому мнению. Споры не рождали истину — они рождали вопросы, а вопросы рождали новые споры, и это было бесконечно, как сама жизнь. Но каждый их спор делал их ближе, потому что они учились слушать, уступать, признавать правоту другого, а это — основа любого союза, будь то дружба, любовь или что-то третье, для чего у людей до сих пор нет названия и вряд ли когда-нибудь появится.

Эон наблюдал за ними и радовался. Он не вмешивался в их отношения, не подсказывал, не направлял, не давал готовых ответов — Он просто был рядом. Как фон, как воздух, как пространство, в котором они могли существовать, не боясь, что их увидят или осудят. Иногда Ариэль и Малхиор обращались к Нему с вопросами, искали у Него поддержки или совета, но Он отвечал не прямо, а намёками, загадками, недомолвками, потому что знал: готовые ответы не учат думать. Только те, которые нужно добывать самому, преодолевая трудности и сомнения, становятся частью тебя, входят в плоть и кровь.

Со временем Ариэль и Малхиор научились не только разговаривать друг с другом, но и молчать вместе. Это было труднее, чем казалось со стороны — в молчании проступало то, что словами не выразить: страхи, сомнения, надежды, которые стыдно произносить вслух. Они сидели рядом на краю пустоты, смотрели на то, как свет и тьма перетекают друг в друга, создавая причудливые узоры, и чувствовали себя частью чего-то большего, чем они сами.

Эон назвал это равновесием. Не тем, которое можно измерить весами, а тем, которое чувствуется сердцем.

***

Ариэлю и Малхиору стало тесно в пустоте. Пространства было сколько угодно, можно было лететь хоть вечность и не встретить ни одной границы, но духовно им было тесно, как птице в клетке, даже если клетка эта размером с целый мир. Им хотелось создать что-то своё, что-то, что отражало бы их природу, что-то, что осталось бы после них, когда они уйдут (хотя они не знали, уйдут ли они когда-нибудь, и возможно ли это вообще).

Ариэль первым предложил построить дом для света. Не для себя — для тех, кто придёт после, для тех, кто будет рождаться из света и нуждаться в месте, где светло всегда, где нет ночи, где даже тени отбрасывают только самые плотные предметы, а всё остальное тонет в сиянии.

Малхиор выслушал его и сказал:

— Тогда я построю дом для тьмы. Там, куда свет не проникает, где тишина — не отсутствие звука, а его глубина, где можно думать, не боясь, что мысли украдут.

Ариэль сначала не понял. Зачем тьме дом? Разве тьма не везде? Но потом он вспомнил, как сам иногда уставал от собственного света, как ему хотелось просто закрыть глаза и не видеть ничего, как хотелось тишины, а не вечного пения, которое сопровождало его повсюду, как тень, от которой нельзя убежать.

Они начали строить вместе, потому что граница между светом и тьмой была не местом разрыва, а местом встречи, мостом, соединяющим два берега одной реки. Ариэль создавал стены, которые пронизывал своим светом, делая их прозрачными, почти невидимыми, но прочными — такими, что никакая тьма не могла их разрушить. Малхиор заполнял пустоты, создавал глубину, добавлял оттенки, которые были не видны при ярком освещении, но проступали в полумраке, как узоры на старом, потёртом металле.