Создатель

Так появились Небеса. Не как противоположности, не как враждующие лагеря, а как две половины одного целого. Как день и ночь, которые не враги, а партнёры, сменяющие друг друга, чтобы мир не устал. Как вдох и выдох, которые невозможны друг без друга, потому что если дышать только вдохом, лёгкие разорвутся.

Эон посмотрел на то, что создали Его дети, и улыбнулся — впервые за всё время.

— Вы поняли, — сказал Он. — Вы поняли самое главное.

Глава 2. Пепельная горлица

До того, как появилась эта птица, ангелы и демоны жили не так, как потом. Нельзя сказать, чтобы они дружили — слишком разными они были, слишком по-разному смотрели на мир, слишком по-разному чувствовали его. Но и врагами их тоже нельзя было назвать. Скорее, они были соседями, которые иногда заходили друг к другу в гости, иногда спорили до хрипоты, иногда мирились без слов, а иногда просто сидели рядом и молчали, потому что в этом молчании было что-то, чего не хватало, когда они находились порознь.

Ариэль, первый ангел, тот, кто вышел из света раньше всех, часто навещал Малхиора в его владениях. Ему нравилась тишина — не та, пугающая, которая заставляет сердце биться быстрее, а та, глубокая, в которой можно наконец-то услышать себя. В его пространстве всегда было шумно — ангелы пели, смеялись, спорили, обсуждали, и иногда этот шум утомлял его так, что хотелось просто закрыть глаза и зажать уши, чтобы никто не трогал, не звал, не задавал вопросов.

Малхиор, первый демон, тот, кто вышел из тьмы в тот самый момент, когда свет уже почти заполнил всё вокруг, иногда поднимался к Ариэлю. Ему нравилось тепло, которое разливалось по телу, когда он находился среди ангелов, нравилось, как их свет касался его тени, делая её мягче, не такой резкой и пугающей. В его месте было слишком тихо, слишком пусто, слишком одиноко, и хотя Малхиор никогда не признался бы в этом вслух, иногда эта тишина давила на него так сильно, что он готов был бежать куда угодно, лишь бы услышать чужой голос.

Они были разными. Они были противоположностями. И именно поэтому они тянулись друг к другу, как тянутся друг к другу берега одной реки, разделённые водой, но соединённые общим течением.

Никто не знает, когда именно всё начало меняться. Может быть, первые трещины появились тогда, когда ангелов и демонов стало слишком много — уже не двое, не десять, а сотни, тысячи, и каждый из них хотел быть услышанным, каждый хотел доказать, что его путь — правильный, а путь другого — ошибочный. Может быть, проблема была в том, что Ариэль и Малхиор, занятые своими новыми подопечными, перестали уделять время друг другу, и расстояние между их мирами росло не только в пространстве, но и в сердцах.

А может быть, всё началось с простой случайности — кто-то из ангелов задел крылом кого-то из демонов, кто-то из демонов ответил слишком резко, кто-то из ангелов принял эту резкость за оскорбление, и понеслось.

Так или иначе, напряжение копилось годами. Ангелы стали реже навещать демонов и наоборот. Вместо диалогов появились слухи, вместо слухов — обвинения, вместо обвинений — ненависть, которая не знала ни границ, ни причин, ни оправданий.

И в этот момент, когда напряжение достигло предела, случилось то, что случилось.

Один демон погубил одного ангела.

Грехами.

Тогда этого слова ещё не знали — его придумают позже, люди, которым понадобится имя для того, что разъедает душу изнутри. Но сам грех уже был. Демон, имя которого никто не запомнил, окружил ангела такими соблазнами, такими обещаниями, такой ложью, что тот не устоял. Свет внутри него начал меркнуть, сворачиваться, гаснуть. Ангел падал долго — не физически, а духовно, и в этом падении было что-то страшное, потому что он не кричал, не звал на помощь, просто смотрел перед собой пустыми глазами и ждал, когда всё кончится.

Демон не убивал его руками. Ему не пришлось. Ангел умер сам — от стыда, от отчаяния, от того, что не смог простить себя.

И в тот самый момент, когда его свет погас окончательно, из места, где он упал, взметнулась вверх тень. Не обычная — живая, трепещущая, с глазами, в которых горело что-то, похожее на скорбь.

Это была пепельная горлица.

Она родилась из греха и смерти, из того, что не должно было случиться, но случилось. Её оперение было цвета пепла после пожара — серое, с серебристым отливом, переливающимся на свету, которого в тот момент почти не было. На груди — алое пятно, похожее на каплю крови, которая не засыхала, не застывала, просто была, напоминая о том, какой ценой появилась эта птица на свет.

Она не закричала. Она даже не пискнула, просто расправила крылья и полетела.

Над нейтральными землями, где ангелы и демоны когда-то встречались, чтобы поговорить, прежде чем разойтись в разные стороны. Она летела низко, почти касаясь земли, и там, где пролетала, стихали споры, затихали крики, прекращались драки.

Ангелы смотрели на неё и не понимали, что это. Демоны чувствовали то, что не могли объяснить. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то просто замирал на месте и смотрел, как эта странная птица, которой никогда не было раньше, пересекает границы, которых тоже раньше не было.

Она облетела все владения — и те, что принадлежали ангелам, и те, что принадлежали демонам, и те, что были ничьими. И когда она вернулась на место, где родилась, и села на камень, чтобы отдохнуть, случилось непоправимое.

Ангелы и демоны разошлись.

Не просто перестали общаться — они разошлись по разным территориям и объявили их своими. Ариэль собрал своих подопечных и увёл их туда, где было больше света, где не было места тьме, где даже тени казались им подозрительными. Малхиор сделал то же самое — увёл демонов в глубину, туда, где свет не проникал, где можно было укрыться от любопытных глаз и не бояться, что твои мысли украдут.

Так появились Ад и Рай. Не как прекрасные миры, которые опишут потом поэты, а как убежища для тех, кто больше не хотел иметь ничего общего с соседом.

Сотни лет они враждовали. Не каждый день, не каждый час, но постоянно, без перерывов и выходных. Сначала это были мелкие стычки на границах — кто-то залетел на чужую территорию, кто-то отказался уходить, кто-то бросил камень, кто-то ответил крылом. Потом стычки переросли в битвы, битвы — в войны, войны — в ненависть, которая передавалась из поколения в поколение, от старших к младшим, от опытных к новичкам.

Ангелы учили своих детей бояться демонов. Демоны учили своих детей ненавидеть ангелов. И в этом обучении не было ни злого умысла, ни желания манипулировать — просто каждый из них искренне верил, что другая сторона опасна, что контакт с ней приведёт к гибели, что лучше держаться подальше и не рисковать.

Пепельная горлица сидела на камне на нейтральной территории и смотрела. Она не вмешивалась, не пыталась остановить войну — она просто была. Иногда она взлетала и кружила над полем битвы, но никто не обращал на неё внимания, потому что все были слишком заняты.

Так прошло несколько сотен лет. Исчезли те, кто помнил времена, когда ангелы и демоны были соседями, а не врагами. Появились новые, для которых война была единственной реальностью, которую они знали с рождения.

Равновесие нарушилось. И это почувствовал Тот, кто был в начале.

Эон.

***

Он пришёл не как владыка, не как судья, не как карающая десница. Он пришёл как тот, кто устал. И эта усталость была видна даже тем, кто никогда не видел Его раньше.

Он пришёл тихо.

Не было грома. Не разверзлись небеса. Мир не раскололся надвое, как рассказывают в легендах.

Но в тот миг, когда Эон ступил на нейтральную землю, всё живое замолчало.

Не потому, что испугалось.

Потому что рядом с Ним любой звук казался неправильным.

Ветер стих первым. Потом перестали дрожать крылья ангелов. Где-то вдалеке оборвался чужой крик — резко, будто тому, кто кричал, внезапно стало стыдно нарушать тишину Его присутствия.

А потом ангелы и демоны почувствовали это.

Ту самую тяжесть под рёбрами, от которой невозможно вдохнуть полной грудью.

Не страх.

Нечто гораздо страшнее.

Осознание собственной маленькости.

Эон выглядел почти просто. Высокий, худой, в светлых одеждах без украшений. Но взгляд соскальзывал с Него снова и снова, будто сознание не могло удержать Его облик целиком. Казалось, лицо Эона меняется каждое мгновение — то юное, то бесконечно старое, то прекрасное до боли, то настолько печальное, что хотелось плакать.

Никто не смел смотреть Ему в глаза долго.

Потому что в Его глазах каждый видел себя настоящего.

Не тело.

Не лицо.

Не имя.

Душу.

И это было невыносимо.

Один молодой ангел упал на колени первым. Не потому, что его заставили — просто ноги перестали держать его. Следом опустился второй. Потом демон, который ещё несколько минут назад был готов убивать.

Вскоре стояли только Ариэль и Малхиор.

Да и то лишь потому, что Эон когда-то держал их в Своих ладонях, когда они ещё не умели существовать самостоятельно.

Пепельная горлица вспорхнула и села Ему на плечо, как садятся птицы на ветви древнего дерева.

И тогда все окончательно поняли:

Создатель пришёл.

Эон не был величественным в том смысле, который вкладывают в это слово люди. У Него не было сияющей короны, не было ослепительных одежд, не было грозного голоса, от которого закладывает уши. Он выглядел почти обычным — высоким, худым, с бледным лицом и глубоко посаженными глазами, в которых не было ни гнева, ни угрозы, только усталость и печаль.

Он появился на нейтральной территории, на том самом камне, где когда-то сидела горлица. Птица взлетела, уселась Ему на плечо, и это было знаком, которого ангелы и демоны не могли не заметить.

Первыми Его увидели разведчики. Они замерли, опустили оружие, смотрели на Него и не знали, что делать. Потом кто-то из них побежал докладывать, кто-то просто стоял и смотрел, не в силах отвести взгляд.

Ариэль прилетел первым. Он узнал Эона сразу — не по лицу, не по голосу, а по тому чувству, которое разлилось внутри, когда Он приблизился. Это было похоже на возвращение домой после долгой разлуки, на первый тёплый день после холодной зимы, на свет, который видишь после долгого пребывания в темноте.

Малхиор пришёл вторым. Он шёл, тяжело ступая по земле, и в каждом его шаге чувствовалась нерешительность, смешанная с надеждой. Он тоже узнал Эона, и это узнавание причиняло боль — не физическую, а ту, глубокую, которая сидит где-то под рёбрами и ноет, когда вспоминаешь о том, что потерял.

Ариэль и Малхиор не смотрели друг на друга. Они стояли по разные стороны от Эона, и расстояние между ними казалось непреодолимым, хотя их разделяли всего несколько шагов.

— Дети мои, — произнёс Эон, и голос Его был тихим, почти шёпотом, но слышали все — и ангелы, и демоны, птицы в небе, даже камни под ногами. — Дети мои, что вы делаете?

Никто не ответил. Ариэль смотрел в землю. Малхиор смотрел в небо. Ангелы и демоны, собравшиеся на безопасном расстоянии, замерли, не зная, чего ожидать.

— Я создал вас не для этого, — продолжил Эон. — Я создал вас не для войны. Я создал вас не для ненависти. А для того, чтобы вы жили, чтобы вы творили, чтобы вы росли.

Он замолчал на несколько секунд, и в этой тишине слышно было, как бьются сердца тысяч существ, собравшихся вокруг.

— Посмотрите на меня, — сказал Он.

Ариэль поднял голову. Малхиор опустил взгляд. И оба посмотрели на Эона, и оба увидели то, чего не замечали раньше.

Он был слаб. Он терял свою сущность. Его тело, которое никогда не было физическим, становилось прозрачным, почти невесомым, как туман, который рассеивается на рассвете.

— Я исчезаю, — сказал Эон спокойно, будто речь шла не о Нём, а о ком-то постороннем. — Вы, ваша ненависть, ваша война — вы убиваете меня. Каждый раз, когда ангел убивает демона, я становлюсь меньше. Каждый раз, когда демон убивает ангела, я слабею. Потому что вы — мои дети. Потому что вы — часть меня. И когда одна часть уничтожает другую, уничтожается и целое.

Ариэль сделал шаг вперёд.

— Но они — начал он и замолчал, потому что не знал, как закончить.

— Я знаю, — сказал Эон. — Я знаю всё. Знаю, как погиб тот ангел, как родилась эта птица. Я знаю, сколько крови пролито за эти сотни лет, сколько слёз. И я говорю вам: этого не должно было случиться. Но случилось. И теперь это — часть вас. И вы должны научиться жить с этим.

Малхиор тоже сделал шаг в сторону, чтобы видеть и Эона, и Ариэля одновременно.

— Как? — спросил он. — Как нам жить с этим, если каждый раз, когда мы видим друг друга, мы вспоминаем тех, кто погиб?

— А вы попробуйте вспоминать не только тех, кто погиб, — ответил Эон. — Вспомните тех, кто жил. Вспомните тех, кто любил. Вспомните времена, когда вы не были врагами.

— Мы не помним их, — отрезал Ариэль.

— Тогда поверьте мне, — сказал Эон. — Поверьте, что они были. Поверьте, что они могут вернуться. Поверьте, что вы можете жить в мире.

В этот момент пепельная горлица, которая всё это время сидела на плече Эона, взлетела и сделала круг над собравшимися. И там, где пролетали её крылья, напряжение спадало, злость уходила, сменяясь чем-то другим — может быть, надеждой, может быть, любопытством, может быть, просто усталостью, которая делает людей мудрее.

Ангелы и демоны опустили оружие. Не все, не сразу, но опустили.

Эон сел на камень и жестом пригласил Ариэля и Малхиора сесть рядом.

— Я расскажу вам одну вещь, — начал Он. — Слушайте и запоминайте. Не потому, что я так хочу, а потому, что это знание может спасти вас.

Создатель замолчал на несколько секунд, собираясь с мыслями.

— Всё, что живёт, когда-нибудь умирает. Это не наказание. Это не проклятие. Это — закон. Цикл. Начало и конец, которые неразрывно связаны друг с другом, как свет и тьма, как вдох и выдох.

Ариэль хотел что-то сказать, но Эон остановил его жестом.

— Дай мне закончить. Вы можете убивать друг друга. Это страшно. Это больно. Но это не конец света. Потому что смерть одного не означает смерть всех.

— Как это может быть не концом света? — спросил Малхиор. — Мы теряем тех, кто нам дорог.

— Вы теряете их физически, — ответил Эон. — Но не духовно. Пока вы помните, они живы. Пока вы учитесь на их ошибках, они живут. Пока вы продолжаете их дело, они не исчезают.

Эон поднял руку, и на Его ладони зажёгся маленький огонёк. Не свет и не тьма — что-то среднее, серое, мерцающее, как пламя свечи на ветру.

— Свет может погаснуть, — сказал Он. — Но тьма, которая остаётся после него, не пуста. В ней — память о том, что было. В ней — возможность для нового света.

Он переложил огонёк на другую ладонь, и цвет его изменился — стал темнее, почти чёрным.

— Тьма может рассеяться, — продолжал Он. — Но свет, который приходит ей на смену, не слеп. Он видит, что было до него. Он знает, что тьма была не врагом, а учителем.

Эон сжал пальцы, и огонёк исчез, но в воздухе ещё несколько секунд висело его мерцание, напоминая о том, что только что было.

— Когда ангел убивает демона, он убивает не врага, а часть себя, — сказал Эон. — Потому что в каждом демоне есть частица света — иначе он не мог бы существовать. Без света даже тьма была бы пустой, бессмысленной, мёртвой.

Он повернулся к Ариэлю.

— Ты знаешь, что в твоих ангелах есть тьма? Та, которая позволяет им сомневаться, уставать, грустить. Без этой тьмы они были бы не живыми существами, а куклами, которые двигаются по команде.

Ариэль опустил голову.

— Я знаю, — ответил тихо ангел.

— И ты, — Эон повернулся к Малхиору. — Ты знаешь, что в твоих демонах есть свет? Не тот, который ослепляет, а тот, который даёт им надежду, любовь?

Малхиор кивнул.

— Да, — сказал демон. — Я знаю.

— Тогда зачем вы убиваете друг друга? — спросил Эон. — Зачем вы уничтожаете то, что делает вас живыми?

— Мы боимся, — ответил Ариэль.

— Чего?

— Того, что мы потеряем себя. Что тьма поглотит нас.

— А вы? — Эон посмотрел на Малхиора.

— Мы боимся, что свет ослепит нас, — сказал Малхиор. — Что мы перестанем видеть себя настоящих.

Эон покачал головой.

— Вы боитесь того, что уже есть в вас, — сказал Он. — Вы боитесь своей собственной природы. Это глупо. Это бессмысленно. Это убивает вас быстрее, чем любая война.

Он поднялся с камня, и ангелы и демоны, стоявшие в отдалении, замерли, боясь пропустить хоть слово.

— Смерть — это не конец, — сказал Эон. — Смерть — это переход. Когда ангел убивает демона, он не уничтожает тьму — он лишает себя возможности понять её. Когда демон убивает ангела, он не уничтожает свет — он лишает себя надежды.

Эон обвёл руками горизонт, где смешивались границы их миров.

— Вы можете убивать. Это ваш выбор. Но знайте: каждый раз, когда вы убиваете, вы убиваете часть себя. Каждый раз, когда вы ненавидите, вы ненавидите себя. Каждый раз, когда вы воюете, вы воюете с собой.

Он замолчал, и в этой тишине слышно было, как бьются сердца тысяч существ.

— Я не запрещаю вам убивать, — сказал Он наконец. — Я не запрещаю вам ненавидеть. Я не запрещаю воевать. Но я прошу вас: прежде чем сделать это, вспомните, что вы — одно. Что ваша война — это самоубийство. Что ваша ненависть — это ненависть к себе.

Эон шагнул назад, и его тело стало ещё более прозрачным, почти невидимым.

— Я ухожу, — сказал Он. — Не потому, что я сержусь. Я ухожу, потому что вы больше не нуждаетесь во мне. Вы выросли. Вы можете выбирать сами.

— Не уходи, — прошептал Ариэль.

— Не уходи, — повторил Малхиор.

Эон улыбнулся — той улыбкой, которая не требует губ, потому что она рождается в сердце.

— Я всегда с вами, — сказал Он. — Даже когда вы меня не видите. Даже когда вы забываете о моём существовании. Я — та часть вас, которая хочет жить в мире. Не заглушайте её, не убивайте.

И Он исчез.

Не растаял в воздухе, не улетел, не испарился — просто перестал быть видимым. Но ангелы и демоны чувствовали, что Он рядом, и это чувство не проходило ещё долгие годы.

Ариэль и Малхиор стояли на том месте, где только что был Создатель, и не знали, что делать дальше. Сотни лет ненависти не могли исчезнуть за один разговор, каким бы мудрым он ни был.

Первым заговорил Ариэль.

— Я не хочу больше воевать, — произнёс он. — Я не хочу терять своих ангелов. Я не хочу терять себя.

Малхиор молчал несколько секунд, а потом спросил:

— А что ты предлагаешь?

— Мир, — ответил Ариэль. — Не любовь, не дружбу, не единение. Просто мир. Мы живём отдельно. Мы не мешаем друг другу, но и не убиваем.

Малхиор долго смотрел на него, вглядывался в лицо того, кто когда-то был его единственным другом, а потом стал врагом, и пытался понять, не ловушка ли это, не обман ли, не очередной ход в бесконечной войне.

— А если кто-то нарушит мир? — спросил демон.

— Тогда мы будем разбираться вместе, — сказал Ариэль. — Не убивая. Просто — разбираться.

Малхиор кивнул.

— Хорошо.

Они пожали друг другу руки как два лидера, которые устали воевать и готовы попробовать что-то новое.

Ангелы и демоны, наблюдавшие за ними, не знали, радоваться или бояться. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то просто сидел на земле и смотрел в небо, где уже не было видно Эона, но всё ещё чувствовалось Его присутствие.

Так было заключено перемирие.

Никто не знал, сколько оно продлится. Может быть, год. Может быть, десять лет. Может быть, вечность. Но в тот момент это было не важно. Важно было то, что кровь перестала литься, что крылья перестали ломаться, что дети перестали рождаться сиротами.

Пепельная горлица, которая всё это время сидела на камне, взлетела и сделала круг над Ариэлем и Малхиором. И в этом круге было что-то похожее на благословение.

***

Они не стали жить вместе, это было бы слишком для тех, кто ещё вчера убивал друг друга. Разделить одну территорию означало бы постоянное напряжение, постоянный страх, постоянное ожидание удара. Поэтому они договорились так: у ангелов — свои земли, у демонов — свои, а между ними — нейтральная полоса, где никто не имеет права появляться без приглашения.

Границ не было в том смысле, в котором их понимают люди. Не было стен, не было заборов, не было охраны. Было просто взаимное согласие: «Это ваше, это наше, а это ничьё. Не переступай».

И это работало. Не идеально, не без проблем, но работало. Ангелы редко залетали на территорию демонов, демоны редко поднимались в Рай. А если и случалось такое, то это было событие, которое обсуждали неделями, потому что оно было редким.

Через несколько лет после заключения перемирия кто-то из ангелов предложил отмечать эту дату как день, когда они вспоминают о том, что могут жить без войны.

Ариэлю идея понравилась. Малхиору — не очень. Он не любил праздники, не любил шум, не любил, когда много народу собиралось в одном месте. Но понимал, что это важно для тех, кто ещё не забыл вкус крови.

Они договорились проводить бал раз в год.

Место выбирали нейтральное — там, где когда-то стоял Эон, где родилась пепельная горлица, где ангелы и демоны впервые опустили оружие. Строили огромный зал из света и тьмы, Ариэль создавал стены, Малхиор — тени, и в этом их совместном творчестве было что-то, напоминавшее старые времена, когда они ещё не были врагами.

На бал приглашали всех — и высших, и низших, и тех, кто занимал важные посты, и тех, кто просто хотел танцевать. Ангелы учили демонов своим танцам, демоны учили ангелов своим. Они смеялись, спорили, мирились, расходились по углам и снова сходились в центре зала.

Пепельная горлица всегда прилетала на этот бал. Она садилась на самый высокий столб, который специально для неё установили в центре зала, и смотрела сверху на танцующих. Никто не знал, зачем она это делает — может быть, чтобы напомнить о том дне, когда всё началось, может быть, чтобы благословить тех, кто пришёл, а может быть, просто потому, что ей нравилась музыка и свет свечей.

Говорят, что тот, кто танцевал с горлицей на плече, в следующем году обязательно встречал свою судьбу. Тот, кто обижал её, вскоре погибал. Говорят, что она выбирала только одного на весь вечер и улетала, когда заканчивался последний танец.

Говорят многое. Но правда в том, что пепельная горлица никогда ни с кем не танцевала. Она просто смотрела и ждала.

Так прошло много лет. Сменялись поколения ангелов и демонов, забывались старые обиды, рождались новые надежды. Границы между мирами становились тоньше, но не исчезали. Бал проводили каждый год, и каждый год пепельная горлица сидела на своём столбе и смотрела.

Никто уже не помнил точно, как она появилась. Одни говорили, что её создал Эон в тот самый момент, когда ангелы и демоны впервые подняли руки друг на друга. Другие — что она родилась из крови того самого ангела, которого погубил грехами демон. Третьи — что это сама совесть мира, которая приняла облик птицы, чтобы напоминать о том, что нельзя забывать.

Люди, которые к тому времени уже появились на свет, узнали про эту птицу от ангелов и демонов. Они дали ей имя, которое запомнили навсегда: пепельная горлица. И они знали: если она прилетает — значит, скоро что-то изменится. Неважно, к лучшему или к худшему.

Глава 3. Устройство миров

Демоны первыми оглядели свои новые владения. Это были не те земли, которые они знали раньше, когда границы между мирами были прозрачными и можно было переходить из Рая в Ад, не спрашивая разрешения. Теперь их территория стала глубже, темнее, плотнее — будто сама тьма сгустилась, чтобы защитить своих детей от света, который больше не был безопасным. Ад простирался под землёй, уходя вниз на много уровней, и каждый следующий был темнее предыдущего, холоднее, безмолвнее.

Первые уровни ещё помнили свет — там иногда пробивались бледные огоньки, похожие на те, что горят в ночи на Земле. Но чем глубже, тем тише становилось, тем тяжелее воздух, тем гуще тени, и на самых нижних уровнях даже демоны не решались появляться без крайней необходимости, потому что тьма там была не просто отсутствием света, а чем-то живым, дышащим, почти разумным.

Малхиор, первый демон, который вышел из тьмы в самом начале, когда Эон только разделил себя, долго бродил по этим уровням, прислушивался к тому, как пространство отзывается на его шаги, и понимал, что одному ему не справиться. Ад был слишком большим, слишком сложным, слишком опасным для того, чтобы один демон мог управлять им в одиночку. Нужен был кто-то, кто возьмёт на себя ответственность за порядок, за законы, за защиту границ.

Демон созвал совет старейшин — тех, кто помнил ещё Эона, кто видел, как рождался свет и тьма, кто был свидетелем первых битв и первых потерь. Они собрались на самом глубоком уровне, где даже воздух застывал в ожидании, и стали говорить о том, кому быть главным.