Тень веков: Кир Великий. Том I

Их тела образовали идеальную живую арку. Руки снова встретились и сплелись где-то там, за гранью возможного, а между ними колыхались и вздымались в такт движениям шелковые платки. Это зрелище было настолько совершенным, что Кирилл забыл о вине и сладостях. Весь мир для него сузился до этого пятна света, в котором две женщины превращали саму страсть в осязаемую материю».

Когда мотив мелодии за шторой стала затихать, Кирилл жестом велел девушкам остановиться. Они тут же оказались подле него, тяжело и часто дыша после долгого танца. Воздух вокруг них вибрировал: тонкий аромат жасмина, бергамота и лаванды смешался с терпким, дурманящим запахом разгоряченных тел.

Кирилл медленно провел кончиками пальцев по предплечью Шерин. Под подушечками пальцев он ощутил влагу, и эта живая реакция тела на движения отозвалась в нем новой волной желания. В голове, затуманенной вином и красотой, родилась дерзкая, почти ритуальная идея. Обведя властным взглядом обеих красавиц, он взял в руки тяжелый золотой кувшин.

Девушки встретили его движение тихим, покорным и в то же время игривым смехом. Кирилл едва наклонил сосуд, пуская тонкую, гранатового цвета струю на кожу Ясмин в области груди. Та невольно вздрогнула и выгнулась навстречу прохладной влаге, ее дыхание стало прерывистым и глубоким. Вино змейкой заскользило по ее телу, оставляя темный след. Струйка затекла в ложбинку между грудей, мгновенно окрашивая нежный розовый шелк лифа в кроваво-красный.

Пока Ясмин прерывисто вздыхала от его игры, Шерин прильнула к плечу Кирилла, мягко целуя его шею и заставляя его чувствовать себя абсолютным повелителем этого рая. Кирилл наблюдал за ними обеими, чувствуя себя центром священного храма страсти. В его современном мире близость была чем-то будничным, часто лишенным эстетики, но здесь, в полумраке аншанских покоев, каждое его движение превращалось в высокое искусство, пробуждая в нем ту самую древнюю мощь, которой не было места в его тихой питерской жизни.

Желание медленно нарастало... Он перевел кувшин на Шерин, щедро делясь хмельной влагой, а затем снова вернулся к Ясмин и начал неспешно лить вино, начиная от межключичной ямки и наблюдая, как рубиновые дорожки стекают по животу наложницы. Когда Ясмин судорожно втянула живот, в ложбинке ее пупка образовалось маленькое озерцо вина. Кирилл наклонился и отпил его — вкус напитка, смешанный с жаром кожи и ароматами масел, оказался острее и пьянее любого хмеля.

Девушки, разгоряченные танцем и опьяненные играми их повелителя, ласкали Кирилла, нежно скользя пальцами по тонкому шелку его рубахи. Кирилл потянулся и поцеловал сначала Шерин, потом переключился на Ясмин. Желание и похоть накрыли его с головой. Теряя связь с реальностью, он дарил ласки то одной, то другой девушке.

Вскоре одежды были отринуты, а возбуждение Кирилла достигло предела. Приблизившись к Шерин сзади, он обхватил ее за талию и сжал ее крепкие, горячие ягодицы. На девушке остался лишь набедренный платок. Тонкий звон золотых монет на ее поясе стал ритмичным аккомпанементом его действиям.

Окончательно поддавшись зову плоти, Кирилл вошел в Шерин мощным, уверенным толчком. Она, мгновенно отреагировав на его напор, осторожно свела бедра, создавая то самое сопротивление, которое так сводило с ума. Теперь он двигался в ней со страстью обезумевшего мустанга, то почти покидая влажное лоно, то погружаясь на самую глубину. Ясмин в это время сидела рядом, ласково гладила спину своего повелителя и целовала его плечи.

В полумраке опочивальни, под вкрадчивые звуки невидимых музыкантов, Кирилл задыхался от обожания обеих красавиц. Звон монет, прерывистое дыхание, аромат пролитого вина и мускуса — все это слилось в бесконечный поток наслаждения. В этой страсти Кирилл навсегда хоронил свою прежнюю, серую жизнь, принимая право сильного брать от этого мира все до последней капли.

Кирилл двигался агрессивно, чувствуя, как внутри него закипает неизбежный взрыв. Желая продлить это безумие, он вовремя отстранился. На грани неуправляемого порыва он переключил внимание на вторую наложницу — такую же горячую, такую же ненасытную.

Он привлек Шерин к себе, на мгновение впившись в ее губы глубоким поцелуем, а затем жестом велел ей уступить место Ясмин. Шерин, мгновенно уловив смену его желания, с кошачьей грацией отстранилась и склонила голову в знак покорности.

Кирилл же, подхватив податливые бедра Ясмин и закинув ее ноги себе на плечи, вошел в нее одним мощным толчком. Ритм стал неистовым. Ясмин двигалась навстречу, виртуозно управляя внутренними мышцами, то сжимая, то отпуская его, доводя ощущения Кирилла до немыслимого предела. В какой-то момент плотина рухнула — он сдался. Тело Ясмин изогнулось дугой, она с силой обняла его ногами в последний раз, и волна ослепляющего оргазма захлестнула обоих, превращая явь в неявь и растворяя сознание в чистом экстазе.

Вскоре он упал на подушки рядом с девушками — изможденный, опустошенный, но бесконечно довольный. Глядя в темный купол балдахина и слушая их прерывистое дыхание, Кирилл окончательно смирился. Если все это — лишь плод его воображения, если завтра он проснется в стерильном номере Хургады, то это, без сомнения, был самый великолепный и невероятный бред в его жизни.

Но тяжесть его собственного тела и терпкий запах вина, пропитавший простыни, нашептывали иное: он не гость в этом мире. Он — его сердце».

*******

Тишина, воцарившаяся в покоях после буйства страсти, была густой и обволакивающей. Девушки ласково гладили своего повелителя, переплетая свои стройные ноги с его телом, словно живые лианы. Музыка за шторой теперь казалась невероятно светлой и умиротворяющей, унося остатки мыслей в мягкое забытье. Под этот убаюкивающий ритм Кирилл провалился в глубокий, тяжелый сон.

...Но сон этот не принес покоя. В какой-то миг он осознал, что стоит посреди раскаленной рыночной площади. Вокруг кипел восточный базар: шумели зазывалы, выкрикивая цены на шелка и инжир, в воздухе висел пряный аромат сладостей и пыли. Кирилл медленно шел между рядов, разглядывая отрезы тканей и выделанные шкуры, когда внезапно толпа вокруг него превратилась в единый яростный поток. Мощная волна людей подхватила его и вынесла на просторную площадь.

В самом центре возвышался исполинский золотой буйвол с могучими крыльями и головой человека. Кирилл, подталкиваемый людской массой, оказался у самого подножия идола. Он поднял взгляд и в ужасе отшатнулся: на него со статуи смотрело его собственное лицо. Холодный металл в точности повторял каждый изгиб его губ, бровей, лба - каждую черту.

Чувство смертельной опасности прошило тело. Кирилл попытался пробиться назад, скрыться, но чей-то истошный крик — «Вот он!» — заставил толпу замереть. Тысячи глаз уставились на него с неприкрытой злобой. Миг — и в него полетел первый камень, за ним второй, а затем они посыпались градом.

Кирилл рухнул на колени, скрючившись от боли и немого вопроса: «За что?!». Из последних сил он поднял голову и увидел, что на вершине статуи стоит одноглазый великан. Его единственный глаз светился недобрым желтым огнем, выжигая все живое вокруг. Пространство начало схлопываться, пока не остался лишь этот глаз, который стремительно рос, принимая очертания того самого амулета.

Перед глазами в безумном танце заплясали руны, потекли клинописные символы и орнаменты, ввинчиваясь в сознание. Нестерпимая боль вспыхнула где-то внутри, и Кирилл почувствовал, что его мозг закипает, не в силах выдержать этот чудовищный напор.

*******

Пробуждение было резким, как удар. Кирилл лежал неподвижно, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца, пока перед глазами все еще пульсировал пугающий глаз великана. Но реальность Аншана была тихой и безмятежной: огромная луна, словно бесстрастный свидетель, заливала покои холодным серебром, а Ясмин и Шерин продолжали свой беззаботный сон. Их теплые, пахнущие страстью тела все еще сплетались с его телом в ленивом объятии.

Он осторожно провел ладонью по бедру одной из девушек. Она лишь довольно мурлыкнула во сне, инстинктивно прижавшись к нему крепче, и сладко засопела. Но липкий страх, принесенный кошмаром, не уходил.

Поняв, что уснуть больше не удастся, Кирилл аккуратно освободился из сладкого плена рук и ног красавиц. Накинув халат, он бесшумно направился к выходу, стараясь не тревожить их покой.

Глава 4

Кирилл вышел в коридор. Охранники, полудремавшие у входа, мгновенно вытянулись в струнку, превратившись в безжизненные изваяния. Он оглядел их лица, ловя себя на остром, почти невыносимом желании просто заговорить. О чем угодно — о погоде, о смене караула, о качестве их копий — лишь бы перебить липкий ужас сна чьим-то живым, обыденным голосом. Ему нужно было это социальное "заземление", чтобы окончательно прийти в себя.

Но он тут же осек себя. В этом мире он не мог позволить себе слабость быть просто человеком. Для этих солдат он был полубогом, символом власти, и беседа "по душам" посреди ночи выглядела бы в их глазах как минимум безумием. "Не царское это дело", — горько усмехнулся он про себя и, проглотив несказанные слова, двинулся по коридору. Двое стражей, словно беззвучные тени, последовали за ним.

Ноги сами привели его в библиотеку. Вдохнув знакомый запах кожи, старого пергамента и легкого эвкалипта, подмешанного в масло ламп, Кирилл почувствовал, как тяжелая пульсация в висках наконец начинает утихать. Здесь, среди застывших знаний, наваждение раскаленной площади и летящих камней постепенно отступало.

Он принялся лихорадочно перебирать содержимое полок. Снимал один фолиант за другим, разворачивал свитки, перекладывал массивные таблички... Кирилл искал, сам еще не понимая — что именно. Это была не осознанная цель, а интуитивная попытка найти опору, ключ к тому «глазу», который ворвался в его сон. Он надеялся: где-то здесь, в этом безмолвном лабиринте, скрыто объяснение той боли, что все еще отзывалась эхом в его сознании».

Книг было бесконечно много. Многие из них были написаны алфавитами, которые Кирилл видел впервые, на языках, чье звучание он не мог даже вообразить. В нем снова проснулся исследователь: он твердо решил, что найдет учителей, способных обучить его этой лингвистической магии. Присущая ему любознательность, дисциплинированный ум петербургского интеллектуала, неумолимо брала верх над желанием просто пользоваться благами своего высокого положения.

Он перелистывал страницы, пробегал глазами строки и откладывал свиток за свитком, пока пальцы не коснулись листов, текст на которых заставил его остановиться и задуматься. Он начал читать, и слова ложились в его сознание, словно хорошо подогнанные блоки древней кладки:

И речено было: ключи от хранилищ Благой Мысли обретает лишь тот, кто омыл дух свой от скверны праха и Тьмы, дабы совершить Великое Делание. Сице соделает он себя сиянием беспредельным, чистым, аки Первозданный Свет. Никакого иного удела не должен желать человек, кроме сей Мудрости, и ни в чем ином не искать ему услады, как только в познании Истины-Арта.

Не дается сия Мудрость праздным, но лишь душам праведным, что возвеличились в чистоте. Без ведения тайн — человек пребудет во тьме и рабстве Лжи. Но, великое знание открывается лишь тем, кто делом доказал свое достоинство. Воспрянь же от сна, о смертный, очисти помыслы свои и взыщи Мудрость!

Кирилл замер, не убирая ладони с текста. Эти строки резонировали с той самой внутренней пустотой, которую он пытался заполнить в своей прошлой жизни. Это был призыв не к царю, а к Творцу, к инженеру реальностей. "Без знаний человек никогда не будет свободен", — повторил он про себя. В контексте его нынешнего положения — запертого в чужом теле, в чужом времени и в петле древнего амулета — эти слова звучали как инструкция по выживанию.

Кирилл на мгновение отвел глаза от текста. Раньше, в своей прошлой, размеренной жизни, он отбросил бы подобную книгу в сторону, сочтя ее пустым словоблудием, не заслуживающим ни потраченного времени, ни умственных усилий. Но сейчас, в тишине аншанской библиотеки, эти слова резонировали где-то в самой глубине его существа.

Чтобы окончательно убедиться, что он нашел нужный след, или же, напротив, развеять наваждение, Кирилл пролистнул несколько страниц. Книга в его руках оказалась сводом тайных мистерий. "А что, если ключ к моему амулету и к самой причине моего появления здесь спрятан именно на этих страницах?" — подумал он. Какой бы безумной ни казалась эта идея его рациональному "я", ничего более адекватного его сознание сейчас предложить не могло.

И он продолжил читать, впитывая строки, которые теперь казались ему не метафорами, а подсказками:

«Уразумей же стезю, ведущую к Первозданному Сиянию! Внемли сему, о смертный: ключи от всех тайн бытия сокрыты в тебе самом, ибо естество человека подобно великому устройству Вселенной. Сокрыты они не для того, чтобы утаить их, но понеже разум твой еще не пробудился для их ведения.

Ибо как в малом семени сокрыто древо, так в человеке заложена искра, дабы соделаться ему подобным Единому Богу. Столь же неизменно, как долг зерна — прорасти к солнцу, таков и вышний долг человека — возрасти духом до Творца Света. Но не всякое зерно дает плод, и не всякий человек являет миру то, что вложено в него от начала времен. Знай же: человек — это не бренный прах и не тленная плоть. Плотское тело — лишь временное одеяние, данное бессмертной душе для странствия по земле.

Человек есть предвечная искра, рожденная для Бессмертия! Его удел — стать Светоносным Духом и приумножить Беспредельный Океан Совершенства, коим держится и творится все сущее во Вселенной!»

Кирилл замер. Для него это звучало как описание эволюционного процесса: от заложенного кода до финальной реализации структуры. Если амулет был инструментом этой эволюции, значит, его боль во сне была лишь признаком того, что его нынешнее "я" пока слишком тесно для тех знаний, которые пытаются к нему прийти».

— Что же я должен сделать? Стать богом, чтобы подчинить амулет и спасти себя? — Кирилл мысленно усмехнулся. — Да ну нет, фигня какая-то. Наверняка я рассуждаю неверно... Может, мне стоит изучать это с кем-то, кто в этом разбирается?

С этой мыслью его застало утро. В помещении без окон время замерло, и лишь когда лампы начали натужно мигать из-за нехватки масла, а слуги бесшумно вошли для их замены, Кирилл осознал: ночь прошла. Его желудок тут же напомнил настойчивым урчанием о "бренности существования" и о том, что даже «будущему Светоносному Духу» нужно регулярно питаться.

Кирилл вышел в коридор и направился в свои покои, где его, словно бессменное изваяние, уже ждала Ирдуш. Шагая по гулким плитам дворца, он снова и снова прокручивал в голове прочитанное, пытаясь совместить инженерное прошлое с мистическим настоящим.

Чужая память внутри него молчала, словно этот амулет был тайной для Аградата. "Какова его природа? — размышлял Кирилл. — Если материя — это лишь одежда, то амулет — это портал? Или..? Или... какой-то автономный модуль, который использует мою психику как источник питания?".

Он чувствовал, что кристалл — не просто камень. Это была сложная "технология" за гранью его понимания, которая не просто перебросила его в прошлое, а вскрыла в нем пласты сознания, к которым он не был готов. "Это не петля времени, — вдруг догадался он. — Это синхронизация. Амулет не закинул меня сюда, он проявилменя здесь, заставив вспомнить то, что было заложено в моем коде изначально. Но кто его создал? И за какую цену он дает эту власть?"

Кирилл понимал: если он хочет вернуться домой или хотя бы выжить здесь, ему придется перестать быть просто "пользователем" этого артефакта. Ему нужно стать его мастером.

Но прежде всего — ему нужно было поесть, привести себя в порядок и решить, как вести себя далее...

— Я хотел бы совершить полное омовение, — обратился он к Ирдуш.

Матрона тут же распорядилась об организации бани. Ожидание было недолгим, и вскоре Кирилл погрузился в просторный бассейн, наполненный благоухающей, идеально прогретой водой. Тройка почти обнаженных купальщиц принялась за работу, и Кирилл невольно засмотрелся на их «форму». Наряд девушек состоял лишь из набедренных повязок, напоминавших короткие современные юбки. Спереди на них крепились кармашки, куда купальщицы убирали вехотки и скребки, а их шеи украшали колье с крошечными сосудами — в них, как подсказала чужая память, хранились драгоценные масла и притирания.

Девушки знали свое дело. Они касались его кожи скребками так нежно и осторожно, что по телу Кирилла раз за разом пробегали мурашки. Когда одна из них положила его руку себе на плечо, чтобы омыть бок, в голове Кирилла промелькнула вполне понятная "пошленькая" мысль: «А что будет, если я ее облапаю?»

Ответ всплыл мгновенно, холодный и уверенный: «Ничего. Я — их государь».

Недолго думая, Кирилл скользнул рукой вниз, властно накрыв ладонью пышную грудь купальщицы. Девушка мгновенно зарделась, густой румянец залил ее шею, но она не отстранилась и даже не замедлила движений, продолжая очищать скребком его тело как ни в чем не бывало.

"Чудесно, — подумал Кирилл, расслабляясь в теплой воде. — Я пока не нашел ни одного минуса в том, что сделал со мной амулет. Зато второй день — сплошные плюсы".

Он довольно улыбнулся, глядя, как солнечные лучи танцуют на поверхности воды и ярких украшениях девушек. Кошмар с рыночной площадью и одноглазым великаном казался теперь лишь нелепой сказкой, которая не имела никакого отношения к этой роскошной и чувственной реальности».

Выбравшись из бассейна, Кирилл расположился на удобном широком топчане. Девушки, сняв намокшие передники, обступили своего повелителя. Они начали открывать один сосуд за другим, поднося их к лицу Кирилла, чтобы он сам выбрал аромат для утреннего умащения. Он кивнул на один из флаконов — запах был свежим, с тонкими нотами цитруса и сандала.

Купальщицы обильно смочили ладони маслом и принялись за работу. Они двигались с пугающей синхронностью: одна разминала плечи и руки, вторая — торс, третья сосредоточилась на ногах. Под их ласковыми, но уверенными прикосновениями Кирилл окончательно разомлел. Напряжение, копившееся после ночного кошмара и бдения в библиотеке, начало таять. Он и сам не заметил, как поддался этой неге и задремал, укутанный в облако восточных благовоний.

Спустя некоторое время он открыл глаза, чувствуя необычайный прилив сил. Это не было просто бодростью после сна — это была агрессивная, деятельная энергия, состояние, в котором человек готов "свернуть горы".

Опытный мастер занялся завивкой его бороды на вавилонский манер, укладывая волосок к волоску. Потом девушки-служанки ему поднесли медное зеркало, и Кирилл впервые взглянул на свое отражение. То, что он увидел, очень его смутило: на него из зеркала смотрело его отражение и в то же время не его. Его нос, глаза, упрямая линия скул, но все это в каком-то непривычном древнем антураже. Это было одновременно и его и не его лицо, как будто боги решили пошутить над ним. Упрямые кучерявые волосы и завитая борода делали его отражение незнакомцем, но это все равно был он «Как же так? Почему? Я перенесся сюда в своем теле или это просто копия моего тела из будущего?» — размышлял Кирилл, разглядывая себя в темной глади медного зеркала.

Его размышления прервали девушки, принесшие ему чистые одежды. Они помогли ему облачиться в них, и Кирилл, ведомый этой новой силой и ясным осознанием своего нынешнего положения, направился в зал аудиенций. Пора было выслушать советника и наконец взглянуть в лицо реальности своего царства».

Советник уже ждал его в зале, застыв в почтительном поклоне. Стоило Кириллу занять свое место, как чиновник привычно извлек глиняную табличку и монотонным голосом принялся зачитывать сводки. Кирилл слушал его в пол-уха: цифры сборов и отчеты о поставках фуража казались ему сейчас чем-то бесконечно далеким. Дождавшись, когда поток "скучных" новостей иссякнет, он прямо обратился к собеседнику:

— Артафарнак, есть ли в моем государстве мудрецы, достойные того, чтобы обучить своего царя новым знаниям?

Советник удивленно приподнял густые брови. Секундная заминка — и он, быстро справившись с изумлением, склонил голову еще ниже:

— В Аншане есть один такой человек, мой повелитель, чья мудрость глубока и чей дух достоин твоей чести. Но если ты желаешь коснуться знаний, что лежат за пределами наших гор, я могу направить вестников в Мидию и Вавилон. Я позову к тебе лучших из лучших, если на то будет воля твоя.

— Да! — твердо произнес Кирилл. — Я повелеваю тебе привести ко мне этого мудреца, а также немедленно разослать послания в Вавилон и к мидийцам.

— Сегодня же я прикажу Абухаддину явиться пред твои светлые очи! — ответил Советник.

В глазах его на мгновение сверкнуло острое любопытство, которое он поспешил спрятать за маской придворного почтения. Встречей Кирилл остался доволен: лед тронулся. Он понимал, что приглашение иноземных мудрецов — это не только обучение, но и большая политика. Вавилонские ученые могли принести с собой не только астрономию, но и ключи к пониманию того самого древнего языка, который не давался ему ночью.

*******

После обеда в покои вошел обещанный старец. Он был невысокого роста, в безупречно белых хлопковых одеждах, а его ухоженная борода была завита мелкими кольцами на вавилонский манер. Кирилл пристально вглядывался в него, подсознательно ожидая увидеть некое подобие мистического старца из сказок, но перед ним стоял совершенно непримечательный, скромный человек.

Кирилл жестом пригласил его сесть на ковер возле своего кресла и без лишних вступлений спросил:

— Советник поведал мне, что ты ученый муж. Расскажи, чему ты обучен, что знаешь и чему можешь научить своего царя?

Старец уважительно склонил голову, и его голос, тихий и спокойный, поплыл по комнате:

— О, повелитель, я лишь смиренный слуга Ахура Мазды, посвятивший жизнь изучению законов этого мира. Я владею пятью языками — ионическим, вавилонским, ханаанским, иудейским и арамейским. Мне посчастливилось быть вхожим во многие библиотеки, где я постигал законы природы и движения космоса. Но я лишь скромный ученик, познавший малую толику от всех мировых знаний. Прости меня, если этого мало, мой повелитель. Я готов служить тебе и быть полезным во всем, что ты посчитаешь нужным.

Кирилл внутренне усмехнулся: такая скромность при знании пяти сложных языков прошлого вызывала уважение. Инженер внутри него понимал — перед ним сидит «ключ» к тем самым запертым файлам из библиотеки. Для его современников эти языки были живой тканью мира, на них спорили торговцы, писали указы цари и шептали молитвы жрецы.

— Хорошо, — ответил Кирилл, и в его голосе прозвучал неподдельный интерес. — Я намерен изучить языки, которыми ты владеешь. И надеюсь, с твоей помощью, постигнуть их как можно скорее.

Старец поклонился, и в его глазах блеснул огонек интереса. Видимо, не каждый день правитель Аншана изъявлял желание грызть гранит науки вместо того, чтобы упражняться в стрельбе из лука.

— Мы начнем тогда, когда ты прикажешь, мой царь, — кротко ответил Абухаддин. — Но позволь спросить: какой из них манит твой разум прежде других? Язык мудрого Вавилона? Или, быть может, арамейский, на котором говорят от Египта до границ Индии?

Кирилл задумался. В памяти всплыли ночные тени библиотеки и те самые таблички, которые он не смог прочесть.

— Мы начнем с того, на котором написаны древнейшие хроники этого дворца, — твердо сказал он. — А затем я хочу понять смысл тех символов, что высечены на стенах старых гробниц.

Он чувствовал, что время не ждет. Странная чужая память внутри него зудела, требуя ответов, которые нельзя было получить, просто наслаждаясь вином и обществом наложниц. Ему нужны были факты, цифры и настоящая история этого мира, а не те крохи, что выдавал ему "автопилот" Аградата.

Кирилл еще некоторое время беседовал с Абуххаддином, обсуждая план завтрашних занятий, после чего отпустил старца, взяв с него твердое обещание явиться на рассвете со всеми свитками, необходимыми для начала обучения.

Глава 5

Довольный тем, как продуктивно прошел день, Кирилл направился в свои покои. Вечерний воздух снова наполнился предвкушением, и он, не медля, вызвал евнуха.

– Приведи ко мне Шерин и Ясмин, – велел он. – Я хочу, чтобы эта ночь была не хуже предыдущей.

Однако вместо послушного исполнения приказа, евнух внезапно побледнел и, потупив взор, рухнул к стопам царя.

– О, мой повелитель, прости своего ничтожного слугу... – промямлил он. – Я не смогу привести к тебе Ясмин. С ней случилась беда. Она занемогла!

– Как так? – Кирилл почувствовал, как внутри все сжалось. – Почему мне не сообщили немедленно?