Послезавтра Саша не пойдёт в школу

Раиса Ефимовна опустилась на колени перед папой. Колени у неё хрустнули, и она поморщилась, но ничего не сказала, только прикусила нижнюю губу — по привычке, выработанной годами работы с болью, чужой и своей.

— Старость не радость, — буркнула она, потирая колено свободной рукой. — Раньше я на этих коленках по сорок минут на операциях стояла, и хоть бы что. А теперь — на́ тебе.

— Не надо было вам выходить, — сказал папа. — Я б сам...

— Сам он, — передразнила Раиса Ефимовна, раскрывая чемоданчик. — Ты на себя-то посмотри, Валя. Сидишь, как царевна Несмеяна, весь в кровище, и ещё храбришься. Без меня ты эти осколки до утра бы в пятке таскал. А до утра тут такое начаться может, что никакой хирург не спасёт. Инфекция, сепсис, гангрена — ты эти слова хоть слышал когда-нибудь?

— Слышал, — сказал папа.

— А раз слышал, то и не спорь с женщиной, которая в трамвматологии двадцать лет отработала.

Она провела рукой по его ступне, оценивая рану. Пальцы у неё были узловатые, с набухшими суставами, но двигались мягко и уверенно, как пальцы пианистки. Саша зачарованно смотрел на то, как она ощупывает папину пятку, чуть надавливая то тут, то там.

— Больно? — спросила Раиса Ефимовна.

— Терпимо, — ответил папа. Но Саша заметил, как напряглись мышцы на его икрах и как побелели костяшки пальцев, сжимающих край бордюра.

— Значит, больно, — констатировала она. — Ладно, потерпишь. Ты мужик взрослый. Не дёргайся, Валентин, — сказала она уже другим, деловым тоном. — У тебя там стекло глубоко.

Голос у неё был ровный, спокойный, как будто она говорила про погоду или про то, что в магазин завезли гречку. Саша смотрел, как она открывает чемоданчик. Внутри всё блестело и пахло лекарством. Там лежали бинты, вата, пузырьки с разноцветными жидкостями. И блестящие, металлические инструменты. Пинцет был похож на длинного жука с тонкими лапками. Рядом лежал зажим — страшная штука, похожая на ножницы с загнутыми клювами, и плоская металлическая коробочка с иглами. Саша поёжился при виде этой коробочки, вспомнив уколы в поликлинике. Но больше всего его внимание привлёк стеклянный пузырёк с прозрачной жидкостью, которая при свете фар отливала голубым. «Перекись водорода».

Света от фар, которые светили во дворе, не хватало. Свет был резкий, направленный прямо, и он не рассеивался, а ложился плотным белым пятном на асфальт, оставляя всё остальное в глубокой тени. Раиса Ефимовна щурилась, подносила пинцет близко к глазам, но всё равно не могла разглядеть. Очки сползали с носа, и она то и дело поправляла их тыльной стороной ладони, чтобы не запачкать линзы. На белой коже её запястья, там, где кончался рукав пальто, синели тонкие нити вен.

— Свету бы, — пробормотала она, обращаясь скорее к самой себе, чем к кому-то ещё. — Тут мелкое стекло, не вижу. Глаза уже не те, что в сорок лет. Теперь только на ощупь и работаю, как сапожник без очков. Валентин, ты потерпи, я быстро...

И тут появился Степан. Саша знал Степана, он жил во втором подъезде и всегда ходил с карманным фонариком. Не потому, что боялся темноты, а потому, что работал дворником и вставал затемно. Саша часто видел его зимним утром, когда его отводила мама или бабушка в детский садик: Степан уже час как расчищал снег, и от его широкой спины валил пар, а усы покрывались инеем, делая его похожим на Деда Мороза. «Здорово, мелюзга!» — кричал он Саше, и Саша улыбался, потому что со Степаном было не страшно, с ним было надёжно.

Сейчас он подошёл к ним. Большой, широкоплечий, в накинутой на плечи телогрейке. Телогрейка болталась на нём, рукава свисали пустые, как у огородного пугала. В руке у него был тот самый фонарик. Тяжёлый, с ребристой металлической ручкой. На корпусе фонарика облупилась краска, и под ней проступал тусклый серебристый металл. Степан появился из темноты бесшумно, несмотря на свои размеры, как будто вырос за спиной Раисы Ефимовны, как гора.

— Держи, Рая, — сказал он и нажал кнопку.

Кнопка щёлкнула громко, металлически, и в тот же миг вспыхнул луч. Луч света упал на папины ступни. Жёлтый и яркий, он выхватил из темноты каждую рану и каждую крошку стекла в окровавленной коже. Папины пятки были изрезаны так, что Саша на секунду зажмурился. Он увидел тёмные провалы порезов, белёсые лоскуты кожи и крошечные, мерцающие в луче искорки стеклянной пыли, въевшейся в кожу. Это было страшно и красиво одновременно, как звёздное небо на грязном асфальте.

— Я от взрыва проснулся, прям с кровати свалился, пёс аж обоссался со страху. Вот умора, — пробасил Степан, ни к кому конкретно не обращаясь. Голос у него был низкий, вибрирующий, похожий на гудение большого шмеля. — Потом выглянул в окно, увидел как все выбегают. Думаю, дай тоже выйду, может, руки нужны. Руки-то у меня свободные.

— Свободные у тебя не только руки, Стёпа, но и голова, — проворчала Раиса Ефимовна беззлобно. — С псом то всё нормально? Он умный у тебя, может даже умнее.

— Так ведь взрыв, Рая. Канеш выпустил, он как из подъезда выбежал сразу побежал срать. Видать обоссаться то от страха смог, а вот посрать стерпел. Во даёт, животина, — он тихо посмеялся, но потом вдруг стал серьёзным, — Я ваще после взрыва сперва подумал, что война... — он осёкся, покосившись на Сашу, и замолчал.

В воздухе повисла пауза. Тяжёлая, неловкая, заполненная только тихим шорохом шин машин за домом. Саша перевёл взгляд с лица Степана на папины ноги. Степан понял, что ляпнул лишнего, и отвёл глаза. Он всегда так делал, когда смущался — отводил глаза и начинал теребить ус. Вот и сейчас его большая ладонь потянулась к лицу, но в последний момент он вспомнил, что в руке фонарик, и рука замерла на полпути.

— Хорошо, — сказала Раиса Ефимовна, нарушая тишину. — Теперь вижу. Терпи, Валя.

Она взяла пинцет и начала работать. Пинцет нырнул в рану на левой пятке туда, где блестел крупный осколок. Папа не издал ни звука, но Саша увидел, как дёрнулся кадык на его горле. Как будто внутри что-то подпрыгнуло и тут же опустилось обратно. Лицо у папы стало серым, губы сжались в белую полоску, но он молчал. Только пальцы рук, вцепившиеся в бордюр, побелели ещё сильнее, а на виске вздулась и запульсировала голубая жилка.

— Вот он, голубчик, — прошептала Раиса Ефимовна, подцепляя осколок кончиком пинцета. — Сидит, как гвоздь в доске.

— Пап, больно? — не выдержал Саша.

— Нет, Сашунь, — ответил папа, но голос его предательски дрогнул на втором слоге. — Дядя Стёпа, дай ему конфету, что ли...

— Какие конфеты, Валентин, — вздохнул Степан, но в карман телогрейки всё же полез. — Была где-то карамелька... а, нет, пусто. Саш, я тебе потом отдам, хорошо? С процентами.

— С какими процентами? — не понял Саша.

— С шоколадными, — Степан подмигнул ему, и Саша впервые за эту ночь почти улыбнулся.

Степан стоял рядом и держал фонарик. Луч света не дрожал, рука у него была твёрдая. Он стоял, широко расставив ноги, и походил на монумент — такой же незыблемый и спокойный. Он смотрел то на папины ноги, то на Сашу. И вдруг стянул с себя телогрейку (старую, болоньевую, с меховым воротником) и протянул Саше:

— Держи, пацан. Ночь холодная.

Саша взял телогрейку. Она была тяжёлая, почти как одеяло, и пахла табаком, машинным маслом и ещё немного хлебом, как будто Степан носил в кармане горбушку. Саша закутался в телогрейку, и она накрыла его с головой. Воротник торчал выше ушей, рукава свисали до земли, и он сразу стал похож на маленького медвежонка, завёрнутого в чужую, великоватую шкуру. Внутри было тепло. Впервые за эту ночь Саша почувствовал, что не дрожит. Тепло потекло от плеч вниз, к животу, к коленям, и зубы перестали выбивать дробь.

— Спасибо, дядя Стёпа, — прошептал он, поднимая на Степана глаза.

— Не за что. Ты её только не потеряй, она у меня одна. С этой телогрейкой я ещё на БАМ ездил. В ней целая история.

— А что такое БАМ?

— Долгая история, Саш. Комсомольская. Потом расскажу, когда подрастёшь. Идёт?

— Идёт.

Саша засунул руку под телогрейку и потрогал трусы. Они всё ещё были мокрые и липкие, но теперь это было спрятано. Никто не видел его позора. Он зарылся лицом в меховой воротник, вдыхая запах табака, и подумал, что если сильно-сильно зажмуриться, то можно представить, что он не на холодном бордюре посреди ночи, а дома, на диване, и это папина куртка, а не дяди Стёпы. Саша выдохнул и чуть расслабил плечи.

Раиса Ефимовна вытащила осколок. Длинный, треугольный, с острым краем. Бросила его на асфальт, и он звякнул, как маленький колокольчик. Потом ещё один. И ещё. Она складывала их в кучку: пять, шесть, семь осколков. Кучка росла, поблёскивая при каждом движении фонарика. Некоторые были совсем крошечные, как песчинки, другие с ноготь величиной. Один осколок был загнут, как коготь хищной птицы, и Раиса Ефимовна, вытаскивая его, не сдержала вздоха, видимо, он сидел глубоко и вошёл в мясо под самым неудобным углом.

— Вот же ж, — проговорила она, поднимая осколок к глазам и рассматривая его. — В рану загнулся, как рыболовный крючок. Чуть жилу тебе не пропорол.

— А вы рыбачили когда-нибудь? — спросил папа. Его голос звучал натужно, он явно пытался отвлечься.

— Я? Рыбачила. С отцом на Оке. Там щуки во-о-от такие. — Она развела руками, и Саша представил Раису Ефимовну с удочкой в руках, в резиновых сапогах до бедра, вытягивающую из воды огромную зубастую рыбу. Это так не вязалось с её образом врача, что Саша даже мотнул головой, отгоняя картинку.

— А я не люблю рыбу, — тихо сказал Саша. — Она костлявая.

— Это ты просто готовить её не умеешь, — подал голос Степан. — Я один раз такого леща закоптил... Пальчики оближешь. Приходи ко мне в дворницкую, у меня там коптильня самодельная. Научу.

— Сейчас давай не об этом, Стёпа, — поморщилась Раиса Ефимовна. — Дай человеку спокойно потерпеть.

Саша смотрел на кучку стекла и не мог отвести взгляд. Это было стекло из их коридора. Из того «кармана», где стояли банки с закрутками. Теми самыми маринованными помидорами, которые Саша любил кушать с гречкой и котлетами. Тем самым томатным соком, который отец закручивал каждое лето так долго и много, что от кипения вся кухня превращалась в баню, а стёкла запотевали. Тем самым вареньем, которое мама добавляла в овсянку Саше каждое утро. Тем самым компотом, который они в прошлом году открывали на его день рождения, даже оставили одну банку прозапас, чтобы в этом году её выпить.

Трёхлитровые банки стояли на полу в коридоре, ровными рядами, как солдаты на параде. Папа всегда сам закатывал их металлическими крышками, используя специальную машинку, она мерно крутилась и зажимала жесть, а папа при этом приговаривал: «Главное в закрутках — герметичность. Если воздух попадёт — всё, труды насмарку». И Саша подавал ему резиновые колечки для крышек и следил, чтобы ни одно не потерялось. В прошлом году он одно колечко всё-таки уронил за батарею, и они с папой полчаса доставали его линейкой, потому что без колечка банка была бы негерметичной.

Теперь всё это, и помидоры, и варенье, и сок, и колечки, лежало осколками в папиных пятках.

— У меня в травматологии и не такое вытаскивали, — бормотала Раиса Ефимовна, продолжая орудовать пинцетом. Она работала методично, переходя от одного пореза к другому, осматривая каждый миллиметр кожи. — Один раз мужик с гвоздём пришёл, на стройке наступил, весь ржавый гвоздь, сантиметров пять. Мы его час вытаскивали, гвоздь загнулся внутри, как этот твой осколок. А у тебя хоть стекло чистое, не ржавое. Повезло. Другой раз бабка пришла — напоролась на вилы в огороде. Зубья насквозь, а ей хоть бы что, сидит и меня же успокаивает. «Дочка, — говорит, — не переживай, я уже старая, мне не больно».

— А мне не больно, — сказал папа. — Я просто думаю про другое.

— Ну да, ну да, — она не поверила, но спорить не стала. — Ты у нас железный.

Саша не понимал, как можно говорить «повезло», когда в папиных пятках торчат осколки. Но Раиса Ефимовна говорила так спокойно, что ему становилось чуть легче. Её голос, ровный и низкий, обволакивал, как тёплая вода в ванне. В нём была та же уверенность, что и у мамы, когда она вытаскивала занозу: «Всё будет хорошо, просто сиди и терпи, я знаю, что делаю».

— Раиса Ефимовна, а укол надо? — вдруг спросил Саша. Мысль об уколе пришла внезапно, потому что он вспомнил, как ему кололи, когда он болел ангиной прошлой зимой. Укол был очень болючий.

— Какой ты у нас умный, Сашка, — она на секунду оторвалась от папиных ног и глянула на него поверх очков. — Надо. Но это потом, в больнице. У меня тут, — она кивнула на чемоданчик, — сыворотки нет. Я, милок, не скорая помощь, я так — пенсионерка с инструментами.

— А вы зачем тогда инструменты дома держите? — не унимался Саша. Ему почему-то стало важно задавать вопросы, говорить и заполнять тишину. Это помогало не думать о мамином пустом лице.

— А затем, что такие, как твой папа, вечно куда-нибудь вляпываются. То стекло, то гвоздь, то проволока. Вот и держу. Ты, Саш, лучше на звёзды посмотри, отвлёкись.

Саша задрал голову и посмотрел на небо. Звёзды были бледные, едва заметные в зареве городских огней, и только одна, самая яркая, висела прямо над их домом. «Полярная звезда», — вспомнил Саша название из красивой книжки с картинками, которые мама как-то показывала ему. Если найти Полярную звезду, можно определить, где север. Но сейчас ему было всё равно, где север.

Раиса Ефимовна продолжала работать. Она поливала раны перекисью, и та шипела, пузырилась и выползала белой пеной из-под пинцета. Пена поднималась шапкой, похожая на мыльную, и пахло от неё чем-то кисловатым и лекарственным. Саша смотрел заворожённо, как перекись вымывает из ран мелкую стеклянную пыль, ту самую, которую пинцетом было не ухватить. Потом Раиса Ефимовна накладывала бинты. Туго, крепко, прижимая каждый слой. Она закрепляла концы маленькими металлическими скрепочками, которые доставала из отдельного кармашка чемоданчика.

— Ты главное не смотри на рану, — говорила она папе, не поднимая головы и продолжая наматывать бинт слой за слоем. — И сиди. Тебе сейчас вставать нельзя, понял? Стекло глубоко вошло, я хоть и вытащила почти всё, но рана открытая. Будешь бегать — заразу занесёшь, потом хуже будет. Сепсис — это не шутки. Я в травматологии насмотрелась на героев, которые «ой, да заживёт как на собаке». Не заживает, Валя. Особенно если грязь попадёт. Сиди.

— Слышь, Валентин, ты это... прислушайся к женщине. Она дело говорит, — поддержал Степан. — Я один раз топором по ноге рубанул, думал ерунда, замотал тряпкой и дальше пошёл. А через три дня нога распухла так, что в сапог не влезала. Еле спасли.

— Спасибо, Стёпа, — кивнула Раиса Ефимовна. — Вот, имей в виду. Мужики вообще народ бестолковый в плане здоровья. Им лишь бы геройствовать. «Ай, царапина», «ай, до свадьбы заживёт». А потом приходят ко мне с гангреной и смотрят щенячьими глазами.

Папа молча кивнул. Он смотрел не на свои ноги, а на маму. Она сидела, не меняя позы, руки на коленях, спина прямая. Мама не отрываясь глядела на развалины четвёртого подъезда, и губы её беззвучно шевелились, как будто она с кем-то разговаривала.

И вдруг она встала.

Саша видел это краем глаза. Мама медленно поднялась с лавки. Затем она постояла секунду, глядя прямо перед собой, а потом пошла. Шаг её был неровный, шаткий, как у человека, который только учится ходить после долгой болезни.

— Мам? — позвал Саша, но она не услышала. Или услышала, но не придала значения.

Она пошла к разрушенному четвёртому подъезду.

Саша смотрел и не узнавал её. Она всегда была в движении. Какая-то стремительная, как птица, с вечно занятыми руками: то посуда, то тетрадки, то вязание. А сейчас она шла медленно, как заводная кукла, которую Саша видел в витрине «Детского мира». Шаг, затем пауза. Руки висели вдоль тела, лицо было пустое. Как будто из неё вынули все краски и оставили только оболочку. Даже глаза, всегда живые, с искоркой, потухли и стали похожи на два тёмных стекла.

— Леся? — папа поднял голову, и в его голосе послышалась тревога. — Леся, ты куда?

Мама не ответила. Она подошла к груде обломков. К тому месту, где раньше был вход в четвёртый подъезд, и начала разбирать завалы голыми руками.

— Куда она? — Степан повернул голову, и луч фонарика на мгновение съехал в сторону, выхватив из тьмы остов искореженного велосипеда, торчащий из кучи битого бетона. — Леся, ты это брось!

Мама не слушала. Она наклонилась, взялась за обломок бетонной плиты и потянула на себя. Плита была тяжёлая, с торчащей ржавой арматурой, она даже не сдвинулась с места. Мамины пальцы соскользнули, и она упала на колени, но тут же поднялась и снова вцепилась в бетон.

— Валентин, сиди! — Раиса Ефимовна нахмурилась и положила руку ему на плечо, пытаясь удержать. — У тебя там стекло было в сантиметре от сухожилия! Если ты сейчас порвёшь сухожилие, я тебя на ноги не поставлю. Ты это понимаешь? Ты мужчина или кто? Думай головой!

— Она ж там одна, — сказал папа. Голос его звучал глухо, но в нём уже не было прежней обречённости, в нём появилась решимость, тяжёлая, как набат. — Она ж не понимает, что делает. Она сейчас всю себя изрежет, как я. Или ещё хуже, балка какая-нибудь рухнет...

— Валя!

— Простите, Раиса Ефимовна. Степан, пригляди за пацаном.

Он встал. Старые, стоптанные шлепанцы, которые Раиса Ефимовна дала ему минуту назад, тут же пропитались кровью. Алая струйка выползла из-под бинта и потекла по резине, извиваясь, как змейка. Папино лицо исказилось от боли, мышцы скул свело, рот перекосился, но он не издал ни звука. Только шумно втянул воздух сквозь зубы и задержал дыхание.

— Валентин, дурак! — крикнула Раиса Ефимовна, вскакивая с колен и едва не роняя чемоданчик. — Ноги ж угробишь! Я тебе только-только всё обработала! Ты хоть пару минут посидеть можешь, герой-любовник?!

Но её слова разбивались о ночную тишину, как волны о скалу.

Папа уже не слышал. Он шёл к маме. Сначала медленно, хромая, потом быстрее. Шлёпанцы шлёпали по асфальту, оставляя влажные следы. Тёмные, почти чёрные при свете фар, эти следы тянулись за ним цепочкой, как дорожка из пунктира. Каждый шаг давался ему с трудом, было видно, как он переносит вес на здоровую часть стопы и как дрожат его колени от напряжения. Но он шёл.

Саша смотрел, как папа ковыляет к завалам. Бинты на пятках темнели от крови. С каждым шагом тёмное пятно становилось больше, расползаясь по белой марле, как чернила по промокашке. Саша хотел побежать за ним, но боялся пошевелиться.

— Пап... — прошептал Саша, но так тихо, что никто не услышал.

— Сиди, пацан, — сказал Степан, опускаясь рядом с ним на корточки. Он положил свою огромную ладонь Саше на плечо, и та была горячей и тяжёлой, как утюг. — Отец справится. Он у тебя мужик крепкий. Ты на него посмотри, он и с железом справится, не то что с какой-то раной.

— А мама? — спросил Саша. Губы у него дрожали.

— И мама. Просто... ей сейчас очень страшно и больно. Понимаешь? У неё внутри боль. Она ищет, за что зацепиться. И папа ей поможет. Понял?

— Понял, — соврал Саша. Он ничего не понимал, но слово «поможет» звучало хорошо.

— Молодец, — Степан легонько хлопнул его по плечу, и Саша чуть не клюнул носом в колени. — Рая, налей ему воды, что ли. Вон, у тебя в чемодане фляжка.

— Это не фляжка, это спирт, Стёпа. Не дам я ребёнку спирт!

— А ты разведи.

— Я тебе сейчас разведу... — проворчала Раиса Ефимовна, но в её голосе уже не было прежней злости. Только усталость.

И Саша остался на бордюре. Он сидел, закутанный в чужую телогрейку, смотрел на спину отца, уходящего к завалам, и думал только о том, чтобы мама обернулась. Но мама не оборачивалась. Она продолжала разбирать камни голыми руками, а папа всё шёл и шёл к ней, оставляя на сером асфальте кровавые следы, похожие на лепестки невиданных цветов.

Часть 3. Камни

Мама разбирала завалы.

Саша смотрел на неё и не узнавал. Та мама, которая утром пекла оладьи и пела «Ах, какая женщина», исчезла. Вместо неё была другая женщина с пустым лицом и изрезанными руками. Даже запах от неё шёл другой, не как обычно по утрам, а едкий, известковый, смешанный с запахом крови и уличной гари. Саша понюхал свою ночную майку. От него тоже пахло гарью и пылью. Как будто весь мир пропах этим запахом. Он сидел на холодном бордюре, обхватив колени руками, и наблюдал. Наблюдение было единственным, что он мог сейчас делать. Внутри у него было тихо-тихо, как бывает, когда ждёшь удара грома после молнии, а грома всё нет. Тишина внутри была даже страшнее, чем шум снаружи.

Мама брала куски бетона, обломки кирпичей, щепки, осколки и отбрасывала их в сторону. Вокруг неё уже росла гора битого камня — маленький курган с рваными краями. Осколки стекла звенели, ударяясь друг о друга, и этот звон смешивался с низким гулом двигателей где-то вдалеке. Мама не выбирала, что брать. Она хватала всё подряд (большое и маленькое, острое и тупое), и оттаскивала на обочину. Иногда она поднимала кусок, делала два шага и роняла его. Не потому, что уставала, а потому, что забывала, зачем подняла. Тогда она возвращалась и брала новый. Между делом она наступила на кусок арматуры, торчащий из плиты, споткнулась, но даже не заметила этого. Просто выдернула ногу и пошла дальше.

Руки у неё уже были в крови. От порезов стекла из-под шкафа, а также из-за острых краев кусков, которые она в полубреду поднимала и таскала. Острые края бетона резали ладони, но мама не замечала. Она продолжала работать. Молча, упрямо, как машина. Кровь стекала по запястьям тонкими дорожками, смешивалась с пылью и засыхала коричневой коркой почти мгновенно. Саша не мог отвести глаз от этих рук. Ему казалось, что он чувствует боль каждого пореза у себя на ладонях.

Папа догнал её у самой груды обломков. Его шлёпанцы хлюпали на бегу, прилипая к пяткам. Он дважды чуть не упал, наступая на острые камни, но даже не поморщился. Страх за маму был сильнее боли в ступнях. Он схватил её за плечи:

— Леся! Леся, остановись! Туда нельзя! Там плиты могут скатиться!

Голос у него был срывающийся, высокий и совсем не такой, как обычно. Утром он говорил низко, с ленцой, а теперь кричал почти фальцетом. Саша вздрогнул от этого крика. Ему захотелось зажать уши, но он не мог пошевелить руками, они будто примёрзли к коленям.

Мама повела плечом и сбросила его руки. Как будто он был не муж, а надоедливая муха. Движение было резким, механическим, но не от злости, а оттого, что его руки просто мешали ей двигаться. И пошла дальше. Её спина мелькнула между двух покосившихся бетонных столбов, и на секунду Саша потерял её из виду. Сердце у него сжалось в маленький холодный шарик, но мама тут же появилась снова, уже по другую сторону завала, с новым обломком в руках.

— Леся, пожалуйста! — папа снова схватил её, на этот раз крепче. Пальцы у него побелели от напряжения, накрепко вцепившись в мамины плечи, покрытые слоем серой пыли. — Там спасатели работают. Ты им мешаешь. И руки себе порежешь.

Он попытался развернуть её к себе, заглянуть в лицо, но она стояла как вкопанная, одновременно здесь и где-то далеко-далеко, в таком месте, куда папин голос не проникал. Один из спасателей на секунду обернулся, махнул взглядом по этой сцене и снова взялся за лом. Он видел такое не в первый раз. Оцепенение родственников, которые не могут уйти, было частью его работы, такой же, как битый бетон и вой сирен.

Мама посмотрела на папу. И от этого взгляда Саше стало страшнее, чем от взрыва. Потому что мама смотрела на папу и не видела его. Глаза у неё были пустые, как вода в стакане. Как будто она смотрела сквозь папу. В свете от фар машин её зрачки сузились до размеров булавочной головки, и радужка казалась выцветшей. Саша вспомнил, как ещё вчера утрой мама смотрела на него этими же глазами и смеялась. От воспоминания стало больно, как от занозы под ногтем.

— Там люди, — сказала мама. Голос у неё был ровный, спокойный, почти ласковый. Так она иногда разговаривала с Сашей, когда он болел и она мерила ему температуру. — Я должна помочь.

— Леся, ты не можешь помочь! — папа тряхнул её за плечи. Голова мамы качнулась, но лицо не изменилось. — Там тонны бетона! Ты что, бетон руками разберёшь?

— Там люди, — повторила мама. — Я должна.

Каждое слово падало отдельно, как камешки в воду: ровно, без всплеска. Она снова вырвалась и пошла к завалам. На этот раз она шагнула прямо в лужу, оставшейся после лопнувших труб. Вода брызнула в стороны, запачкав и без того серую ночную рубашку, но мама не замедлила шаг. Она просто шла вперёд. Остановить её сейчас не могло ничто.