Послезавтра Саша не пойдёт в школу

И вышел из комнаты, не оборачиваясь больше.

Совёнок остался. Ветер задувал в разбитое окно, шевелил пыль на полу и перебирал страницы забытого альбома.

Мир молчал. И никто, ни мама, ни папа, ни Саша не знали тогда, что это только начало истории.

Часть 3. Газ, кружка и порванный рисунок

Запах газа ударил в нос ещё в коридоре. Сладковатый, тяжёлый, он проникал в голову, делал мысли вязкими. Саша поморщился и зажал нос пальцами, но это не помогло. Запах просачивался сквозь ладони, лез в горло, оседал на языке чем-то металлическим, как будто он лизнул батарейку. Раньше кухня пахла по-другому: жареным луком, сдобой, борщом, который мама варила в большой кастрюле, а по субботам оладьями и кофе, который папа пил из маленькой чашки, обжигаясь и ругаясь. Теперь всё это исчезло, стёрлось, остался только запах газа.

Окна на кухне были разбиты. Три стекла из четырёх вылетели, и только в нижнем углу рамы торчал треугольный осколок, похожий на зуб. Но двор-колодец почти не продувался ветром, и воздух стоял густой, как кисель. Пыль ещё висела в солнечном свете, медленно кружась, словно снег в стеклянном шаре, который папа привозил из командировки. Саша вошёл в кухню и увидел папу.

Отец стоял у стола и каждое движение давалось ему с болью: он переносил вес с одной ноги на другую медленно, осторожно, иногда замирая и прикрывая глаза. Саша смотрел на папины ступни (толстые, неуклюжие в бинтах, как лапы у снежного человека из книжки) и вспоминал, как той ночью папа выносил его из квартиры, шагая по битому стеклу, как скрипел зубами, но не останавливался. Теперь это стекло сидело у него в пятках, и Раиса Ефимовна вытаскивала его пинцетом.

Папа собирал посуду. Молча и аккуратно. Он брал каждую тарелку из груды, осматривал на свету — нет ли сколов, трещин, и ставил в большой пакет из супермаркета. Пакет был синий, с белыми ручками, с надписью «Спасибо за покупку». Рядом лежала стопка целых тарелок: белые с золотым ободком, которые мама называла «парадными» и доставала только на Новый год и на дни рождения. Несколько чашек — одна с отбитой ручкой, другая целая, с нарисованным петушком. Ложки, вилки, ножи — папа складывал их отдельно, заворачивая в кухонное полотенце, чтобы не гремели.

Он заметил Сашу и коротко, сухо кивнул. На лице у него была усталость пополам с болью, но он не жаловался. Саша кивнул в ответ и остался стоять в дверях.

— Пап, — тихо позвал он.

— Что, сынок?

— А почему ты на носочках? – Саша прекрасно помнил причину, но спросил, потому что переживал за папу. Сейчас он понимал, что взрослые тоже могут плакать и боятся.

Отец опустил взгляд на свои забинтованные ноги, потом снова на Сашу. В его глазах что-то мелькнуло — какая-то усталая нежность пополам с горечью.

— Пятки болят, Саш. Порезал, когда тебя выносил. Стекло там было, помнишь?

Саша помнил. Он помнил, как папа кряхтел, перешагивая через обломки, как его ноги оставляли красные следы на бетоне. Он кивнул.

— Ничего, заживёт, — добавил папа и снова взялся за тарелку. — Ты вещи собрал?

— Собрал.

— А совёнка взял?

Саша замер. Папа спросил это так просто, даже не глядя на него, продолжая осматривать чашку. Как будто ничего не случилось. Как будто совёнок всё ещё был просто частью субботы, а не тем, чем всё это стало за минуты после взрыва.

— Нет, — ответил Саша и сам удивился, как спокойно прозвучал его голос. — Я его оставил.

Папа поставил чашку в пакет и обернулся. Он посмотрел на Сашу долгим взглядом, тем самым, которым смотрел, когда Саша разбил коленку о качели.