Послезавтра Саша не пойдёт в школу

Мама заварила свежий, с мятой. Мята росла у них на подоконнике в горшке, и Саша сам её поливал. Горшок был глиняный, с поддоном в виде блюдца, и на боку горшка была нарисована ромашка. Саша поливал мяту каждые три дня, строго по графику, и мама говорила, что у него лёгкая рука. «Всё, что он поливает, растёт.» Мята и правда росла хорошо: кустистая, ярко-зелёная, с резными листочками, которые пахли, если их растереть пальцами. После чая с мятой оставался холодок на языке, и Саше это нравилось.

После Саша помог маме убрать посуду. Он составлял чашки в мойку, стараясь не звякать. Чашки были белые с синими цветочками, из сервиза, который маме подарили на свадьбу. Мама говорила, что фарфор бьётся, если стучать им о край раковины, и что сервизу уже десять лет, так что надо беречь. Саша очень старался. Он даже язык высунул от усердия и ставил чашки медленно, как будто они были не фарфоровые, а стеклянные, сделанные из мыльного пузыря.

— Вот молодец, — похвалила мама. — Так, я пока буду мыть посуду, а ты иди поиграй. Можешь в своей комнате, можешь здесь, в гостиной, только не греми.

— А папа не будет ругаться, что я ему мешаю газету читать?

— Папа уже не читает, папа, по-моему, заснул. Ты посмотри на него.

Саша заглянул в гостиную. Папа действительно спал, откинув голову на спинку дивана и приоткрыв рот. Газета сползла с колена на пол и сложилась пополам. Очки съехали набок, и одно стекло поблескивало, отражая лампу. Папа дышал ровно, с лёгким присвистом, и Саша подумал, что папа, наверное, устал на работе. Он на цыпочках прошёл мимо, стараясь не скрипеть половицами, и пошёл в свою комнату.

Саша сел на пол у подоконника. В углу стоял ящик с игрушками: пластмассовые солдатики, сломанный самосвал без одного колеса, динозавры. Ящик был деревянный, папа сколотил его ещё давно, и на крышке Саша нарисовал фломастером звёзды. Фломастер был синий, и звёзды получились кривые, но Саше нравилось. Он открыл ящик и начал перебирать игрушки. Солдатики попадали на бок, самосвал опрокинулся, и из кузова высыпалась пластмассовая морковка от какой-то другой, давно потерянной игрушки. Саша покрутил морковку в пальцах и отложил в сторону.

Он достал брахиозавра и тираннозавра, поставил их друг напротив друга. Брахиозавр был хороший. Длинная шея, маленькая голова, добрые глаза, нарисованные краской. Краска на одном глазу слегка облупилась, и казалось, что брахиозавр подмигивает. Тираннозавр хищник, с рогами и воротником на шее. Рога были тупые, потому что Саша когда-то грыз их, пробуя на прочность. Пластмасса была твёрдая и невкусная. Саша поводил тираннозавром по полу, рыча: «У-у-у, я тебя съем», но брахиозавр не боялся.

— Ты не можешь меня съесть, — сказал Саша тонким голосом брахиозавра. — Я высокий. Я ем листья с верхушек. Ты даже не дотянешься.

— Тогда я залезу на дерево, — прорычал тираннозавр и топнул пластмассовой ногой. Топанья не было слышно, но Саша представил, как земля дрожит.

— Ты тяжёлый. Дерево сломается. И ты упадёшь в болото.

— Я не упаду. Я осторожный.

— Ты хищник. Хищники не осторожные, они злые и торопятся.

Тираннозавр задумался. Саша тоже задумался. Он отложил динозавров и лёг на спину, глядя в потолок. Потолок был белый, с трещиной в углу. Саша сто раз смотрел на эту трещину. По утрам она ему казалась молнией, а по вечерам он представлял, что это река, а вокруг берега из побелки. По реке плывут лодки — пылинки. В лодках сидят человечки — ещё меньшие пылинки. Куда они плывут? Наверное, к люстре. Люстра была большая, круглая, как озеро. Человечки приплывали к люстре, устраивали там привал, а потом отправлялись дальше, в другую трещину, которая вела в другую комнату. У них была целая страна на потолке. Может быть, у них даже была школа, и они тоже собирали ранцы перед первым сентября.

Он полежал так немного, придумывая жизнь потолочных человечков, потом перевернулся на живот и посмотрел под кровать. Там было темно и немного пыльно. Пахло деревом и старой бумагой. Под кроватью лежал альбом для рисования. Большой, с белыми листами. Обложка у альбома была глянцевая, с нарисованным мишкой, который тоже что-то рисовал, он держал в лапе кисточку. Саша вытянул его и открыл на чистой странице. Карандаши были в пенале, в ранце. Лень было идти за ними. Он взял фломастер с тумбочки, красный, с погрызенным колпачком, и начал рисовать. Колпачок был весь в мелких вмятинках от зубов и держался уже не крепко, но фломастер ещё писал.

Сначала нарисовал дом. Дом был квадратный, с треугольной крышей и окошками. Окошки получились разного размера, потому что Саша не рассчитал расстояние. Потом дерево — палку с шапкой. Шапка была похожа на облако. Потом солнце — круг с лучами во все стороны. Лучи были разной длины, и один получился таким длинным, что упёрся в край листа. Потом человечка: «палка, палка, огуречик, вот и вышел человечек». Руки у человечка получились растопыренными, как грабли. Под человечком подписал кривыми буквами: «САША». Буква «Ш» получилась завалившейся набок, но Саша не расстроился. «Ш» вообще трудная буква — три палочки и ещё одна посередине. Легко запутаться.

Он подул на рисунок, хотя фломастер не нуждался в сушке, просто так, по привычке. Мама всегда дула на лак для ногтей, и Саша перенял. Затем он встал и пошёл на кухню.

— Мам, смотри! — он протянул рисунок.

Мама обернулась от плиты. В руках у неё была луковица, и она резала её, щурясь от слёз. Слёзы текли по щекам, мама вытирала их тыльной стороной ладони, но они всё равно капали. На разделочной доске уже лежала горка полупрозрачных колечек.

— Ой, Саш, погоди, дай дорежу. Глаза щипет. Страшно щипет. Это лук какой-то особенный попался, злой.

— Это лук виноват?

— Лук, — мама шмыгнула носом. — Он всегда так. Заставляет плакать, даже если не грустно. Такая у него работа. Он как маленький химический завод. Выделяет газ, а газ вступает в реакцию с водой в глазах, и получается кислота. Поэтому и щипет. Ты в школе на химии это проходить будешь, классе в восьмом.

Саша посмотрел на луковицу. Жёлтую, блестящую, с сухими хвостиками. Хвостики были шуршащие, ломкие. Странно: штука, похожая на маленький мячик, заставляет плакать. Он решил, что в школе про это обязательно расскажут, наверное, на уроке «Окружающий мир». Или на природоведении. Или как там называется предмет, где изучают лук.

— Ну, показывай, — мама вытерла руки о фартук и взяла рисунок. Она держала его осторожно, за уголки, чтобы не смазать фломастер. — Ого! Это кто?

— Это я. А это дом. Наш дом. А это солнце. Видишь, какие лучи?

— Солнце какое большое, — мама улыбнулась. — И лучи во все стороны. Прямо сияет. Ты у меня настоящий художник. Прямо Айвазовский. Он тоже стихию рисовал. Только море. А ты солнце. Давай повесим на холодильник?

— Давай!

Мама достала магнит, круглый, с кошкой, и прикрепила рисунок к дверце холодильника. Магнит был старый, с отбитым ухом у нарисованной кошки, но держал крепко. Рисунок повис криво, и Саша поправил его обеими руками. Теперь прямо. Теперь все, кто войдёт на кухню, увидят: вот дом, вот солнце, вот Саша. И кошка-магнит.

— Мам, а давай ещё что-нибудь нарисую? У меня там ещё динозавры есть, я могу брахиозавра нарисовать. Он большой и с длинной шеей.

— Давай. Только попозже. Мне ещё тесто ставить на завтрашние пирожки, и ужин готовить. А пока, иди руки мой, скоро ужинать будем.

— А что на ужин?

— Котлеты с гречкой. Ты же котлеты любишь.

— Люблю! Особенно с корочкой.

Саша вымыл руки. На этот раз без мыла, просто сполоснул. Ладонь под пластырем не болела, и он боялся, что если будет долго тереть, пластырь отклеится.

Затем Саша вошел в гостиную. Папа уже не спал. Он сидел на диване: газета разложена на колене, очки съехали на нос, брови нахмурены. Он перелистывал страницы медленно, с хрустом, и что-то бормотал себе под нос. Саша забрался на диван и заглянул в газету. Там были чёрные буквы, колонками, и фотография какого-то человека в костюме. Человек не улыбался. У него были маленькие глаза и большой галстук.

— Пап, а что ты читаешь? Ты же говорил, что неинтересно.

— Про политику, — папа перевернул страницу. — Неинтересно.

— А почему неинтересно, если ты читаешь?

— Потому что взрослые дяди спорят, кто главнее. Скукотища. Но читать надо, чтобы знать, что в мире делается. Вдруг что важное.

— А что важное?

— Да ничего. Кризисы, выборы, курс валюты. Вырастешь — узнаешь.

Саша не понял, но переспрашивать не стал. Он прижался к папиному боку, чувствуя тепло его рубашки и запах. Папа пах газетой, металлом и ещё чуть-чуть утренними оладьями. Запах металла был от работы. Папа работал на заводе, в механическом цеху, и всегда после смены от него пахло железной стружкой и машинным маслом, как бы старательно он ни мыл руки с мылом. Папа обнял его свободной рукой и продолжил читать. Ладонь у папы была большая, тяжёлая, она накрыла Сашино плечо целиком. Саша смотрел в окно.

День уходил. Солнце спряталось за крышу соседнего дома, и тени во дворе вытянулись, стали длинными и синими. Дом напротив был девятиэтажный, панельный, такой же как и их. На его стене, на уровне пятого этажа, темнело пятно. Прошлым летом туда ударила молния, и с тех пор остался след. Фонарь у подъезда ещё не горел. Зажигался он позже, когда становилось совсем темно. Саша видел, как кто-то выгуливает собаку. Маленькую, чёрную, похожую на мохнатого жука. Собака нюхала асфальт, дёргала поводок, а её хозяйка, тётенька в красной куртке, стояла рядом и разговаривала по телефону.

— Пап, а давайте мы завтра на дачу поедем?

— А давай поедем, — папа перевернул ещё одну страницу. — Если погода не испортится. А то обещают дожди к вечеру.

— А какая погода должна быть?

— Хорошая. Без дождя. С солнцем. Чтобы деревья сухие были, а то по мокрой траве лазить, то обуви не напасёшься.

Саша посмотрел на небо. Небо было чистое, без облаков, и он решил, что завтра дождя не будет. Завтра будет солнце, дача, яблоки. Он соберёт целую корзину. И одну грушу, если найдёт. На даче у них была старая груша-дичка, которая плодоносила раз в два года, и в прошлом году она отдыхала, значит, в этом должна была дать плоды. Мелкие, зеленоватые, твёрдые, но сладкие. Саша их любил.

Потом мама позвала их ужинать. Ужинали гречкой с котлетами. Котлеты были круглые, поджаристые, с хрустящей корочкой. От них шёл пар, и на срезе они были серовато-розовые, сочные. Мама положила Саше две штуки, папе три, а себе одну. Саша съел две штуки быстро, почти не жуя, и попросил третью, но мама сказала:

— Хватит, живот заболит. Котлеты жареные, тяжёлые.

Саша не стал спорить: живот и правда был уже полный. Он помог маме убрать тарелки, и когда они вернулись в гостиную, за окном уже зажёгся фонарь. Фонарь был жёлтый, с металлическим колпаком, и вокруг него уже начали кружиться первые ночные мошки.

Папа после ужина стал снова читать газету, а мама что-то села вязать. Длинный шарф, который она обещала связать к зиме, пока что был коротким куском серой шерсти, весь в резинку, с торчащими спицами. Мама вязала быстро, спицы мелькали в её руках, постукивая друг о друга. Клубок лежал в корзинке на полу и иногда скатывался на ковёр, и тогда Саша поднимал его и клал обратно.

За окном темнело. Сентябрьские сумерки были синими, с оранжевой полоской у края неба. Там где садилось солнце. Уличный фонарь бросал на стену луч. Длинный, жёлтый, перечёркнутый тенями ветвей. Дерево за окном качалось, и тени на стене качались вместе с ним, как будто чьи-то руки махали Саше на ночь. Ветки у дерева были тонкие, гибкие, и тени от них казались пальцами, которые то сжимались, то разжимались. Саша подумал, что если долго смотреть, можно представить, будто дерево пытается что-то сказать. На языке теней, без звука.

— Завтра воскресенье, — сказал папа, откладывая газету и снимая очки. — Может, на дачу съездим? Прямо с утра, часов в восемь. Пока машин на дорогах мало, доедем быстро. Заодно проветримся. Яблок наберём, воздухом подышим. Сашка вот попросил.

— На дачу? — мама подняла голову от вязания и перестала стучать спицами. — А успеем всё? У Саши школа в понедельник. Надо форму погладить, цветы купить Ой, цветы! Мы же не успеем купить!

— Ну, а мы после дачи на рынок заедем, — папа посмотрел на маму и поднял брови так же, как это делал Саша, когда просил сладкое перед едой. — На крайний случай, я в понедельник перед работой поеду и куплю цветы.

— Тогда едем, — мама кивнула, но посмотрела на отца с взглядом небольшого осуждения. — Только Саша пусть ляжет пораньше. Чтоб выспался. В десять максимум. Я серьёзно. Завтра день долгий.

— Я лягу! — пообещал Саша. — Я сейчас же лягу!

Но он не лёг сейчас же. Сначала нужно было почистить зубы. С мятной пастой, которая щипала язык. Паста была белая с зелёными полосками, и на тюбике была нарисована ромашка. Саша выдавил слишком много, и паста упала в раковину, но он успел подхватить её щёткой. Щётка у него была синяя, с рыбкой на ручке. Он чистил зубы старательно, как учила мама: сверху вниз, снизу вверх, и по кругу. Потом прополоскал рот водой из-под крана.

Потом мама пришла пожелать спокойной ночи. Она уже была в домашнем халате, синем, с вышитыми незабудками, и от неё пахло кремом для рук. Поцеловала в лоб, губы были прохладные, мягкие, поправила одеяло, задернула бордовые шторы. Шторы были плотные, бархатные, они шуршали, когда их задёргивали.

— Фу, ну и навоняли бензином на улице. Закрою тебе на ночь окно, так и угореть недолго. Ну, всё. Спи, первоклассник. Завтра важный день.

— Послезавтра важный день. А завтра дача.

— Дача тоже важный день, — мама улыбнулась и поправила ему волосы, убрав чёлку со лба. — Ты яблоки будешь собирать. А это ответственное дело. Яблоки снимать надо аккуратно, с плодоножкой, иначе гнить будут. Папа тебя научит. Мы всегда так делаем.

Она выключила свет и вышла, оставив дверь чуть приоткрытой. В щель пробивался свет из коридора. Тонкая полоска на полу, как золотая нитка. Саша лежал и смотрел на эту полоску. Она была ровная, прямая, и в ней плавали пылинки.

Завтра они поедут на дачу. Завтра мама пришьёт совёнку глаз, она обещала. Завтра он ещё раз соберёт ранец. Завтра будет хороший день.

Послезавтра школа.

Он закрыл глаза. Совёнок на подушке смотрел на него одним голубым глазом, и Саша подумал: «Завтра у тебя будет два глаза. И ты увидишь, как я иду в школу. Ты будешь сидеть на подушке и всё видеть. Я тебе потом расскажу, как всё было».

Он не знал, что через несколько часов мир перевернётся. Что школа не наступит ни послезавтра,