Полная версия
— Ты — мой единственный шанс, — твёрдо сказал Коул. — Нам нужно найти общину «Тихие». Это где-то в Аппалачах. У тебя есть доступ к базам данных корпораций. Помоги нам — и мы уйдём. Навсегда.
Дэнни долго молчал. Потом вздохнул, скрестил руки на груди (бионическая рука тихо загудела) и кивнул на дверь.
— Заходите. Но если нагадите в туалете — будете чистить сами.
Трейлер внутри оказался больше, чем казался снаружи. Дэнни превратил его в подобие командного центра: три монитора, спутниковый модем, сканер полицейских частот и, что самое интересное, устройство для взлома корпоративных серверов — чёрная коробка с кучей проводов, которую Дэнни ласково называл «Киркой».
— Садитесь на диван, — скомандовал Дэнни, плюхаясь в кресло перед мониторами. — Кофе не предлагаю. Кофе закончился вчера. Есть «Монстр» энергетик. Ребёнку не давать — сдохнет.
Лукас сел на продавленный диван, поджав ноги, и уставился на Дэнни. Точнее, на его ауру. Она была... странной. Цвета старой, вытертой кожи — коричневато-серая, с редкими вспышками тёмно-синего. Глубоко запрятанная печаль. Сожаление о чём-то, что нельзя исправить. И страх. Не такой, как у обычных людей — липкий, панический, — а сухой, профессиональный страх человека, который много раз смотрел смерти в глаза и знает, что рано или поздно она всё равно придёт.
— Не пялься на меня, малой, — буркнул Дэнни, не оборачиваясь. — Я знаю, что ты эмпат. У нас в конторе был один такой. Работал в допросе. Пока не повесился в камере. Этот дар — он не игрушка.
— Я не пялюсь, — тихо ответил Лукас. — Я просто... слушаю.
— Ну и что слышишь?
— Что вы ненавидите свою руку. Что каждый день хотите её оторвать. И что вы боитесь не за себя — за кого-то другого. За женщину?
Дэнни резко обернулся. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, гнев, боль. Потом он отвернулся и уставился в монитор.
— Не лезь в мою душу, парень, — сказал он тихо. — А то я забуду, что ты ребёнок, и сделаю больно.
— Не сделаете, — спокойно ответил Лукас. — Вы — не жестокий. Вы просто одинокий.
Коул вмешался, чувствуя, что напряжение достигает предела:
— Дэнни. «Тихие». Ты можешь, найти их или нет?
— Дай подумать, — буркнул Дэнни, застучав по клавиатуре одной рукой (бионическая висела плетью — видимо, для тонкой работы она не годилась). — «Тихие», «Тихие»... Я слышал о них. Странная секта, живут в горах, не пользуются банковскими картами, не регистрируют собственность. У них есть свой чёрный рынок поставок — еда, медикаменты, стройматериалы. Если покопаться в логистических цепочках...
Мониторы замелькали. Дэнни работал быстро, уверенно — его единственная рука летала по клавиатуре, как пианист-виртуоз. Коул смотрел на этого человека и вспоминал Афганистан.
В 2011-м их отряд попал в засаду. Дэнни тогда был связистом — молодым, наглым, вечно жевавшим жвачку и улыбавшимся. Он вытащил Коула из-под огня, когда того ранило в плечо. Потом, через два года, Дэнни подорвался на мине. Потерял руку, получил контузию, списался. Коул навещал его в госпитале — один раз. Потом начался суд, арест, тюрьма. И Дэнни, как и все остальные, исчез из его жизни.
— Есть кое-что, — сказал Дэнни, не отрываясь от экрана. — Я нашёл подозрительные закупки в округе Грейлок, Западная Вирджиния. Пять лет назад какой-то фонд купил участок земли в горах, оформил как «религиозную обитель». С тех пор туда регулярно идут поставки — вода, консервы, аккумуляторы. Никаких официальных лиц, никаких налогов. Подозрительно тихо.
— Грейлок, — повторил Коул. — Это далеко?
— Часов восемь на машине. Если объезжать посты. А ты, я так понимаю, без машины?
— Есть одна. Но она в Морристауне, и на ней нас уже могли засечь.
Дэнни вздохнул. Он выключил мониторы, повернулся в кресле и уставился на Коула.
— Я дам тебе свою, — сказал он. — Старый «Форд», неприметный, зарегистрирован на подставную фирму. Там в бардачке карты, фальшивые документы на двоих, три обоймы к «глоку» и аптечка. Этого хватит?
Коул не верил своим ушам. Он ожидал торговли, шантажа, условий. Но Дэнни просто предлагал помощь. Просто так.
— Почему? — спросил он. — Ты же не делаешь ничего бесплатно.
— Потому что, — Дэнни посмотрел на свой бионический протез, — «Омега» тоже мне задолжала. Они впарили мне эту хреновину за тридцать штук, сказали, она чувствует тепло, давление, всё что угодно. А она — просто кусок пластика с сервоприводами. Я не чувствую ею свою дочь, Коул. Я не чувствую, когда она плачет. — Он поднял голову. — У меня дочь. Ей восемь. Живёт с бывшей женой в Огайо. Если «Омега» сможет делать таких детей, как твой пацан... она будет не в безопасности. Никто не будет.
В трейлере повисла тишина. Лукас смотрел на Дэнни с новым выражением — не страх, не любопытство, а что-то похожее на уважение.
— Спасибо, — сказал мальчик. — Я... я не буду использовать свой дар против вас. Обещаю.
— Размечтался, — проворчал Дэнни, но его аура потеплела. — Ладно, хватит соплей. Уходите сейчас. Я слышал в новостях — утром было сообщение о побеге особо опасного преступника. Описание: мужчина средних лет с ребёнком. Это вы.
— Нас уже ищут, — кивнул Коул.
— Ищут. Но не там, где надо. Я проложил маршрут через национальные парки — там меньше камер и постов. — Дэнни протянул Коулу ключи от машины и флешку. — Здесь всё: карты, контакты людей, которые могут помочь, частоты раций «Тихих», если они их используют. И ещё кое-что.
— Что?
— Имя. Надя Восс. Я покопался в её досье. Она не просто охотница. Она — ключ ко всему. Её отец, Виктор Восс, главный генетик «Омеги». Он сделал её такой — безэмоциональной. Но в досье есть пробел. Два года, с 2018 по 2020, она числится в отпуске. На самом деле она лечилась в закрытой клинике. Послеродовая депрессия, суицидальные мысли. Её дочь умерла в 2018-м, но причина смерти — не в официальных бумагах. Думаю, Виктор что-то скрывает.
— Зачем нам это? — спросил Лукас.
— Затем, что у каждой брони есть трещина, — ответил Дэнни. — Если вы хотите выжить, вам нужно не только бегать. Нужно понять своих врагов. А у этой женщины — дочь. И она была эмпатом. Как ты.
Лукас побледнел. Он не знал, что Надя Восс — мать. Он чувствовал её пустоту, но за ней, глубоко-глубоко, действительно была серая, бесконечная вода. Печаль. Теперь он понял, что это такое.
— Пора, — сказал Коул, беря Лукаса за плечо. — Ещё раз спасибо, Дэнни.
— Не благодари. И, Коул... — Дэнни поднялся, и его бионическая рука протянулась для рукопожатия. — Если вы оба выживете — дай знать. Может, как-нибудь пива выпьем.
— Обязательно, — сказал Коул, пожимая холодный, безжизненный протез.
Они вышли из трейлера. Лукас оглянулся — Дэнни стоял в дверях, ссутулившись, и смотрел им вслед. Его аура была тёплой, золотисто-коричневой. Он надеялся. И боялся. И, кажется, молился — про себя, без слов.
— Хороший человек, — сказал Лукас, когда они сели в старый синий «Форд».
— Лучший из плохих, — ответил Коул, заводя двигатель.
Машина чихнула, кашлянула и завелась. На приборной панели мигала лампочка низкого давления масла — какая ирония, учитывая, что всё их путешествие было одной сплошной утечкой жизненных сил.
Они выехали на шоссе, когда солнце уже поднялось высоко. Коул вёл машину осторожно, не превышая скорость, держась в потоке. На заднем сиденье Лукас свернулся калачиком, натянул капюшон и закрыл глаза. Спать. Ему просто необходимо было поспать.
Но сон не шёл. Мысли крутились вокруг одной фразы: «Её дочь была эмпатом». Значит, Надя знала. Она знала, каково это — слышать чужие эмоции, видеть цвета чужих душ. И всё равно охотилась. Почему? Потому что ненавидела дар, который убил её ребёнка? Или потому что хотела вернуть дочь — любой ценой?
— Коул, — тихо позвал Лукас.
— А если «Тихие» не помогут? Если мы придём туда, а они скажут — уходи, ты опасен?
— Тогда пойдём дальше, — ответил Коул, не оборачиваясь. — Канада, Европа, маленький остров в Тихом океане — я не знаю. Но мы не остановимся.
— Почему? Ты мог бы меня бросить. В мотеле. Или у Дэнни. Никто бы не узнал.
Коул надолго замолчал. Машина ехала по трассе, обгоняя фуры и прижимаясь к обочине. Лукас уже думал, что он не ответит.
— Потому что, — наконец сказал Коул, — в тюрьме я понял одну вещь. Самый страшный звук — это не вой сирены и не лязг решёток. Это тишина, когда ты понимаешь, что ты один. Никто не придёт. Никто не поможет. Ты — никому не нужен. — Он сжал руль так, что побелели костяшки. — Я не хочу, чтобы ты это чувствовал.
Лукас не знал, что ответить. Он просто закрыл глаза и позволил себе — впервые за много лет — почувствовать что-то кроме чужих эмоций. Он почувствовал благодарность. Тёплую, золотистую, как солнечный свет.
Она была его собственной.
А в это время, в сотне миль позади, Надя Восс сидела в чёрном внедорожнике и смотрела на карту, расчерченную красными линиями. Её пальцы — идеальные, без единого шрама — водили по экрану планшета, отмечая точки возможного маршрута беглецов.
— Они были у Дэниела Фэрроу, — сообщил человек за рулём — один из жнецов, чьи глаза не выражали ничего. — Фэрроу мёртв.
Надя не удивилась. Она приказала убить его ещё час назад, когда поняла, что Коул и Лукас успели уйти. Дэнни знал слишком много. И, в отличие от Коула, не представлял ценности.
— Направление? — спросила она.
— Юго-запад. К горам.
— «Тихие», — произнесла Надя, и в её голосе не было ни злобы, ни радости. Только констатация факта. — Глупцы. Они думают, что там спасение. Они не знают, что я уже была там. Что я знаю каждого их прячущегося эмпата в лицо.
Она откинулась на сиденье и закрыла глаза. На мгновение — на одно короткое, украденное мгновение — она позволила себе вспомнить. Дочь. Маленькая девочка с кудряшками и огромными глазами, которая плакала, когда слышала чужую боль. Которая просила: «Мама, сделай так, чтобы они перестали кричать». И Надя не могла.
Она открыла глаза. В них не было слёз. Пустота.
— Ускорься, — сказала она жнецу. — Я хочу закончить это до заката.
Внедорожник рванул с места, оставляя за собой облако пыли и запах озона.
Охота продолжалась.
Глава 4: Цена молчания
Мотоцикл «Хонда» 2005 года оказался удивительно живучей машиной. Коул гнал его по шоссе 219 на скорости восемьдесят миль в час, и ветер свистел в ушах, заглушая все остальные звуки. Лукас сидел сзади, вцепившись в пояс Коула, и смотрел, как лес превращается в размытое зелёное пятно. Его волосы трепал ветер, а в голове впервые за много лет было тихо.
Не совсем тихо — где-то на периферии сознания всё ещё пульсировали отголоски чужих эмоций, но теперь они были приглушёнными, как радио, работающее в соседней комнате. Лукас мог их игнорировать. Он мог просто... быть.
Он не знал, сколько они ехали. Может, час, может, два. Дорога вилась между холмами, поднималась в гору, спускалась в низины. Иногда встречались другие машины — Коул обгонял их или прижимался к обочине, пропуская вперёд. Он вёл мотоцикл с той же уверенностью, с какой, наверное, когда-то держал скальпель: расчётливо, без лишних движений, всегда на шаг впереди ситуации.
Лукас смотрел на его спину — широкую, напряжённую, покрытую старой, выцветшей тканью армейской куртки. Аура Коула сейчас была тёмно-серой, почти чёрной по краям, но в центре всё ещё теплилась та золотистая искра, которую Лукас заметил в первый день. Жизнь. Упрямство. Что-то, что не давало этому человеку сломаться до конца.
«Интересно, — подумал Лукас, — а каким он был до тюрьмы? До того, как его подставили?»
Он попытался представить Коула молодым, на войне, в госпитале, где реки крови и горы ампутированных конечностей — обычное дело. Но картинка не складывалась. Слишком много боли накопилось в этом человеке. Слишком много слоёв, как у старой луковицы.
Лукас перевёл взгляд на дорогу. И сразу же пожалел об этом.
На горизонте, примерно в миле впереди, он увидел дым. Не чёрный, индустриальный — белый, густой, клубящийся. Дым от пожара. И одновременно с этим в его голове взорвалась сирена.
Эмоции. Не одна — сотни. Крик. Паника. Боль. Всё это смешалось в один огромный, оглушительный аккорд, от которого у Лукаса заложило уши и потемнело в глазах.
— Коул! — закричал он, но ветер унёс его слова.
— Что? — Коул обернулся через плечо.
— Впереди! Авария! Или... я не знаю! Люди кричат!
Коул прищурился. Дым он уже заметил. Он сбросил скорость, съехал на обочину и заглушил мотор. Тишина наступила резко, как удар.
— Где? — спросил он.
— Прямо по курсу. Четверть мили. — Лукас сполз с мотоцикла, и его ноги подкосились — прилив чужих эмоций был слишком сильным. — Там много людей. Они в панике. Кто-то ранен.
— Сиди здесь, — приказал Коул. — Я схожу один.
— Нет! — Лукас схватил его за рукав. — Ты не увидишь то, что вижу я. Если там жнецы...
— Если там жнецы, ты будешь в безопасности здесь. А я разберусь.
— А если там дети? — Лукас посмотрел ему прямо в глаза. В его взгляде была такая взрослая, такая тяжёлая решимость, что Коул на секунду забыл, как дышать. — Если там дети, и они ранены? Я могу им помочь. Я могу отзеркалить.
— Ценой собственного здоровья, — жёстко напомнил Коул.
— Я знаю цену.
Глава 5. Чистка
Больница в Грейлоке оказалась именно такой, какой её описывал фельдшер — маленькой, провинциальной, с облупившейся краской на фасаде и вывеской, которая горела через букву. «Мемориальный госпиталь Грейлока» — буквы «М» и «Г» давно погасли, так что по ночам здание называли «емориальный оспиталь», и местные шутили, что это пророчество.
Лукас очнулся в послеоперационной палате. Первое, что он почувствовал, — боль. Не та, глубокая, внутренняя боль от травмы, которую он отзеркалил у женщины. Другая. Острая, режущая, с чётко очерченными границами. Послеоперационная боль. Знакомая.
Он открыл глаза.
Потолок был белым. Не стерильно-белым, как в лаборатории, а просто белым — крашенным много раз, с трещинами и следами протечек. Люминесцентная лампа под потолком тихо гудела, и этот гул отдавался в висках тупой пульсацией.
Лукас попытался пошевелиться и замер — живот стягивало что-то тугое. Повязка. Чистая, белая, сложенная в несколько слоёв. Под ней — швы. Он не видел их, но чувствовал: тонкие, аккуратные, профессиональные. Хороший хирург. Лучше, чем Коул? Он не знал. Он не видел работы Коула.
— Очнулся? — раздался голос сбоку.
Лукас повернул голову — медленно, чтобы не закружилась комната. В кресле у окна сидела женщина. Лет пятидесяти, с короткой стрижкой, начинающей седеть, и добрыми, очень внимательными глазами. На ней был белый халат, немного тесноватый в плечах, и нагрудный знак с именем: «Клэр Хадсон, медсестра».
— Где я? — спросил Лукас. Голос был хриплым, слабым — горло саднило, будто он кричал несколько часов подряд.
— В Грейлоке, милый. В больнице. Тебя привезли вчера вечером. — Медсестра поднялась и подошла к кровати. Её шаги были тихими, почти неслышными. Профессиональная привычка. — Доктор Мэйсон тебя прооперировал. Ты потерял много крови, но сейчас всё в порядке. Швы снимут через неделю.
Лукас кивнул. В голове была странная пустота — не та, болезненная, которая случалась после отзеркаливания, а спокойная, почти умиротворяющая. Он не слышал эмоций медсестры. Или слышал, но они были такими тихими, такими далёкими, что не мешали.
Монти. Чистка сработала. Эмоциональные следы были стёрты, и мир вокруг больше не кричал. Он шептал.
— Как долго я здесь? — спросил Лукас.
— Часов двенадцать. Операция была тяжёлой, но ты молодой, крепкий. — Клэр поправила одеяло, подоткнула его с боков. — Доктор сказал, что такого обширного внутреннего кровотечения у ребёнка он не видел давно. Что случилось? Тебя ударили?
Лукас не знал, что ответить. Правду — он отзеркалил травму беременной женщины, чтобы спасти её и ребёнка? Медсестра подумает, что он сумасшедший. Или что он лжёт.
— ДТП, — сказал он. — Фура перевернулась. Я был рядом.
— Ты был рядом? — Клэр нахмурилась. — А твои родители? Полиция искала твоих родных, но в больнице нет никаких документов. Ты местный?
— Нет. Я... путешествую с дядей. Его зовут Коул. Он врач. Он, наверное, скоро придёт.
Лукас сам не верил в то, что говорил. Коул сказал, что вернётся. Но Коул — беглец. За ним охотится корпорация. И он оставил Лукаса здесь, в чужом городе, в чужой больнице, без документов, без денег, без защиты.
Но он обещал.
«Ты мне веришь?» — спросил Коул перед тем, как уйти.
«Верю», — ответил Лукас.
Он не знал, было ли это правдой или просто надеждой.
Клэр ушла, пообещав принести завтрак: овсянку и яблочный сок. Лукас остался один. Он лежал и смотрел в потолок, слушая тишину. Обычную, человеческую тишину больницы: капельницы, капающие в соседней палате, шаги медсестёр в коридоре, тихий разговор двух врачей в конце поста.
Эмоции были. Он чувствовал их краем сознания — усталость, сочувствие, лёгкую тревогу — но они не врывались в него, не разрывали изнутри. Они были как фон. Как радио, включённое на очень низкую громкость.
Впервые в жизни Лукас мог думать.
Он думал о Коуле. О том, где он сейчас, что делает, жив ли. О том, как этот суровый, сломленный человек вдруг стал для него... кем? Не отцом. Он не знал, что такое отец. Не другом. У него никогда не было друзей. Но кем-то, чьё присутствие делало мир менее страшным. Может быть, это и есть семья. Просто человек, который не врёт.
Он думал о Наде. О её пустой ауре, о серой, бесконечной печали, которая пряталась где-то глубоко. Он думал о её дочери — девочке, которая была эмпатом, как он. Которая кричала по ночам, чувствуя чужую боль. Которая умерла. И после этого её мать стала охотиться на таких же детей.
«Почему? — спрашивал себя Лукас. — Почему она не хочет нам помочь? Почему она хочет нас уничтожить?»
Он не находил ответа.
Дверь палаты открылась, и вошёл мужчина. Высокий, худой, с тёмными кругами под глазами и сединой на висках. Лет сорока пяти. Белый халат поверх джинсов и клетчатой рубашки. Доктор — это было видно по уверенной, спокойной ауре, которая окружала его тёплым, янтарным светом.
— Доброе утро, — сказал он. — Я доктор Мэйсон. Тот самый, который кромсал твой живот.
Голос был грубоватым, но не злым. В нём чувствовалась усталость человека, который работает по шестнадцать часов в сутки и уже забыл, когда в последний раз брал отпуск.
— Спасибо, — сказал Лукас. — Вы меня спасли.
— Это моя работа. — Мэйсон сел на край кровати и взял Лукаса за запястье, проверяя пульс. — Слушай, парень. Я не буду задавать лишних вопросов, потому что у меня нет времени и желания играть в полицейского. Но мне нужно знать одну вещь.
— Какую?
— Твоя травма. Она не похожа на травму от удара. Не похожа на ножевое ранение. Она похожа на... — он запнулся, подбирая слова, — на спонтанное внутреннее кровотечение. Такое бывает при некоторых генетических заболеваниях. У тебя есть что-то, о чём я должен знать?
Лукас молчал. Он смотрел на доктора Мэйсона и видел его ауру — янтарную, ровную, с редкими вспышками синего. Беспокойство. Не за себя — за пациента. За мальчика, который лежит на его койке с раной, которой не должно было существовать.
— Это не генетика, — тихо сказал Лукас. — Это дар. Я могу забирать чужую боль на себя. Эту травму я забрал у женщины на трассе. У неё было внутреннее кровотечение. У неё и у её ребёнка. Теперь они живы.
Доктор Мэйсон замер. Его аура дёрнулась, вспыхнула оранжевым — недоверие, смешанное с изумлением. Потом медленно успокоилась.
— Ты серьёзно? — спросил он.
— Я никогда не шучу о таких вещах, — ответил Лукас.
Мэйсон смотрел на него долгую минуту. Потом встал, подошёл к двери, закрыл её и вернулся к кровати. Сел. Наклонился ближе.
— Я слышал об эмпатах, — сказал он тихо. — В медицинских кругах ходят слухи. Неофициальные. «Омега Бионикс» проводит эксперименты. Создаёт людей с паранормальными способностями. Я думал, это чушь.
— Я — не чушь, — сказал Лукас. — Я — эксперимент. И за мной охотятся. Тот мужчина, который был со мной — Коул Уинтер, — он помогает мне добраться до безопасного места. Но сейчас я не знаю, где он.
Мэйсон потёр лицо ладонями. Его аура пульсировала — синий, зелёный, оранжевый. Страх, сочувствие, профессиональная ответственность. Всё смешалось.
— Знаешь, что я тебе скажу, парень? — сказал он, наконец. — Я старый хирург. Я видел много дерьма. Солдаты с оторванными ногами, дети с пулевыми ранениями, старики, которые умирали от рака на моём столе. Я думал, меня уже ничем не удивить. — Он помолчал. — Но ты удивил.
— Это плохо?
— Это страшно. И опасно. — Мэйсон посмотрел на дверь, потом снова на Лукаса. — Ты не можешь оставаться здесь. Если то, что ты говоришь, правда — если корпорация охотится за тобой — они придут. Вопрос времени.
— Куда мне идти? У меня нет сил. Я едва стою на ногах.
— У тебя есть я, — сказал Мэйсон. — По крайней мере, пока. Я не знаю, зачем ты врёшь и говоришь ли правду. Но моя клятва — лечить. Не сдавать полиции. Не спрашивать разрешения у корпораций. — Он встал. — Сегодня ночью я организую твой перевод. Не в другую больницу — в другое место. В старую ферму моего отца, в двадцати милях отсюда. Там ты можешь спрятаться на несколько дней, пока не заживут швы.
Лукас смотрел на этого человека и не верил своим глазам. Не тому, что он предлагал помощь — он привык, что взрослые либо эксплуатируют его, либо боятся. Он не верил, что есть кто-то, кто верит ему без доказательств.
— Почему? — спросил он. — Почему вы рискуете?
Мэйсон усмехнулся. Горько, устало.
— Потому что лет двадцать назад у меня был брат. Младший. Ему поставили диагноз — шизофрения. Слышал голоса. Боялся всего. Корпорация «Омега» предлагала лечение. Экспериментальное. Мы согласились. — Он помолчал. — Через шесть месяцев он покончил с собой. Я всегда думал — может быть, если бы я не отдал его им, он был бы жив. Может быть, если бы я защитил его, а не поверил учёным в белых халатах... — Он не закончил.
Лукас молчал. Он видел ауру Мэйсона — она вся была пронизана чёрными, тонкими нитями. Вина. Многолетняя, глубокая, невыплаканная вина.
— Я не брат вам, — сказал Лукас.
— Нет. Но я могу не допустить ту же ошибку. — Мэйсон положил руку ему на плечо — осторожно, чтобы не задеть швы. — Отдыхай. Я вернусь вечером.
Он ушёл, и Лукас остался один. Он закрыл глаза и попытался представить, где сейчас Коул. В лесу? В городе? На мотоцикле? Он не знал. Но он чувствовал — странно, без дара, просто сердцем — что Коул идёт к нему. Не останавливается. Не бросает.
«Верь, — сказал он себе. — Просто верь».
Тем временем, в сорока милях от Грейлока, Коул Уинтер стоял на коленях в грязи и смотрел на то, что осталось от лесничества, куда его привела карта.
Здание сгорело дотла. Не вчера и не сегодня — несколько лет назад. Стены обуглились, крыша обрушилась, внутри чернела пустота, затянутая паутиной и сорняками.
— Чёрт, — выругался Коул. — Дэнни, чтоб тебя...
Он вытащил флешку, которую дал ему Дэнни, и посмотрел на неё. Единственная нить, ведущая к «Тихим». Или к ловушке. Он не знал.
Мотоцикл стоял у дороги, заглушенный. Коул подошёл к нему, достал из рюкзака флягу с водой, сделал глоток. Вода была тёплой, с привкусом пластика, но это было лучше, чем ничего.
Он думал о Лукасе. О том, как мальчик сжимал его руку перед тем, как его увезли. О том, как сказал: «Верю».
«Я не вру», — ответил он тогда.
Но не солгал ли он себе, когда решил оставить Лукаса одного? Может быть, надо было остаться. Плевать на риск. Плевать на погоню. Просто быть рядом.
Нет. Он принял правильное решение. Если бы они остались вместе, «Омега» нашла бы их обоих. А так у Лукаса был шанс — спрятаться в больнице, под чужим именем, пока Коул найдёт «Тихих» и вернётся за ним.
