Полная версия
Коул молчал. В голове шумело. Где-то в глубине сознания разумный, осторожный голос шептал: «Сдай его. Или уйди. Не ввязывайся». Другой голос — глупый, но горячий — отвечал: «Это ребёнок. Просто ребёнок».
— Если я соглашусь, — сказал Коул медленно, — куда мы пойдём?
Лукас порылся в рюкзаке и вытащил потрёпанную карту. На ней красным фломастером была обведена точка где-то в горах Аппалачи.
— Туда. Община «Тихие». Люди, которые научились блокировать эмпатический резонанс. Они могут научить меня. И спрятать.
— А если они нас не примут?
— Тогда умрём, — просто сказал Лукас. — Но здесь мы умрём точно. Надя Восс уже на моём следу.
— Кто это?
— Оперативница. Охотница за эмпатами. Её дочь умерла от такого же дара, как у меня. Теперь она убивает таких, как я, с особым удовольствием. — Лукас вздохнул. — И её отец... её отец — тот самый генетик, который создал этот дар. Он хочет поймать меня, чтобы оживить внучку. Мёртвую девочку.
Тишина в комнате стала вязкой. Коул смотрел на карту, потом на мальчика. Двенадцать лет. Двенадцать лет, а в глазах — целая вечность боли.
Он закрыл глаза и увидел Афганистан. Увидел Сьюзан, которая умирала у него на руках, и понял, что не смог её спасти. Увидел пациента Бэнниона, которого вытащил с того света, а тот подписал ему приговор. Увидел Лидию, которая ушла, не захотев слушать.
— Ладно, — сказал Коул. Слово вышло глухим, как выстрел из пушки с намокшим фитилём.
— Что — ладно? — не понял Лукас.
— Ладно, я помогу тебе. — Коул встал. Ноги больше не дрожали. — Но без дурацких обещаний. Я не герой. Я бывший военный хирург, который сидел за решёткой за то, чего не делал. Моя репутация уничтожена, денег нет, друзей нет. Я ничего не могу тебе гарантировать.
— Я не прошу гарантий, — сказал Лукас и впервые улыбнулся. Невесело, но искренне. — Я прошу просто не врать.
— Не буду, — пообещал Коул.
В этот момент за окном раздался резкий звук — скрежет тормозов, хлопок дверцы автомобиля. Лукас побледнел так, что стали видны синие жилки под кожей. Его глаза расширились.
— Она здесь, — прошептал он. — Надя. Быстрее, Коул. Нужно уходить.
Коул бросил взгляд в окно. На парковку заезжал чёрный внедорожник с тонированными стёклами. Из него вышла женщина — высокая, спортивная, с короткой стрижкой и лицом, которое не выражало ничего. Ноль эмоций. Как будто статуя ожила.
— Чёрт, — выдохнул Коул. Он схватил рюкзак Лукаса, свою сумку, толкнул мальчика к двери чёрного хода. — Беги. Не оглядывайся.
Они выскочили в коридор, когда внизу уже хлопнула входная дверь мотеля. Голос женщины — низкий, без интонации — прозвучал в холле:
— Номер восемь. Кто брал ключ?
Сердце Коула ухнуло в пятки. Всё начиналось заново — бегство, страх, адреналин. Но на этот раз он бежал не один. И — возможно, впервые за семь лет — не просто от себя.
Он бежал туда, где, как он надеялся, всё ещё существовала правда.
Глава 2. Белый шум
Лукас проснулся от того, что мир кричал.
Это не было метафорой. Это было физическое ощущение — как будто кто-то воткнул ему в уши раскалённые иглы и одновременно включил все пожарные сирены в радиусе ста миль. Он вскочил на кровати, не понимая, где находится, и ударился головой о низкую балку.
— Тихо-тихо-тихо, — раздался приглушённый голос откуда-то сбоку.
Мотель. «Синий койот». Комната номер восемь. Вчера. Побег.
Воспоминания нахлынули липкой волной: лаборатория, вентиляционная шахта, холодная трава, а потом долгий, бесконечный путь через леса и просёлочные дороги. Он не помнил, как добрался до Морристауна. Помнил только, что шёл на звук — на странный, низкочастотный гул, который исходил откуда-то с востока. Гул был похож на боль. Чужую боль. Застарелую, въевшуюся, как ржавчина в металл. Он шёл на этот гул два дня, почти не останавливаясь, питаясь яблоками, украденными из чужого сада, и водой из придорожной канавы.
Когда он, наконец, увидел силуэт мужчины, бредущего по шоссе, он сразу понял: это он. Коул Уинтер. Аура этого человека была непохожа ни на одну, которую Лукас когда-либо видел. Большинство людей излучали хаотичные, разноцветные пятна — радость, злость, страх, всё сразу, как дерьмо в вентиляторе. Но Коул... Коул был монолитным. Его аура напоминала старую, затягивающуюся рану — тёмно-багровая по краям и серо-золотая в центре. Боль, которая превратилась в силу. Злость, которая остыла до ровного, ледяного спокойствия. И под всем этим — тонкая, почти невидимая нить чего-то тёплого. Надежды? Лукас не был уверен. Он никогда раньше не видел надежды у взрослых.
И вот теперь они здесь. В убогом мотеле, где обои пузырятся от сырости, а кровать пахнет чужой тревогой. И мир кричит.
— Что с тобой? — Коул стоял в дверях ванной, держа в руке мокрое полотенце. Он выглядел так, будто не спал всю ночь — под глазами залегли чёрные круги, щетина стала ещё гуще. — Ты как будто призрака увидел.
— Жнецы, — выдохнул Лукас. Голос не слушался, слова выходили хриплыми, сдавленными. — Они близко. Я слышу их.
— Кого?
— Охотников. Не Надю. Других. Тех, кто не чувствует страха.
Лукас попытался встать, но ноги подкосились. Он упал на колени, и его вырвало — жёлчью и остатками вчерашнего сэндвича, который Коул заставил его съесть. Коул мгновенно оказался рядом — сильные руки подхватили его, усадили обратно на кровать.
— Дыши, — скомандовал Коул тоном, не терпящим возражений. — Медленно. Вдох через нос, выдох через рот.
— Они сломают блоки, — Лукас зажмурился, но цвета не исчезли. Сквозь веки он видел пульсацию — где-то на западе, на расстоянии нескольких миль, двигались чёрные точки. Три. Нет, четыре. Их ауры были не цветными — они были пустыми, как выжженная земля. Ни страха, ни злости, ни радости. Только одно: цель. — Они идут по моему следу. Эмоциональному следу. Вчера я оставил слишком много «шума».
— Как далеко?
— Мили две. Может, три.
Коул выпрямился. Его лицо стало жестким, как маска. Лукас видел, как внутри него что-то щёлкает — профессиональный рефлекс военного хирурга, привычка оценивать угрозу и действовать мгновенно, без истерик.
— Сколько у нас времени?
— Час. Может, меньше. Они быстрые.
Коул не стал задавать глупых вопросов вроде «ты уверен?». Он просто кивнул, подошёл к окну и осторожно отодвинул край шторы. Снаружи было серое, мышиное утро. На парковке ни души — чёрный внедорожник Нади исчез. Видимо, она решила не штурмовать мотель в одиночку. Или ждала подкрепления.
— Ладно, — сказал Коул. — План такой: мы уходим через чёрный ход, пересекаем железнодорожные пути и движемся к торговому центру. Там много людей, твои следы запутаются.
— Не запутаются, — Лукас покачал головой. Он всё ещё был бледным, но тошнота отступила. — Жнецы не видят меня в толпе. Они видят мои эмоции. Сильные эмоции. Страх, панику, боль. Чем больше людей, тем громче шум, но они умеют вычленять мой сигнал. Это как... как искать один голос в хоре. Если ты знаешь частоту, ты найдёшь.
— Значит, нам нужно, чтобы твои эмоции не выделялись.
— Нужно, чтобы их не было, — горько усмехнулся Лукас. — Но ты же не умеешь отключать страх. Никто не умеет.
Коул посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Лукас чувствовал, как аура мужчины меняется — тревога трансформируется во что-то другое. Расчёт. Холодный, хирургический расчёт.
— А если их не будет у меня? — спросил Коул.
— Что?
— Я спрашиваю: если я не буду бояться, они увидят меня?
— Эмоции не отключаются по заказу, — ответил Лукас. — Ты не можешь просто решить «не бояться».
— Я не об этом. Я о другом. — Коул отошёл от окна и начал быстро собирать вещи — сунул фотографию в карман, закинул на плечо рюкзак, проверил, на месте ли армейский складной нож. — Надя. Ты сказал, она — охотница за эмпатами. Но ты сказал, что её аура — пустота. Как это возможно?
Лукас задумался. Вопрос был хорошим. Он не ожидал, что взрослый, который вчера только узнал о существовании дара, сразу схватит самую суть.
— Я не знаю точно, — признался он. — Я думаю... она блокирует свои эмоции. Или они у неё атрофировались. Как мышца, которой не пользуются. Она чувствует только ярость и... и горе. Но горе глубоко, очень глубоко. Она прячет его. А остальное — пустота.
— Значит, если я тоже спрячу эмоции... — начал Коул.
— Ты не сможешь, — перебил Лукас. — Это годы тренировок. Или травма. Такая, как у неё.
Коул замолчал. Его аура на мгновение потемнела, стала почти чёрной — Лукас испугался, что обидел его. Но нет. Это была не обида. Это была... решимость.
— Ты говорил, что можешь отзеркаливать травмы, — сказал Коул. — Забирать чужую боль на себя.
— Да.
— А можешь наоборот? Отдавать?
Лукас моргнул. Он никогда не пробовал. Доктора учили его только забирать — это было полезно для экспериментов. Испытуемому наносили рану, а Лукас должен был перенести её на себя. Изучали, как быстро заживают ткани, как регенерируют нервы, какой предел боли может выдержать ребёнок. Отдавать было невыгодно — это превращало бы пациента в оружие.
— Не знаю, — честно ответил он. — Теоретически — да. Если я могу перенести боль на себя, значит, я могу перенести её и на другого. Нужно только... зеркало. Связь. Но это опасно. Я могу повредить тебе мозг.
— Мне уже повредили, — хрипло рассмеялся Коул. — Ладно, забудь. Потом поэкспериментируем. Сейчас нам нужно уходить.
Он помог Лукасу надеть рюкзак — лямки пришлось затянуть до упора, чтобы они не болтались. Лукас весил не больше тридцати килограммов, и Коул с удивлением понял, что сможет нести его бегом, если понадобится. Это осознание было одновременно обнадёживающим и пугающим — что за жизнь у ребёнка, которого можно унести, как котёнка?
Чёрный ход мотеля вёл на узкую улочку, зажатую между гаражами и бетонным забором. Лукас ступил на асфальт и сразу же скривился — здесь было «грязно». Чужие эмоции наслаивались друг на друга, оставляя цветные разводы, как масляные пятна на луже. Кто-то ругался на парковке — красные вспышки. Кто-то плакал в квартире над гаражом — синяя, размытая печаль. Где-то ребёнок радовался новой игрушке — ярко-жёлтый фейерверк.
— Сосредоточься, — сказал Коул, заметив, что Лукас замер. — Не смотри на них. Смотри на меня.
— На тебя смотреть больно, — буркнул Лукас, но послушался.
Аура Коула была единственной в этом хаосе, которая не раздражала. Она была как тёмная комната после ослепительного света — в ней можно было отдохнуть. Лукас сконцентрировался на этой ауре, и мир вокруг немного утих.
Они пересекли железнодорожные пути — рельсы блестели от утренней росы — и углубились в промышленный район. Здесь пахло мазутом и гнилыми овощами — рядом был овощехранилище. Лукас чихнул. Пыльца и плесень всегда забивали его нос, и он ненавидел это.
— Расскажи мне о «Тихих», — попросил Коул, пока они шли. Ему нужно было отвлечь мальчика. И себя заодно.
— Это община, — ответил Лукас, переступая через лужу мазута. — Они живут в горах. Где-то в Аппалачах. Я точно не знаю где, но доктор Элина как-то обмолвилась. Она сказала, что «Тихие» научились блокировать резонанс. Строят ментальные стены. Живут в тишине.
— Звучит как секта.
— Может быть. Но это единственное место, где меня не найдут. Надя и её жнецы не могут читать эмоции, которых нет.
— А как вы их найдёте? Если точное место неизвестно?
Лукас помолчал. Это была самая слабая часть его плана. У него не было карты, не было адреса, не было контакта. Только слухи, обрывки разговоров и надежда, что дар приведёт его туда.
— Я думал... ну, я думал, мы просто пойдём в горы. И будем искать место, где слишком тихо. Где нет эмоционального фона. Это как... дыра в ткани мира. Если я окажусь достаточно близко, я почувствую.
— То есть мы будем бродить по лесам, надеясь наткнуться на иголку в стоге сена, пока за нами охотится корпорация с бесконечными ресурсами? — Коул не скрывал сарказма.
— У тебя есть идея лучше? — огрызнулся Лукас.
Коул хотел ответить, но в этот момент Лукас резко остановился, вскинув руку. Его лицо побелело.
— Они здесь.
Жнецы вышли из-за угла овощехранилища бесшумно, как тени. Лукас ожидал увидеть мутантов — чудовищ с клыками или горящими глазами, как в фильмах ужасов, которые иногда показывали по телевизору в лаборатории. Но жнецы оказались обычными людьми. Трое мужчин и одна женщина. В чёрной тактической форме, с нашивками «Омега Бионикс» на плечах. На головах — странные шлемы с мигающими зелёными огоньками.
Их лица были пустыми. Не злыми, не жестокими — просто пустыми. Как у манекенов.
— Беги, — прошептал Коул, заслоняя Лукаса собой.
— Бесполезно, — ответил Лукас. — Они быстрее.
Жнецы не вытащили оружия. Один из них — здоровенный мужчина с бритой головой — сделал шаг вперёд и остановился. На его шлеме загорелся красный индикатор.
— Лукас К-9, — произнёс он механическим голосом. Губы двигались, но слова звучали так, будто их пропускали через синтезатор. — Вернись добровольно. Сопротивление будет подавлено.
— К-9? — переспросил Коул, не оборачиваясь. — Как собаку?
— Экспериментальный образец номер девять, — тихо сказал Лукас. — Я не человек для них. Я вещь.
Коул почувствовал, как в груди поднимается красная, горячая волна. Гнев. Настоящий, животный гнев, который он не испытывал со времён Афганистана. Он шагнул навстречу жнецу.
— Он не вернётся, — сказал Коул. Голос был ровным, но в нём звенел металл. — А вы — провалите обратно в вашу конуру.
Жнец не отреагировал. Вообще никак. Только голову склонил набок, как собака, прислушивающаяся к непонятному звуку.
— Обнаружена неопознанная цель, — сказал он. — Уровень угрозы: минимальный. Рекомендация: нейтрализация без летального исхода.
— Минимальный, значит, — усмехнулся Коул. — Сейчас посмотрим.
Он не помнил, когда начал двигаться. Тело среагировало быстрее мозга — армейская подготовка, вбитая в подкорку за десять лет службы. Он нырнул под руку жнеца, одновременно выхватывая нож, и всадил лезвие в шею — туда, где у обычного человека проходила сонная артерия.
Лезвие звякнуло о металл.
У жнеца под формой оказалась кевларовая защита. Цельный воротник, прикрывающий шею. Коул выругался и отпрыгнул назад, но было поздно — второй жнец схватил его за плечо, рванул на себя, третий заходил слева. Они двигались синхронно, как роботы. Ни лишних движений, ни эмоций, ни страха — идеальные машины для убийства.
Лукас видел всё это и не мог пошевелиться. Он хотел убежать. Хотел спрятаться. Хотел закричать. Но его тело парализовало, а дар — проклятый дар — сам включился на полную мощность.
Цвета взорвались перед глазами: ярость Коула — багровая, пульсирующая; пустота жнецов — чёрная, зияющая, как вход в бездну; и где-то далеко — серое, мокрое пятно. Кто-то ещё. Кто-то наблюдал.
А потом случилось то, чего Лукас не планировал и не хотел.
Один из жнецов занёс руку для удара — обычный боковой хук, направленный Коулу в висок. И Лукас вдруг почувствовал этот удар до того, как он случился. Не предугадал — именно почувствовал. Мышцы жнеца напряглись за секунду до движения, и это напряжение отозвалось в теле Лукаса электрическим разрядом.
Он шагнул вперёд. Протянул руку. И коснулся запястья жнеца.
— Отойди, — прошептал он.
В ту же секунду жнец замер. Его глаза — до этого пустые, стеклянные — расширились. Он открыл рот, будто хотел закричать, но не издал ни звука. Потом его ноги подкосились, и он рухнул на асфальт, как тряпичная кукла.
Остальные жнецы остановились. Впервые в их механических движениях появилась пауза — замешательство. Красные индикаторы на шлемах замигали чаще.
— Обнаружена эмпатическая атака, — произнёс здоровенный жнец. — Уровень угрозы пересмотрен. Рекомендация: немедленная нейтрализация объекта К-9.
Он потянулся к поясу, где висело что-то, похожее на электрошокер. Но Коул уже был рядом. Он ударил жнеца ногой в колено — хрустнули кости — и, пока тот падал, выхватил у него из кобуры пистолет.
— Стоять, — рявкнул Коул. — Следующему — в голову.
Жнецы замерли. Их шлемы мигали красным, но они не двигались. Лукас понял почему — они не боялись. Они просто выполняли программу. А программа говорила: «При угрозе жизни — отступление». Значит, кто-то заложил в них инстинкт самосохранения. Пусть примитивный, но заложил.
— Уходим, — скомандовал Коул, пятясь к проулку и не спуская пистолета с жнецов. — Лукас, за мной. Бегом.
Лукас не мог бежать. Он стоял, глядя на жнеца, которого только что коснулся. Тот лежал на асфальте и смотрел в небо широко открытыми, немигающими глазами. Его грудь поднималась и опускалась — он дышал. Но в голове у него было пусто. Лукас не чувствовал его эмоций. Не потому, что тот их блокировал — потому что их больше не было.
— Я стёр его, — прошептал Лукас. — Я стёр его личность.
— Сейчас не до совести, — Коул схватил его за руку и потащил за собой. — Двигай!
Они бежали через дворы, перепрыгивали через заборы, продирались сквозь кусты. Пистолет Коул сунул за пояс — трофей, который может пригодиться. Лукас бежал молча, но Коул видел, что мальчик плачет. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с кровью из носа, которая снова пошла.
— Я не хотел, — бормотал Лукас. — Я не хотел его... ломать.
— Ты спас мне жизнь, — резко ответил Коул. — Запомни это. Ты спас мне жизнь. А тот парень... он был солдатом. И он выбрал эту сторону.
— Он не выбирал. Его программировали.
— Тогда ты его освободил.
Лукас замолчал. Он не был уверен, что «освободить» — правильное слово. Когда ты стираешь личность человека, ты не даёшь ему свободу. Ты превращаешь его в овощ. В пустую оболочку. Но он не мог признаться в этом Коулу. Потому что если бы признался — Коул, может быть, испугался бы. А если бы Коул испугался, он бы ушёл. И Лукас остался бы один.
Они остановились только через час, когда Морристаун остался далеко позади. Коул нашёл заброшенный сарай на окраине фермерского поля — дощатые стены, дырявая крыша, запах сена и мышиного помёта. Лучшего убежища нельзя было и желать.
— Отдыхай, — сказал Коул, усаживая Лукаса на тюк соломы. — Через два часа выдвигаемся.
— А если они нас найдут?
— Не найдут. Я запутал следы.
Лукас хотел спросить, как именно бывший хирург может запутать следы от эмпатических охотников, но сил не было. Он закрыл глаза и сразу же провалился в сон. Ему снились жнецы. Пустые глаза. Падающее тело. И голос, который шептал: «Ты — монстр». Голос был его собственным.
Когда он проснулся, Коул сидел рядом, прислонившись к стене, и чистил трофейный пистолет. На коленях у него лежала карта — та самая, что Лукас нашёл в лаборатории.
— Я думал над твоим планом, — сказал Коул, не поднимая головы. — Ты прав. Бродить по горам наугад — самоубийство. Но есть другой вариант.
— Какой?
— Мой старый знакомый. Он служил со мной в Афганистане. Сейчас работает на что-то вроде... ЧВК. У него есть доступ к базам данных. Если «Тихие» существуют, о них есть информация. Документы, поставки, налоги — что-то, что их выдаст.
— Он поможет? — с надеждой спросил Лукас.
— Не знаю. — Коул, наконец, поднял глаза. — Дэнни всегда был жадным до денег. Но он также был честным. В отличие от большинства моих знакомых.
— А если он продаст нас?
— Тогда я его убью, — спокойно сказал Коул.
И Лукас понял, что он не шутит.
Они вышли из сарая, когда солнце уже клонилось к закату. Небо на западе полыхало оранжевым и розовым — цвета, которые Лукас никогда не видел в лаборатории. Там не было закатов. Там был только белый, стерильный свет люминесцентных ламп, от которого болели глаза.
Он шёл рядом с Коулом, стараясь не отставать, и думал о том, что этот суровый, сломленный человек — возможно, единственный, кто не предаст его. Не потому, что добрый. А потому, что у него самого не осталось ничего, кроме правды.
А правда была простой: «Омега Бионикс» создала мальчика-оружие. И теперь этот мальчик сбежал, унося с собой секрет, который может разрушить корпорацию.
Или спасти её.
Всё зависело от того, кто доберётся до него первым.
Вдалеке, на шоссе, завыла полицейская сирена. Лукас вздрогнул, но не обернулся. Он просто сжал лямки рюкзака и прибавил шаг.
Впереди была ночь.
А после ночи — первый настоящий бой.
Глава 3. Псы войны
Дэнни Фэрроу жил в трейлере на колёсах, припаркованном на вечной стоянке у шоссе I-81, прямо между вывеской «Стоп-энд-Шоп» и свалкой старых шин.
Коул узнал этот трейлер сразу — видавший виды «Эйрстрим» 1987 года, облезлый, с пятнами ржавчины, напоминающими географические карты. Десять лет назад Дэнни купил его за пятьсот долларов и поклялся, что когда-нибудь отреставрирует. Не отреставрировал. Вместо этого он прицепил к трейлеру дизельный генератор, антенну для спутникового интернета и три кондиционера — на случай, если два сломаются.
Было около десяти утра, когда Коул и Лукас вышли из придорожных кустов на парковку. Лукас выглядел ужасно: под глазами залегли чёрные круги, губы потрескались, а левая рука всё ещё подрагивала после вчерашнего эпизода со жнецом. Коул заставил его съесть два энергетических батончика и выпить пол-литра воды, но этого было недостаточно. Мальчику нужно было спать. По-настоящему, глубоко спать, не просыпаясь от кошмаров.
Но спать было некогда.
— Стой здесь, — сказал Коул, пригибаясь за ржавым пикапом. — Если увидишь что-то подозрительное — кричи. И не используй свой дар, если не придётся. Дэнни... он не из тех, кто любит сюрпризы.
— А он не продаст нас? — в сотый раз спросил Лукас.
Коул промолчал. Потому что не знал ответа.
Он оставил мальчика за пикапом, вытащил из-за пояса трофейный пистолет («Глок 17», стандартная корпоративная игрушка), проверил обойму — пять патронов, маловато — и двинулся к трейлеру.
Дверь открылась прежде, чем он успел постучать.
На пороге стоял мужчина лет пятидесяти, с лицом, изъеденным оспой и временем. Дэнни Фэрроу когда-то был красавчиком — голубоглазый блондин, любимец роты. Теперь его волосы поседели и поредели, глаза потускнели, а на месте правой руки красовался бионический протез — чёрный, матовый, с логотипом «Омега Бионикс» на запястье.
— Коул Уинтер, — сказал Дэнни без улыбки. — Живой, невредимый и, судя по запаху, не мытый уже неделю. Слышал, тебя выпустили. И слышал, что ты не звонил.
— Здравствуй, Дэнни, — Коул не опустил пистолет. — Не знал, что ты работаешь на «Омегу».
— Не работаю. Протез — компенсация за увечье. Я им ещё и унитаз прочищаю, между прочим. — Дэнни перевёл взгляд на оружие в руке Коула. — Ты пришёл стрелять или разговаривать? Потому что если стрелять — вали. Мне ещё налоги платить.
Коул поколебался секунду, потом опустил пистолет, но не убрал.
— Мне нужна помощь.
— Помощь? — Дэнни усмехнулся, обнажив жёлтые зубы. — Ты семь лет не звонил, не писал, а теперь приползаешь в мой трейлер с пушкой и просишь помощи? Знаешь, где такие просьбы живут, Коул?
— Знаю. В заднице. Но ты — единственный, кому я могу доверять.
— Это многое говорит о твоём вкусе.
Дэнни отступил вглубь трейлера, бросив короткое: «Заходи. Но пушку оставь у порога. И если ты привёл с собой кого-то — пусть выходит. Я уже чувствую запах страха. Он воняет как прокисшее молоко».
Коул свистнул — тихо, по-особенному, старым армейским сигналом. Из-за пикапа показался Лукас. Мальчик шёл медленно, опустив голову, словно пытался стать меньше, незаметнее. Дэнни уставился на него, и его лицо — циничное, равнодушное — вдруг дрогнуло.
— Это что, ребёнок? — спросил он.
— Это Лукас, — сказал Коул. — Он — причина, по которой меня подставили. И причина, по которой я здесь.
— Ребёнок? — повторил Дэнни. — Ты приволок ребёнка к моему трейлеру? Ты охренел, Коул? Я — старый, больной педофил, у меня в холодильнике только пиво и вчерашняя пицца. Я не нянька!
