Полная версия
Ольга Ефимова
ЭМПАТ ПОД ПРИЦЕЛОМ
Пролог. Цвет крика
Лаборатория «Белый шум» пахла озоном и страхом.
Лукас знал этот запах лучше, чем любой другой. Страх имел цвет — тусклый, гнилостно-зелёный, как болотная вода. Он имел звук — низкое, вибрирующее гудение, от которого ныли зубы. И он имел вкус — металлический, с примесью ржавчины и чего-то сладковатого, похожего на разлагающееся мясо.
Лукасу было двенадцать лет. Он родился в этой лаборатории. Или, может быть, его создали в пробирке — он никогда не знал правды. Доктора говорили: «Ты уникален, Лукас. Ты — будущее». Но когда они смотрели на него, их ауры кричали: «Ты — монстр».
Сегодня ночью он впервые решил сбежать.
Не потому, что планировал. Не потому, что у него был надёжный план. А потому, что услышал кое-что, что заставило его кровь застыть в жилах.
Он лежал на своей койке в белой комнате без окон — единственном месте, где стены были покрыты толстым слоем свинца и графита, чтобы блокировать «эхо». Никто не знал, что Лукас научился проходить сквозь блокировку. Он просто сосредотачивался, и звуки пробивались сквозь изоляцию, как вода сквозь трещины в плотине. За десять лет он изучил лабораторию лучше, чем её создатели. Он знал, когда охранники меняются, когда доктор Элина пьёт свой успокоительный чай, когда главный генетик Восс приходит в ярость, и его аура превращается в чёрный, смоляной клубок, который обжигает сознание, даже на расстоянии.
Сегодня ночью Восс был в ярости. Не просто в ярости — в бешенстве.
Лукас услышал его за три коридора. Услышал сквозь стены, сквозь свинец, сквозь слой бетона и арматуры. Услышал, как Восс кричит на доктора Элину:
— ...если донор не подойдёт, мы потеряем всё! Девочка умирает уже второй раз! Мне нужен идеальный резонанс, Элина. Идеальный!
— У нас есть ещё один образец, — голос Элины дрожал, её аура была серой, как пепел. — Лукас...
— Лукас — это инструмент! — сказал Восс. — И завтра мы начнём подготовку к трансплантации нейронной матрицы. Я не спрашиваю его согласия. Он — расходный материал.
Лукас лежал неподвижно, чувствуя, как комната начинает вращаться. Трансплантация. Нейронная матрица. Он слышал эти слова раньше. Они означали, что его мозг вынут, отсканируют, превратят в цифровую копию, а потом вживят в тело мёртвой девочки — внучки Восса. Сара, кажется, так её звали. Она умерла пять лет назад от передозировки дара. Теперь её дедушка хотел воскресить её, используя Лукаса как деталь конструктора.
«Расходный материал».
Он закрыл глаза. В темноте своего сознания он увидел цвета. Миллионы цветов — эмоции всех людей в лаборатории. Охранники — тупая, коричневая злоба. Техники — бледно-жёлтая тревога. Доктор Элина — серый пепел вины. И где-то далеко, за пределами лаборатории, другие цвета. Голубые, золотые, красные. Жизнь. Свободные люди, которые не знают, что в подземном бункере под горой прячется мальчик, способный слышать их души.
Лукас сел на кровати. Одеяло было тонким, аскетичным. Он всегда спал в одежде — на случай, если придётся бежать. Этот случай настал.
Он встал. Подошёл к двери. Дверь была бронированной, с электромагнитным замком, который открывался только по отпечатку сетчатки. Но Лукас не нуждался в ключах. Он знал, что техник, который обслуживал замок, Стив, был влюблён в женщину из бухгалтерии — её аура светилась розовым, когда они встречались в столовой. И Лукас знал, что сегодня Стив получил от неё сообщение: «Приходи сегодня, муж в командировке». И Стив, дурак, не выдержал. Он ушёл на два часа раньше, оставив пульт управления на посту, а систему — в режиме техобслуживания.
Лукас прижал ладонь к двери. Сосредоточился. Он умел делать больше, чем просто слышать и видеть. Он умел резонировать. Если он концентрировался на эмоции достаточно долго, он мог её усилить. Или, наоборот, погасить. Сейчас ему нужно было погасить сигнал тревоги в мозгу охранника по ту сторону двери. Парня звали Марти. Ему было двадцать три. Он боялся темноты и тайно мечтал стать парикмахером. Его аура была грязно-оранжевой — обычное беспокойство новичка.
Лукас тихонько зашептал. Не слова — частоты. Звуки, которые не мог услышать обычный человек, но которые чувствовало подсознание. Он пел колыбельную страху Марти. Убаюкивал его. Усыплял.
Через три минуты раздался глухой стук — Марти сел на стул и провалился в сон.
Лукас выдохнул. Из носа потекла кровь — тёплая, липкая. Он вытер её рукавом толстовки. Это всегда была цена. Каждый раз, когда он использовал дар, его тело платило. Головная боль, кровотечение, судороги. Но сейчас было не до счёта.
Он нажал на дверь. Электромагнитный замок щёлкнул — Стив оставил систему в режиме обслуживания, и любой толчёр мог открыть дверь изнутри. Безответственный влюблённый идиот. Лукас был ему благодарен.
Коридор был длинным и белым, как кишечник гигантской змеи. Лукас пошёл налево — к вентиляционной шахте, которую он исследовал ментально сотни раз, хотя физически никогда там не был. Светодиодные лампы гудели на частоте, которая резала уши. Ауры людей за стенами пульсировали, как радужные вены.
Он миновал пост охраны. Марти спал, уронив голову на стол. Лукас прошёл мимо, неслышно ступая босыми ногами по линолеуму.
Поворот. Ещё один. Коридор для технического персонала. Здесь ауры были проще — люди выполняли рутинную работу, их эмоции были серыми и плоскими, как каменные плиты. Легко слиться с ними. Легко пройти незамеченным.
Вентиляционная шахта находилась в тупике, за стеллажом с чистящими средствами. Лукас отодвинул ящик с порошком, открутил четыре болта (пальцы дрожали, но он справился) и влез в отверстие. Оно было узким — для ребёнка. Для взрослого — нет. Взрослые, которые проектировали эту лабораторию, не думали, что дети будут сбегать через вентиляцию. Они вообще не думали о детях. Они думали об образцах.
Шахта пахла пылью и ржавчиной. Лукас полз на животе, отталкиваясь локтями. В темноте его дар работал лучше — он видел цвета эмоций людей этажом выше, этажом ниже. Техник в серверной скучал и листал порнографию на рабочем компьютере — его аура была влажно-розовой. Начальник смены пил кофе и злился на жену — фиолетовые вспышки. Доктор Элина сидела в своём кабинете и плакала — серая, бесконечная печаль, которая тянулась, как дым.
Лукас не жалел её. Она была добра к нему, но она никогда не пыталась его спасти. Только давала лишнюю порцию мороженого и говорила: «Ты справишься, Лукас». Справиться с чем? С тем, что его мозг вырежут и пересадят трупу? Спасибо, доктор.
Он полз дальше. Сорок метров. Пятьдесят. Кровь из носа не останавливалась, капала на ржавое железо, смешиваясь с пылью. Голова раскалывалась. Каждый звук — гул вентилятора, скрежет собственных локтей, далёкий разговор охранников — превращался в острые иглы.
Но он не мог остановиться.
Он знал, куда ведёт эта шахта. Наружу. К решётке, выходящей на склон горы, в пяти метрах от технического выхода. Там нет камер. Там нет охраны — только забор с колючей проволокой. Но забор не был подключён к датчикам движения, потому что гора считалась недоступной.
Ошибка. Ещё одна ошибка, которую Лукас запомнил из обрывков разговоров.
Он достиг решётки. Воздух стал свежее — не рециркулированный, с примесью хвои и влажной земли. Лукас упёрся ногами в стену шахты и изо всех сил пнул решётку. Раз. Два. Три. Болты поддались на четвёртый удар. Решётка вылетела наружу, громко звякнув о камни.
Лукас вывалился из шахты и упал лицом в мокрую траву.
Ночь была холодной. Небо — чёрным, без единой звезды. Где-то далеко выла сирена — или это просто ветер шумел в соснах? Лукас лежал, тяжело дыша, и впервые в жизни чувствовал... тишину.
Нет, не совсем тишину. Он всё ещё слышал эмоции. Но здесь, наверху, они были другими. Не стерильными, не лабораторными, не сжатыми бетонными стенами. Они были живыми. Где-то в долине спала семья — их ауры были тёплыми, золотистыми, пульсировали медленно, как сердцебиение. Где-то плакал ребёнок — синий цвет, размытый, как акварель. Где-то ссорились двое — красные вспышки, хаотичные, быстрые.
Мир был громким. Но это была хорошая громкость.
Лукас поднялся на ноги. Колени дрожали. За спиной, в лаборатории, уже, наверное, заметили его исчезновение. Скоро начнут искать. Он знал, что далеко не уйдёт — у него нет денег, нет документов, нет навыков выживания. Но у него есть дар. И есть одна вещь, которую он знал точно.
Когда он лежал в своей камере, слушая разговоры докторов, он однажды услышал имя. Два слова, которые произнёс старый охранник, пересказывая новости: «Коул Уинтер». Осуждённый шпион. Бывший хирург. Человек, которого подставила «Омега Бионикс». Его аура, даже в записи новостного сюжета (а Лукас мог слышать эмоции даже через экран, если очень старался), была... честной. Рваной, кровоточащей, полной ярости и боли, но без единой ноты лжи.
Лукас не знал, как найдёт этого человека. Не знал, захочет ли тот помочь. Но больше бежать было некуда.
Он сделал шаг. Второй. Третий. Холодный ветер трепал его волосы. Он шёл вниз по склону, туда, где вдали мерцали огни города.
Позади, из вентиляционной шахты, донёсся приглушённый крик:
— Оповещение! Объект сбежал! Всем постам — уровень красный!
Лукас не обернулся. Он только прибавил шаг, сжимая в кармане единственную вещь, которую успел схватить перед побегом, — старый медицинский жетон. Без имени. Без номера. Просто кусок металла, который он нашёл в мусорном баке лаборатории.
Подальше от «Белого шума». Поближе к человеку, который, возможно, станет его единственным шансом.
И, когда он уже почти скрылся в темноте, он услышал позади другой звук. Низкий, вибрирующий, похожий на гул трансформатора. Этот звук он знал. Это была Надя Восс. Охотница. Её аура была не цвета — она была отсутствием цвета. Пустота. Чёрная дыра, которая засасывала всё вокруг.
Надя уже знала. Она уже вышла на след.
Лукас побежал. Не останавливаясь. Не оглядываясь.
Потому что в его голове пульсировала единственная мысль, холодная, как лёд:
«Коул Уинтер. Морристаун. Через шесть дней он выйдет из тюрьмы. Я должен быть там раньше, чем она».
Он бежал, спотыкаясь о корни, раздирая руки о камни, задыхаясь от боли в груди. И в этот момент — впервые за двенадцать лет — ему показалось, что цвета мира стали чуточку ярче.
Или это просто кровь заливала глаза? Он не знал. Он просто бежал.
Впереди была свобода. Сзади — смерть.
А где-то в камере «Стеклянной горы» спал мужчина, которому предстояло изменить всё.
Семь дней до встречи, майор Уинтер.
Семь дней.
Глава 1. Серая зона
День, когда Коул Уинтер вышел на свободу, был серым, как старая больничная простыня.
Он стоял перед воротами исправительного учреждения «Стеклянная гора» и смотрел на мир, который не видел шесть лет, четыре месяца и семнадцать дней. Мир не изменился. Небо над Пенсильванией всё так же нависало низким свинцовым брюхом, лес за колючей проволокой всё так же шумел одинаково — без злобы и без радости. Только Коул теперь был другим.
Позади осталась зона строгого режима с её железным распорядком, доносительством и запахом дезинфекции, который не выветривался даже из собственной шкуры. Он вдыхал воздух свободы, но чувствовал только привкус ржавчины.
— Уинтер! — окликнул его охранник с вышки. Голос равнодушный, привычный. — Вали. Пока не передумали.
Коул не обернулся. Он сделал шаг. Второй. Десятый. Ботинки — старые, выданные при освобождении — хлюпали по размокшей гравийной дорожке. У ворот его никто не ждал. Ни жены с распахнутыми объятиями, ни адвоката с папкой оправдательных документов, ни старого друга с бутылкой виски. Потому что ждать было некому.
Жена, Лидия, подала на развод на втором году срока. Прислала письмо, сухое, как медицинский отчёт: «Ты соврал мне. Ты не тот человек, за кого я выходила замуж». Она не спрашивала, виновен ли он на самом деле. Ей сказали по телевизору — бывший военный хирург, гордость полевых госпиталей, продал секретные данные о бионических имплантах корпорации «Омега Бионикс». Измена родине. Шпионаж. Семь лет тюрьмы. Лидия поверила. Все поверили.
Коул остановился на полпути к шоссе. Засунул руки в карманы дешёвого пальто, которое купил в тюремном ларьке на последние деньги со счёта. Карманы были пусты. Вся его жизнь теперь умещалась в полиэтиленовый пакет: смена белья, зубная щётка, потрёпанная книжка анатомии Неттера (единственное, что разрешили оставить) и фотография, выцветшая до желтизны. На фотографии он обнимал Лидию на фоне Гранд-Каньона — за два месяца до ареста. Тогда он ещё не знал, что улыбается в последний раз.
Он постоял, глядя на эту фотографию, потом аккуратно сложил её обратно в пакет.
— Хорош ныть, старина, — сказал он себе под нос. Голос сел, непривычный к разговору без железных стен. — Двигай.
До ближайшего города — Морристауна — было двенадцать миль. Коул пошёл пешком, потому что на автобус не хватало. Три доллара и сорок центов мелочью — вот и всё его состояние. Бывший майор медицинской службы, бывший начальник травматологического отделения, бывший мужчина, которого уважали коллеги и боялись конкуренты. Теперь он просто Коул, дыра в пенсионной системе, номер 81742.
Дорога тянулась бесконечно. Гравий хрустел под ногами, и каждый шаг отдавался в коленях — старые раны, напоминания об Афганистане. Он старался не думать о прошлом, но мысли лезли сами, как гной из незакрытого свища.
Вот он, тридцать восемь лет, хирург от бога. В двадцать три — выпускник Джонса Хопкинса. В двадцать пять — интерн в балтиморской больнице. В двадцать восемь — война, полевые госпитали, руки по локоть в чужой крови, операционные в трясущихся палатках, лица солдат, у которых больше нет ног. Он спасал жизни там, где это казалось невозможным. А потом пришёл домой и стал гражданским врачом. И однажды к нему в кабинет вошёл пациент, старый мужчина с болями в груди.
Фрэнк Бэннион. Главный свидетель по делу о растратах в «Омега Бионикс». Бэннион знал, кто на самом деле слил данные — не какой-то бывший вояка, а финансовый директор корпорации. Он знал и собирался дать показания. Но утром перед слушаниями у него случился инфаркт. И Коул, обычный хирург районной больницы, дежурил в тот день.
Он спас Бэнниона. Вытащил с того света. А потом Бэннион «вспомнил», что именно Коул был его связным со шпионской сетью.
Ложь. Грязная, топорная ложь. Но адвокаты «Омеги» выстроили её так искусно, с такими фальшивыми документами, подставными свидетелями и экспертными заключениями, что присяжные вынесли вердикт за три часа. Коул даже не понял, когда всё рухнуло. Сначала обыск. Потом камеры на пороге. Потом его лицо во всех новостях с подписью «ПРЕДАТЕЛЬ».
Он не совершал этого преступления. Но единственный человек, который мог это доказать — Фрэнк Бэннион — тихо скончался через полгода после операции. В официальном заключении — сердечная недостаточность. Коул знал, что это убийство. Но кто поверит осуждённому шпиону?
Солнце клонилось к закату, когда он, наконец, добрался до Морристауна. Городок казался вымершим — пластиковые вывески мотелей, пустые парковки, редкие фигуры людей, которые отворачивались, когда он проходил мимо. Может, они узнавали его. Может, нет. Коул научился не смотреть в чужие глаза.
Он зашёл в дешёвую забегаловку на окраине, купил кофе и сэндвич, истратив последние деньги, кроме горсти мелочи на телефонный звонок. Сел у окна, развернул сэндвич — пластмассовый сыр и резиновая ветчина — и жевал, глядя на улицу. За стёклами моросил дождь.
В забегаловке было тепло и пахло пережаренным маслом. За соседними столиками сидели дальнобойщики и местные алкаши. Никто не обращал на него внимания. Коул чувствовал себя невидимкой — и это было хорошо.
Он уже почти доел, когда заметил клочок бумаги, приклеенный скотчем к нижней стороне столешницы. Обычно там крепят рекламу пиццы или объявления о сдаче квартир. Но здесь было написано от руки, чёрным маркером, неровными буквами:
«Ты не виновен. У меня есть ответы. Завтра, полдень, мотель «Синий койот», комната 8».
Коул замер. Мурашки побежали по спине, волосатые и холодные. Он резко обернулся — зал был пуст, лишь бармен протирал стаканы за стойкой. Время на электронных часах над кассой — 19:42. Объявление висело так, чтобы видел только тот, кто сядет именно за этот столик. Кто сядет, как бывший зэк, спиной к стене лицом к входу.
Кто-то знал, что он вернётся. Кто-то знал маршрут, по которому бывший заключённый идёт в город. Кто-то знал слишком много.
Первым инстинктом Коула было развернуться и уйти. Игнорировать. Потому что ничего не бывает просто так. Потому что за десять лет службы он усвоил: если тебе что-то предлагают, это ловушка. Но второй инстинкт — более древний, более сильный — заставил его медленно вдохнуть и перечитать текст ещё раз.
«Ты не виновен».
Семь лет он ждал, когда кто-нибудь скажет ему эти слова. Тюремный психолог говорил: «Вы должны принять ответственность». Сокамерники говорили: «Да всем все равно, виновный ты или нет». Охранники говорили: «Ты там что-то натворил, раз тебя засадили». Но никто — ни один человек — ни разу не сказал: «Ты не виновен».
Коул сорвал бумажку, смял её в кулаке и сунул в карман. Сердце билось чаще, чем нужно. Он допил кофе, расплатился мелочью и вышел под дождь.
Ночь он провёл в ночлежке для бездомных — грязный матрас, храпящие соседи, запах мочи и страха. Не привыкать. За шесть лет в тюрьме он спал и в худших местах. Но спал плохо — ворочался, прокручивал в голове варианты. Корпорация «Омега Бионикс». У неё длинные руки. Если это ловушка, они просто хотят добить его, поставить точку. Если правда... если правда, то кто этот человек, который знает, где и когда он окажется?
Мысли путались. К четырём утра он провалился в тревожную дремоту, полную обрывков воспоминаний: операционная палатка, снаряд разорвался в ста метрах, люстра качается, а он зашивает печень девятнадцатилетнему парню, который молит не дать ему умереть. Потом тюремный коридор, швабры, запах хлорки, надзиратель бьёт дубинкой по прутьям: «Подъём, черви!» Потом лицо Лидии в день ареста — не злое, нет, просто уставшее. Она смотрела на него, как на чужого.
Утром он умылся в общественном туалете, привёл себя в порядок насколько возможно: зачесал волосы назад, побрился тупым одноразовым станком, который дал ему сердобольный бродяга. В зеркале отражался мужчина, который выглядел старше своих сорока четырёх. Впалые щёки, резкие морщины вокруг глаз, шрам над левой бровью — осколок, Афганистан. Глаза всё те же — серые, внимательные, смотрящие в самую суть. Глаза хирурга, который видел слишком много смертей, чтобы бояться чего-то ещё.
К одиннадцати утра он вышел из ночлежки и направился к мотелю «Синий койот». Это оказалось захудалое двухэтажное здание в промышленной зоне, рядом с железнодорожными путями. Сайдинг облупился, неоновая вывеска горела через букву. На парковке стояло два ржавых пикапа и один внедорожник с затемнёнными стёклами.
Коул обошёл здание по периметру — привычка, вбитая армией. Проверил запасные выходы, пути отхода, оценил возможности засады. Всё чисто. Или слишком чисто. Он зашёл в холл. За стойкой сидела женщина под пятьдесят с прокуренными лёгкими и усталыми глазами.
— Комната восемь? — спросил Коул.
— Снимите ключ на доске, — она даже не подняла головы от журнала.
Ключ висел на гвоздике. Коул взял его, поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж. Коридор пах ковролином, который не чистили со времён прошлого президента. Он остановился перед дверью с цифрой 8. Прижал ухо к филёнке — тишина. Потом постучал костяшками — три коротких, два длинных. Военная кодировка, которую он не использовал почти семь лет.
Дверь открылась.
На пороге стоял мальчик. Лет двенадцати, не больше. Худой, бледный, с тёмными кругами под глазами, как у человека, который давно не спит. Волосы русые, падают на лоб. На нём была слишком большая толстовка с капюшоном и поношенные джинсы. Но самое странное — его взгляд. Мальчик смотрел на Коула так, будто видел его насквозь. Будто читал что-то написанное у него под кожей.
— Вы Коул? — спросил ребёнок. Голос тихий, без страха. Только усталость.
— Кто ты? — Коул не вошёл. Он стоял в проёме, готовый в любой момент отступить.
— Меня зовут Лукас. — Мальчик отступил на шаг, впуская его. — Не бойтесь. Я один.
— Я не боюсь, — соврал Коул.
Лукас усмехнулся — грустно, совсем не по-детски.
— Вы боитесь, — сказал он. — Я слышу.
Коул нахмурился. Что значит «слышу»? Мальчик не выглядел угрожающе, но что-то в нём было... неправильное. Какая-то неестественная напряжённость, как перед землетрясением. Коул переступил порог.
Комната оказалась такой же убогой, как и весь мотель — двуспальная кровать с продавленным матрасом, продавленный телевизор на тумбочке, вонь старого табака и сырости. На столе стоял ноутбук, рядом валялись какие-то распечатки и карты. Лукас забрался на кровать, поджав ноги по-турецки.
— Садитесь, — сказал он. — У нас не много времени.
— Откуда ты знаешь моё имя? — Коул остался стоять, прислонившись к стене у двери. — И как ты узнал, что я выхожу?
Лукас посмотрел на него — и в этом взгляде было что-то пугающее. Не детское. Не человеческое. Как будто мальчик видел не лицо Коула, а что-то за ним.
— Я не знал, — сказал Лукас. — Я просто искал... место, где можно спрятаться. А потом услышал вас. За два дня до вашего освобождения. Вы были далеко, но я вас услышал.
— Что значит «услышал»? — повторил Коул. Терпение начинало лопаться.
Мальчик закрыл глаза. Комната погрузилась в тишину — такую глубокую, что стало слышно, как стучит в радиаторе пар. А потом Лукас заговорил — и голос его изменился. Стал тише, но странно... прозрачнее.
— Сейчас вы стоите у двери, потому что не доверяете мне. Ваше левое плечо напряжено — там старая рана, она ноет на погоду. Вы не завтракали сегодня, только пили кофе — кислый вкус во рту и лёгкая тошнота. Вы думаете о женщине. Не о жене — о другой. О медсестре, которая работала с вами в полевом госпитале. Она погибла. Вы до сих пор вините себя. — Лукас открыл глаза. — Я прав?
Коул не мог пошевелиться. Всё, что сказал мальчик, было правдой. О плече — от старого осколка, который не полностью вычистили. О кофе — он выпил две чашки в забегаловке, и желудок сводило. О медсестре — Сьюзан, её разорвало миной в пяти метрах от него. Он нёс её на руках, но уже понимал, что бесполезно.
— Кто ты? — выдохнул Коул.
— Я — ошибка, — тихо сказал Лукас. — Результат эксперимента «Омега Бионикс». Они называют это «эмпатическим резонансом». — Он коснулся пальцами виска. — Я слышу эмоции. Как вы слышите музыку. Чужую боль, страх, ложь — для меня это звуки. Цвета. Вибрации. Я не могу отключиться. Я слышу всё, что чувствуют люди вокруг. И поэтому они хотят меня поймать.
— Кто? — Коул сглотнул. Горло пересохло.
— Корпорация, которая вас посадила, — спокойно ответил Лукас. — «Омега Бионикс». Вы для них — мелкий винтик. Они подставили вас, потому что вы могли спасти свидетеля. А я — главный приз. Я — оружие, которое может слышать любые секреты. Или лечить. Или убивать.
— Лечить? — переспросил Коул. Профессиональный рефлекс включился быстрее страха.
— Я могу отзеркалить чужую травму, — сказал Лукас. — Взять боль на себя. Например, если у человека перелом, я могу перенести его на свои кости. Но цена — моё здоровье. Иногда — жизнь.
Коул медленно опустился на край кровати. Колени подкашивались. Семь лет он думал, что ненавидит «Омегу» просто за ложь. Оказалось, ложь была только вершиной айсберга.
— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил он хрипло.
— Потому что мне нужна помощь, — Лукас впервые выглядел уязвимым. — Я сбежал из лаборатории два дня назад. За мной охотятся. У меня нет никого. Кроме вас.
— Почему я?
— Потому что вы не лжёте. Я слышу ложь. Ваша аура... она похожа на рваную рану, которая затягивается. Но в ней нет фальши. Вы злой, обиженный, сломленный. Но вы — честный. — Лукас посмотрел ему в глаза. — И вы хирург. Если я упаду в обморок от переноса травмы, мне нужен кто-то, кто сможет меня спасти.
