Побег

— "Я дышу — и значит, я люблю! Я люблю — и, значит, я живу!". Помнишь, откуда?

— Да, это из репертуара Высоцкого. Но почему я? У меня нет никаких матримониальных амбиций, я не тургеневская барышня, ты явно ошибся номером.

— Нет, я вижу в тебе то, чего ты сама еще не видишь. А полюбил просто так, как это всегда и бывает. Твои намеки мне непонятны. У меня были и ровесницы, дело не в возрасте. Я не люблю маленьких девочек, я полюбил одну конкретную девушку и она оказалась чуть моложе, чем нужно для брака. Но вполне достаточно, чтобы ранить меня в самое сердце, как сказал бы парень в сюртуке и из экипажа с вензелями.

— Тебе было бы проще жениться, завести семью и жить так, как ты хочешь: родовое гнездо, охота, гонки на санях и другие барские причуды. Но я совсем не из русского классического романа, вся эта лубочная эстетика с бердяевщенкой на закусь мне поперек горла!

— Что-то я не заметил, милая. И блины, и картошка с лисичками, и рагу из оленины…

— Я не про меню, тут уж даже Евфимий Печерский поститься перестанет. Я не представляю такую жизнь своим будущим. А ты меж тем торчишь в Москве, которую не любишь, лишь для того, чтоб утащить меня обратно - в провинцию, которая мне наскучила. Наш богатырь на распутье кони двинет, пока решит, куда ехать: на ленинградский или с ленинградского.

— Вот и доверься мне: я лучше знаю, куда ехать, и результат тебе понравится! Голову даю на отсечение! Женюсь я с радостью, только ты пока не хочешь. Ничего, я подожду. А торчу я здесь, дурочка, чтобы быть рядом. Я ж не запрещаю учиться, жена должна быть образованной, все правильно!

— Боже, ты вообще меня не слушаешь?! Не хочу я того, что ты называешь счастьем, не мое это вовсе! Все было хорошо, у меня нет к тебе никаких претензий, но мы разные люди и это нужно просто принять. И отпустить…

— У тебя есть кто-то?

— Нет, но мне пока и не надо, видимо. Работы много, учеба очная.

— Тогда зачем ты меня прогоняешь? Я тебе не мешаю, не критикую твой напряженный график, не упрекаю. Какой парень еще будет все это терпеть? Ты же не найдешь более подходящего человека и любящего партнера. Зачем ломать то, что работает?

— Да ведь это тупик, Леша, нельзя быть в отношениях просто потому, что они удобные!

Оглянись вокруг, так браки и строятся. Невозможно всегда быть в эйфории влюбленности, неизбежно наступает пора привыкания и притирки, вот тогда люди и понимают, что взаимное удобство - основа гармоничной совместной жизни. Ты еще не проходила эту стадию отношений, вот и беспокоишься понапрасну, хотя все это уже давно не ново.

— Но я не хочу так!

— Со мной не хочешь?

— Дело не в тебе.

— А в ком тогда?

— Во мне и форме моего сердца: ни одна масть, предложенная тобой в козыри, не подходит.

— That's not the shape of my heart?

— Да.

— Ты сама говоришь, что меняешься чуть ли не ежечасно. Значит, это временное состояние. Ты - это то, что с тобой происходит. Вот увидишь, что со временем учеба и работа уступят место новым желаниям и стремлениям. И тогда я буду рядом. Вот и все, чего я хочу.

— И требовать ничего не будешь?

— Нет, я же и сейчас ничего не требую. Просто прошу, чтобы ты дала мне и себе еще один шанс на «мы".

— Ладно, давай на этом остановимся, хорошо? У меня тяжелый день, завтра работы много предстоит.

— Что делать будете?

— Беседовать с говорящими головами.

— Поэтому "Руслан и Людмила" в сумочке?

— Да, но под нашими не мечи, а деньги.

Через час я провожаю своего счастливого визитера. На губах, кроме горечи от чужого парфюма, застывает вкус поражения. Это ведь уже не первый дубль сцены нашего расставания, а я все еще забываю сказать нужные слова. Камера, мотор и… молчание. Неудобные, острые, злые реплики, словно рыбьи кости. Только горло царапают, но ни туда, ни сюда. Говорят, роль сильнее персонажа, но в моем случае это я никак не сумею покорить чужеродное амплуа. Ведь не так уж и просто сказать герою, что его не любишь.

Глава 5

Сидеть на ветке холодно и скользко, хотя смотрится, конечно, вау. Красота ракурса у нас за дорого: прихотливый узор коры врезается в чешую хвоста, разрушая рисунок кожи. Раздражение, покраснение, вплоть до некроза тканей, если не применить (здесь могло бы быть название вашего бренда, номер для заявок…). Ой, только не надо так закатывать глаза, а то застрянут и зрачками окажутся к лесу задом. Я сижу на дубе целыми днями, а жить как-то надо!

Израненный ожиданием хвост - это, поверьте, еще полбеды, настоящая же беда - это когда хвоста два и болят оба. Среди нас такое уже бывало, но це Европа, там особый разговор. Разговор, как увечная наша сестрица вознамерилась вынырнуть замуж за принца. Символично, что ради мужской любви нужно было пожертвовать именно своим голосом. Поменять способность выражать свои мысли на красивые длинные ноги. Звучит как секрет успеха из коучинговой программы для очередного женского марафона. И ведь работает, эта закономерность легла в основу европейского культурного кода. Прощаешься с собственным "Я" - получаешь любовь до гроба.

Но честный финал первоисточника показывает грустный итог самоотречения: принц один хрен выберет другую, а вот ты свой голос не вернешь. Более того, ты - не ты, когда без голоса. Станешь пеной морской и только. И поделом, потому что лучше трижды отречься от любви, чем предать самого себя.

Вот поэтому мы взгромоздились на дуб лишь своими силами: пришлось изрядно напрягать мышцы рук и пресса, иначе хвост ни за что не выдернуть из морской пучины. Слава богу, поэт был пьян и ничего не видел. Вот это было зрелище, даже хлеба не надо! Это в воде плавники и чешуя придают маневренность и даже некоторое изящество. А на суше ты попробуй их допри, то еще приключение ипохондрика! До сих пор на руках кровоточат борозды царапин и ссадин. Синяки не сходят, хотя кора дуба, надо сказать, пригодилась, особенно первое время, когда еле живые были. О животе и груди моя девственная лира даже не заикается. Лед после побоища - иначе не скажешь. В паутине спутанных волос застревают северные ветры. Снизу не видно, парень, ты ближе подойди!

Вот так, садись, не тушуйся, места всем хватит. Этот дуб даже больше, чем ты можешь себе представить, мегаполис просто. Далеко за туман протираются его мощные ветви. Налево пойдешь - концов не найдешь, направо пойдешь - налево свернешь. Прямо только обрыв, так что… Сзади? Там тебя уже нет и не будет вовсе. То, что сзади, уже прошло. Не смотри назад, потому что это всегда вниз. Оно тычет мордой в пол, не дает подняться. А на дерево поднимется только тот, кто не боится падать. Смелей! На ветвях оседает туман, он скользкий, неверный, призрачный, как сама предрассветная гладь воды, неразличимая в сумеречном небе. Когда Инь и Ян смешиваются в бесконечном круговороте жизни, они одинаково темны. Прыгай! Неважно, где небо и где вода - рок рассудит.

Хлоп! Белогривый покров тумана разошелся по корочкам ото льда. Треск, резко переходящий в плеск, и сорвавшийся в пропасть крик. Удивленный и жалобный, как последний взгляд в бесконечное дуло глока. Понимаешь, мальчик, хвост и голос еще при мне, а тебя никто не привязал к мачте…

Просыпаюсь резко, как от тычка иглой. Дааа… а потом удивляюсь, почему просыпаюсь с непечатными мыслями о бренности всего сущего. Если вы тоже хотите полистать любимую книгу перед сном, не советую.

Глава 6

Рассвет я встречаю в гуле столичного подземелья. Но адский грохот поездов не мешает мне проваливаться в дрему и даже забывать про переход. Сон наваливается всем своим весом и выбивает руки из-под головы, фаршированной не трюфелями, конечно, но свинцовой тяжестью и туманной мутью. Что ж, я плохо сплю, зато хорошо работаю. Топ, топ, топ и я в редакции.

— Что с лицом? 50 оттенков серого.

— Видишь ли, у меня во сне людей убивают, это 02 или 03?

— 0,5 таблетки снотворного и цифровой детокс от новостей.

— А если я работаю в новостях?

— Тогда целую и с самого утра, трупы мы сами разгребем, не парься.

— Спасибо, Паша, ты настоящий друг!

— Наше вам с кисточкой! Кстати, сегодня у тебя народные заступники из ближнего зарубежья.

— Ммм… как можно заступаться за народ и его же расхерачивать?

— Это не тема нашего выпуска, но если хочешь - ask him. Только смотри, если у них на входе оружие не отобрали, сон станет явью и не по моей вине.

— Ок, замяли. Ты бы тоже поостерегся, мы же русский язык защищаем от англосаксов. А ты тут аскаешь и химствуешь, не щадя живота своего. Негоже, дяденька, и стыдно!

— Ага, долой Карамзина, да здравствует Шишков! Знаешь, как поборник русского языка называл Академию?

— Ну?

— Словознайство! А журнал - дневницей.

— Дааа, с юмором был мужик, его бы нам в цензоры. Могли бы вместо новостей стендапы выпускать. Обогнали бы и перегнали камеди.

— Ни слова больше, камеди тоже загрязняет русский язык. У Шишкова это было бы Смехолюбие. Или "Зрелищехранилище", как театр.

— Тогда телевизор лучше сразу в "позорище" переименовать.

— Я давно об этом говорю, начальство не внемлет. Ладно, лирика. Едешь?

— Ага, скачу сквозь время и пространство на птице тройке!

Говорящие головы шпарили как по писанному, нигде не сбились. Сказители из них те еще. Приманили черного кота, обмотали золотой цепью и говорят: "Подержи-ка примус - ща покажем класс!". Так в Москве и начинаются заварухи. Но не нашего ума это дело. Пикантные сцены, кровавые сечи для нас равноценны - снимаем по плечи.

По-старинному роскошна Москва чиновничья! Просторные вестибюли, хрустальные люстры, приемные и охрана, бесконечные секретари и помощники, затянутые в костюмы. Через сто дверей пройдешь, только так его найдешь - кто это? Правильно, хрен знает кто, но у него солидная должность. Он курирует, контролирует, организует - делает все, чтобы крутануть глобус государственной активности. Возит его продолговатый мерс с личным водителем, одевает его ЦУМ, кормят его рестораны с непроизносимыми названиями, информирует его целый штат, так что нет, Михаил Евграфович, один мужик двух наших генералов не прокормит!

Последняя голова восседала в своем позолоченном кабинете и едва держалась на жирной шее. Сказывается бремя службы государевой. Дубовый стол, изящные сувениры и безделушки, массивное кожаное кресло, награды в прозрачной витрине говорили больше, чем обитатель этих мест, но за то ему и позолотили ручку. Удивительно, как можно разглагольствовать битых полчаса, а не сказать по существу ни слова! Настоящий талант встречается не часто, но запоминается навсегда.

— Мы все видим на этих кадрах, людей не обманешь. А что мы видим? Как они нарушают действующую конституцию, попирают законы, ведут себя как бандиты. Правовой нигилизм - это западное влияние. У нас такое не принято. И порядка не будет, пока не придет, что называется, порядок, уж простите за каламбур, неуместный в такой трагической ситуации.

— А в чем вы видите решение возникшей проблемы?

— Ну как же… в восстановлении порядка само собой! В нынешней власти сплошной беспредел, хаос. Нет системного понимания, что делать дальше. Нет преемственности, нет закона. Народ быстро устанет от этой анархии и поймет, что дальше двигаться можно только навстречу стабильности и процветанию. Без этого жить немыслимо. Все-таки должен быть порядок, правильно я говорю?

— Что необходимо сделать народу, чтобы пойти по пути стабильности и процветания?

— Ну как что… мы же видим на этих кадрах…

Слава богу, что ему хотя бы кадры показали, а то мы бы на одном западном влиянии далеко не уехали. Правовой нигилизм, конечно, тоже выручает, но и он - не дюрекс, чтоб тянуться до бесконечности. Монтажеры пусть сами это расхлебывают, благо не мне выуживать достойные (уж какие есть) куски.

Не успела я завернуть в столовую и предаться греху чревоугодия, как поступило срочное задание: на задворках Подмосковья снова горят торфяники. Пока другие тушат, нам нужно осветить. Все-таки новости - это когда что-то происходит у нас в стране. Хотя бы для разнообразия.

По Москве ехали черепашьим шагом. От одного светофора до другого - и вдруг как будто из-под земли вылез третий. Его регулировал местный Гендальф: мы не прошли, но проползли по-пластунски эти несчастные двести метров. Зато в подробностях рассмотрели бесконечные вереницы премиальных автомобилей и чахлые поросли придорожных кустиков. Опираясь на их нестройные ряды, вездесущие заборчики разлагались на ржавчину и краску. Лучше бы их лепили из мусора, он более жизнестойкий. Вон та банка лежит уже пару дней, я ее запомнила.

На ленинградке все вздохнули с облегчением. Придорожные кусты - уже деревья, уходящие вдаль уцелевшим лесом. В буйстве зелени застревают мясистые облака. Голубое небо окрашено тусклым присутствием солнца. А ограды, каймой окружившие нашу дорогу, окрепли и осознали социальную важность своей миссии. Кое-кто из них уже принял удар серьезного ДТП и стал выражением боли. Настоящий экспрессионизм в стрит-арте.

На въезде в поселок лесной пейзаж оживился новыми ощущениями. Как в экипаже прокатились, шутка про тройку оказалась пророческой. Даже здесь тянуло гарью и несвежей болотной сыростью. Набирал силу стрекот кузнечиков и сверчков. А по здешним полянам бежал босиком рассвет и оставил следы ярко-розовой россыпью иван-чая. Кое-где пробивался желтый всполох болотного ириса. Колосились дикие травы на свой манер. По-хозяйски развалился сочный репейный куст. Было бы даже красиво, если бы не тяжелый дух подземного торфяного пламени.

Торф - это органика, сжатая веками. Он горит не сверху, а внутри себя. Снаружи пламени может и не быть, а под ногами уже тлеет маленький страшный суд. Торфяник горит вглубь, на метры вниз. Как его тушить? Сверху поливаешь - снизу только пар идет. Это всё равно что лечить солнечный удар, прикладывая компресс к ботинку. Даже если пошёл дождь, торфянику всё равно. Он исходит пламенем медленно, но ядовито. Дым от него вязкий, липкий, оседает тяжелой и смрадной копотью. Пожарные уже здесь, но от них мало что зависит. Операция длится часами и не факт, что исход борьбы решится в нашу пользу. Но граждане исправно платят налоги и хотят видеть, на что скидываются, поэтому я, оператор и звукорежиссер здесь.

Едва приметные лого блеснули из-за кустов, местные жители (судя по возрасту, еще комсомольский актив) окружили "представителей прессы и телевидения" тесным кольцом. Мы же "из Москвы", все ответы знаем. От пожарных ничего толком не добиться, представители власти не явились, а кому еще за всех отдуваться?

— Почему не тушат? Какой день уже горим!

— Почти до домов дошло, лес того гляди полыхнет, что делать будем?

— У нас СНТ на торфянике стоит, провалимся, если меры не принять!

— Девушка, вы меня послушайте, я сейчас про этих тварей все расскажу…

— Они ведь даже не едут, когда звонишь, трубки бросают и точка!

— Мне уже никто не отвечает, хотя как выборы, то да се, сразу время находят на народ!

— А я вот говорила сыну, что дрянь земля, но нет же, рядом с лесом, природа!

— Девушка, ну хоть нас снимите, пусть там видят, что у нас творится!

— Нет, это никуда не годится, я до губернатора дойду!

Как объяснить им, что из всего этого многообразия жалоб и стенаний в новости попадет только пара слов и те самые нейтральные, просто для атмосферы? Основную часть за них скажет хорошо поставленный закадровый голос: мол, ситуация сложная, дыма много, торф - дело такое, но ребята работают, а те, кому надо, в курсе и принимают меры. Проблема решается, нет повода для паники и плохого настроения. Так что хоть снимай, хоть не снимай - без разницы. Торф не ускорится и не замедлится, а лес и ныне там, как воз. Впрочем, душу на камеру отведут - уже немало. Коллективная психотерапия - вкл.

— Мы тут просто задыхаемся, так страшно, вы даже не представляете! Это сегодня еще ветер есть, дует в другую сторону, а вчера вообще духота стояла страшная, мы не дышали. Очень едко пахнет, окна открыть невозможно. И уже не первый день это, но никто ничего не делает! Мы куда только не звонили, даже к вам в новости от отчаяния уже, потому что никто не поднимает трубки, всем побоку! А если ихние дачи близ торфяника, там небось все силы стянуты, там небось землю руками роют, чтобы торф этот остудить. А у нас что? Тьфу, одно название, одно издевательство какое-то над людьми! Мы еле упросили, чтобы нам хоть что-то дали, куда ж это годится?! Чай тут тоже народ живет, а не тля. Вы хоть помогите, покажите им, что у нас здесь делается! Не можем мы управу на них найти, никто нас не слышит! И ведь не первый год уже торфяники горят, меры нужны…

Хм… по-любому вставят только: "Это сегодня еще ветер есть, дует в другую сторону, а вчера вообще духота стояла страшная, мы вообще не дышали. Очень едко пахнет, окна открыть невозможно". Остальное вырежут. Милая моя женщина, если бы вы только знали, что и нас слышат не больше вашего. Я же ничего не монтирую и не утверждаю. Из моего материала слепят сюжет на минуты три-четыре, а его сперва посмотрят и утвердят, и в эфир ничего "прямого" не пойдет, даже если так написано на экране. Фирма веников не вяжет, потому что фирму саму загоняют в гроб за любое неосторожное слово. Но вслух я, разумеется, скажу вот что:

— Спасибо, все сняли! Ролик выйдет сегодня в вечернем выпуске. Попадет туда не все, времени будет мало, но суть редакторы оставят.

Комментарий пожарного тоже взяли, благо тут от минного поля меньше:

— Просто «побрызгать сверху» не сработает. Торфяник тушат проливанием вглубь - под большим давлением, через специальные шланги, скважины или даже траншеи. Задача - пропитать очаг тления водой на глубину до нескольких метров. Это как поить кактус до корней - долго и неудобно, зато рабочий метод. Чтобы пожар не распространялся под землёй, выкапываем минерализованные полосы, канавы, рвы, которые обрубают доступ кислорода. Иногда делаем так называемое обводнение — заливаем канавы водой, создавая барьеры. Сегодня будем использовать пенные составы или огнетушащие реагенты, которые дольше удерживают влагу, проникают глубже и перекрывают доступ кислорода. Это уже почти химическая атака на огонь, но и она не всегда помогает.

Жизнеутверждающе, по делу, без воды (во всех смыслах, ее еще только подводят). Но весь дядька уже перепачкан сажей и потом, так что каждому его слову верю и надолго не задерживаю. Ему тоже здесь приходится отдуваться за всю королевскую рать. Не его вина, что снабжение…того, только памятник ему ставить и свечку за упокой. Он и так старается, собой рискует, даже когда ни черта нет для борьбы с огнем. Но сказать об этом нельзя, ни на камеру, ни без, он уже в системе и понимает, что его за это просто уволят, а скандальные разоблачения в эфир не пойдут. Взрослый мальчик.

Все, снято! Мы по домам. Команда холодного копчения с горьким торфяным привкусом. Но нет худа без добра. Хорошо работать в сугубо мужском коллективе: оператор, водитель и звукорежиссер вовсе не настроены еще куда-то ехать, так что решают перекусить в шашлычной по дороге, чтобы вернуться аккурат к концу смены, и об этих наших шалостях никто не узнает. Кое-кому из нас можно даже накатить, опять же никто не говорит под руку. Внизу, где квартируют господа из технического, на эти вещи смотрят сквозь пальцы. В такие минуты я вспоминаю детскую мудрость: "Когда я ем, я глух и нем".

Вечерние новости ничем новым не удивили. Местные жители пролезли в эфир лишь контрабандным фоном. Их сетования даже не вошли в репортаж. Действительно, зачем искать безобидный кусочек, когда можно просто отчитаться о том, что дела сделаны и все в таком духе. Ну что ж, подводим итоги работы: Сизиф снова уронил камень, но на этот раз прямо в мой огород.

Глава 7

Слишком длинный день, чтобы отвечать на звонки и идти куда-то, кроме постели. А там фиолетовым цветом литургических облачений расстилаются поля вереска. Нависает мягкая тень тумана. На закатном стыке редеет лес. Притаилось в душистых стеблях хищное острие камня. Вся земля ощетинилась остриями, точно жаждет кровавой мякоти из разбитых коленей. По краям небосклона набухает неистовая гроза. Север Англии даже летом выглядит аскетично и не располагает к веселью.

Хорошо там, где нас нет, но тут хорошо не бывает в принципе. Даже ветер водит по стеклу елью, не желая его касаться, пролетая через и сквозь. Еще бы, "Грозовой перевал" - не место для романтических грез и праздных шатаний. Я здесь по делу. На Мызе Кэтрин вновь и вновь задает вопросы: кто она? Где ее место? Куда бежать, чтобы стать, наконец, собой, а не Линтон или Эрншо? У меня, правда, нет ответов на ее отчаянный зов, но вопросы почти те же самые.

Во времена, когда воплотилась из слова Кэтрин, все дороги вели к мужчинам. Только так она могла выбрать путь. Либо статус, комфорт и Линтон, либо бедность, но страсть с Хитклифом. Есть вариант еще остаться с братом и смотреть, как он пускает по ветру отцовское состояние, чтоб на старости лет пойти по миру или в приживалки. Получается, выбрать себя нельзя. Возможно, именно поэтому ее истерики, пена изо рта и ломание рук не раздражают, а вызывают смутное, до конца не осознанное сочувствие. Знамо дело, кричит, а вы бы как поступили на ее месте? Времена не те, но где сегодня набраться смелости, чтобы пойти одной?

Я брожу по старому особняку на ощупь, натыкаюсь на грубо сколоченную мебель и ищу огонек свечи. С каждым новым движением во мне нарастает страх, что дом на Мызе давно покинут, что в нем ни конца, ни края. Кто-то закольцевал анфиладу небрежных комнат и оставил последнюю спичку пеплом. И куда ни подайся - вокруг только взбитые снегом перья из разорванных в гневе перин. Пух касается кожи расчетливо в тех местах, где водили крылами призраки. Сговорились: и пространство, и время, и оторопь работают заодно. Надо же, даже вкус пыли отдает вереском.

Так что хуже: найти хоть кого-то из обитателей этих мест, хоть какой-то огарок свечки, или идти дальше, в затхлый вымирок темноты, где один на один со всеми? Все мои накартинные мысли о будущем предусматривают второй вариант, но сегодня, не в будущем, мне так страшно, что глаза пытаются высечь искру, даже если нигде нет света. Ощущение ужаса до озноба, до тошноты, до судороги в ногах. Неужели я так и не выйду отсюда без посторонней помощи? Но ведь если я приму для опоры руку, в поле вереска выйду уже не я. Выйдем мы, а это не одно и то же. Это "мы" неизбежно меня изменит и направит туда, куда мне не надо. Кэтрин тоже об этом знала, но разве у нее был выбор? Легко говорить о свободе воли, когда руки не мечутся в ожидании огня. Хоть какого-нибудь огня, что способен раздвинуть завесу тьмы, разорвать кольцо проклятого старого дома.

Вдруг открытое настежь окно подмигнуло болотными огоньками. Это феи окрестных земель затеяли маленькую игру, пока фермеры мирно почивают после вечерней молитвы. Перемигиваясь сигналами азбуки Морзе, они говорят друг другу, что Кэтрин собою стала - катастрофой для всех мужчин, когда-то ее любивших. Разрушительной силой пламени, что свела на нет устремления двух родов к продолжению имени и судьбы. Не женщина, а пожарище, не женщина, а беда. Такова наивысшая точка ее развития и роль в перманентно меняющемся мире, где горит, прожигая землю, огромная залежь торфа. Для чего? Природа расчищает свою площадку, чтоб воздвигнуть дворцы из пепла и опять обратить во прах.

Я сижу у окна и уже различаю путь в баклажановый сгусток вереска. И змеится узорами на спине ледяное касание призрака. Нужно только решиться на что-то и, кажется, поскорее. Переваливает за полночь, а завтра опять «пораньше".

Глава 8

Настроившись на Англию, сложно обойтись без ирландского паба. Над дверью раскачивается потемневшая от времени вывеска с нарисованной арфой и надписью, полустёртой от дождей,: "The Crooked Clover". Изнутри льётся янтарный свет, как из лампы в старинной сказке, и лёгкий запах хмеля дразнит обоняние прохожего.

Внутри — словно шаг в другое время. Потолок низкий, балки тёмные, а всё дерево — тёплое, отполированное поколениями локтей и кружек. Пахнет торфяным дымом и чем-то едва уловимо пряным. Стены украшены пожелтевшими фотографиями с брутальными мужчинами в кепках и румяными женщинами с кружками в руках, старыми афишами рок-групп, рисунками лепреконов и картами острова, будто бы вырезанного из романа Стивенсона.

За стойкой бармен с рыжей бородой, отутюженной и приглаженной барбером. Этот парень знает, как правильно налить "Гиннесс", чтобы шапка была — как облако. К нему с дружелюбным гулом тянется народ: кто за историей, кто за утешением, а кто-то просто ловит и гладит пальцами звон стаканов, почти осязаемый в воздухе.

Где-то в углу раздается для фона музыка. Скрипка, банджо и флейта, вплетённые в звонкое пение, будто пойманное с холма и вонзенное в наши московские будни. Народ, угнетенный войной, голодом и лишениями, создал лучшие питейные заведения, известные на весь мир. Видно, чем больше на человека давишь, тем гуще и ярче его забродивший сок. Сидра, пожалуйста, я не в духе. Мы с подругой топим женские горести в сладком золоте яблочного вина.