Абиссинец 1889. Том 1

Ветер уже стих, и мы с нашим отрядом смертников расположились под открытым небом. Чугунов стоял у фальшборта с кружкой в руке, рядом стучали ложками Фима Колюжный, Алексей Бурлаков и Димка Чесноков. Домбровский и Михайло сидели поодаль и тоже подкреплялись перед высадкой, с миской сидел и приглядывающий за буянами Стронько. К этому времени мы их уже развязали, а они, кажись, хотя бы на какое-то время угомонились.

— Садись, Андрей, сам поснедай пока горячее, — махнул мне Федор. — Неизвестно, сколько времени придется на подножном корму перебиваться, — кивнул он головой в сторону берега.

Я присел на бухту каната. Похлебка оказалась жирной, картошки, лука и мяса Олег в нее не пожалел.

— Слухайте, браты, — начал Чугунов, не торопясь, пережевывая. — Как поснедаем, спускаем две шлюпки, грузимся в них и на берег.

— А куда потом, Федор Николаевич? — спокойно спросил Бурлаков, макая сухарь в миску.

— Нам надо уйти с этого берега поскорее, думается, как рассветет, поиски начнутся, Обок-то рядом.

Колюжный молча кивнул, не отрываясь от миски. Домбровский глянул исподлобья, но смолчал, в очередной раз я отметил его недобрый взгляд. Надо глядеть в оба за этим субчиком.

— Припасы, что здесь набрали по шлюпкам, распределим, — продолжил Федор. — Вода, сухари, солонина, фасоль та в жестянках с камбуза, по сидорам. Спирт там еще, но он для медицины, это, надеюсь, крепко усвоили? — Глянул он на Михайло, а тот, поймав его взгляд, опустил глаза.

— Понятно, — буркнул Колюжный.

— Фима, вы с Андреем оружие осмотрели уже?

— Ну винтовки-то, почитай, уже и так у каждого имеются, вот патронов запас взять нужно, — ответил я.

— Дима, вахтенный офицер и капитан на тебе, как на якорь встанем, закроем их в каюте, нехай посидят, своих дождутся, обещали живыми оставить, так и будет.

Все, поев, разбежались выполнять команды Чугунова.

Я проверил кобуру, что прихватил у капитана. В руках у меня оказался офицерский шестизарядный револьвер системы Шамело-Дельвиня 1873 года, калибра одиннадцать миллиметров. Рукоять из потертого ореха, рама откидная. По всему видать, Деверо давно этот ствол пользовал, и был он в хорошем состоянии. Таких нашлось два, второй достался Рыжему, ну и по две пачки патронов на брата мы раздобыли, небогато, но что есть то есть.

Еще револьверы достались Чугунову и Колюжному, они их у старпома и вахтенного конфисковали, насколько я понял, а может и у кого-еще, какая, впрочем, разница.

Еще каждому досталось по переделанной магазинной винтовке, разработанной на основе однозарядки Кропачека. У них имелся трубчатый магазин в цевье на восемь патронов, да еще один в стволе. Калибр почти такой же, как и у револьверов, только патрон подлиннее будет.

— Кропачек, — пробормотал я под нос.

— Ась? — обернулся Фима.

— Винтовка так зовется, — сказал я, — моряки французские ее пользуют.

— Ох ты, — Фима уважительно покачал головой. — А откель знаешь?

— От матросов на переходе слыхал.

Был и ящик, заполненный пачками с патронами. Все нам явно ни к чему, но вот по паре сотен на ствол решили заиметь.

В каюте я подобрал себе справный кожаный ранец, на два отделения, с клапанами на латунных пряжках и широкими ремнями. Сунул в него запасную рубаху, мыло в жестяной коробочке, чистое полотенце, кусок парусины на случай дождя. Туда же пошли патроны для револьвера и винтовочные. Еще нашел огарок свечи и коробку спичек, завернутый в вощеную бумагу. В боковой сунул флягу, наполнив свежей водой из графина. Попался мне и неплохой нож, жаль без ножен, потому завернул его в холстину и убрал в ранец. Еще добавил сухарей да банку каких-то консервов. Вот еще соль в банке и перец, сделал сразу смесь и прибрал.

В последний момент, оглядывая каюту, решил забрать с собой карту, сложив ее туда же. Авось на берегу пригодится.

Остальным таких ранцев не досталось, но матросские сидоры набили на каждого. И фляги, благо, тоже нашлись. Хотя бы небольшой набор для выживания, а значит, и шанс выбраться из этой задницы будет у всех.

Федор поймал меня у трапа, когда я подтягивал лямки на ранце.

— Андрей.

— Слушаю, Федор Николаич.

— Еще раз напомню, эскулап наш покуда на тебе, не забудь.

— Добре! — кивнул я ему.

Он хлопнул меня по плечу и двинул на корму. Вместе с Семой проверили, как заперт трюм и носовой кубрик, где томилась французская команда. Когда те услышали движение, то что-то заорали на своем. Но слушать их просьбы теперь было некогда, а потому лишь задраили люки, и для верности подперли их сверху тяжелыми ящиками.

Ничего похожего на беспроводной телеграф на «Метеоре» не было, да и откуда ему взяться на колониальной канонерке в 1889 году.

Звук машины изменился и по палубе прошла мелкая дрожь. Канонерка стала замедляться. Зазвенела якорная цепь, спускаясь в воду рывками. Небо на востоке уже начало сереть, до рассвета, похоже, осталось меньше часа.

— Все, братцы, — скомандовал урядник. — Пора.

Мы с Рыжим сбегали в каюту капитана, где расположили Деверо и вахтенного офицера, хорошо проверив, как те связаны. Перед выходом Сёма зацепил офицерский, кожаный планшет, который я почему-то не усмотрел.

— Вещь, — радостно произнёс Семён, — авось сгодится.

Каюту я закрыл на ключ, который бросил в ведро с водой, стоящее на палубе. Сема на это только хмыкнул.

— Не любишь ты французов, Громов.

— Да почему, Сема, и французы нормальные бывают, если смотреть на людей в отдельности, просто эти в данный момент нам враги, ну и в целом…

— Ай, — махнул рукой Семен. — Пошли уже!

Машина заглохла окончательно. Из машинного отделения подняли шестерых. Вахтенный механик, два машиниста, два кочегара и угольщик. Измазанные, потные, злые, но благо без оружия. Этих загнали в каюту старпома и тоже хорошенько связали. Возились с ними дольше всего: механик упирался и видать клял нас по матушке на своем, до тех пор, пока Сема не двинул его в челюсть.

Начали спуск шлюпок, у французов хозяйство это было в полном порядке, а потому проблем процедура сия нам не доставила.

Припасы разложили примерно поровну, потом разместились и разобрали весла. Я сидел в паре с Колюжным. Рыжий восседал на соседней лавке с Лапшиным. Нехай тоже руками поработает, не только языком ему молоть.

Припасов вышло прилично: бочонки с водой, мешки с сухарями, солонина, жестянки с фасолью, фляги со спиртом, полные сидоры на каждого, ну и винтовки.

Чугунов перед отплытием окинул взглядом свою и нашу шлюпки, видать, пересчитал. Всего нас было 16 человек: 15 смертников и Лапшин.

— С Богом, братцы, навались!

Мерно заскрипели уключины, «Метеор» остался за нашей спиной.

— Правее держи! — негромко, но ясно крикнул Бурлаков из первой шлюпки. — Вооон к тому проходу меж камней, где темнее. Там, кажись, поглубже.

Наша шлюпка довернула вслед за первой. Чугунов стоял и пытался осматривать приближающийся берег, но было еще довольно темно и толком разглядеть не выходило.

Наконец мы достигли своей цели, с обеих шлюпок в воду сиганули по два казака и стали подтягивать их к берегу.

Я тоже выпрыгнул, встав на дно, когда воды было чуть выше колена.

— Навались!

Наконец обе посудины дружными рывками были вытащены на галечный берег. Над горизонтом уже заметно светлело, скоро и солнце покажется, а значит, нам нужно поспешать. Шагах в пятидесяти от нас шел гребень, поросший низким кустарником, а за ним начинались холмы.

— Все, братцы, — сказал Федор негромко, оглядывая нас. — Поспешаем, поклажу распределяем и двигать нужно, скоро французы очухаются, и тута будет жарко.

— Леша, возьми двоих, гляньте тропку меж кустов. Сема, Андрей займитесь распределением поклажи. Лапшин, ко мне.

Как только он это сказал, справа из-за кустов ударили три выстрела. Били пока не на поражение, словно предупреждали, но галька под ногами от попадания свинца засвистела.

Кто-то вскрикнул, я машинально пригнулся и рванул к ближайшему валуну, хватая за шиворот Лапшина.

Раздались выкрики на арабском, слов я не понимал, но по интонации стало ясно, что нам настойчиво рекомендовали бросить оружие.

Глава 6

— В укрытие! — рявкнул Федор Николаевич, и его голос перекрыл даже шум прибоя.

К этому моменту мы с Лапшиным уже залегли за валуном. Доктор и вовсе вжался в землю, задрожав как осиновый лист. Снова раздался выстрел, и осколок камня просвистел возле моего лица.

— На землю! Не стрелять покуда! — выкрикнул урядник, он понял, что неизвестные пока не бьют по нам на поражение.

Чуть левее, шагах в десяти, из-за другого валуна донесся голос Рыжего.

— Лапшин, паскуда, ты куда нас привел?!

Ответа от доктора, впрочем, не последовало, он и сам перепугался до чертиков.

Несколько наших, не успев добраться до валунов, распластались прямо на открытом месте, кто-то, пригибаясь, пытался отползти в сторону укрытия по-пластунски.

Я повернул голову к Лапшину.

— Ну? — бросил я сквозь зубы. — Что это за черти?

Сверху, со склона, снова закричали на каком-то тарабарском, кажись, по-арабски.

— Андрей, это местные, — быстро выдохнул Лапшин, чуть приподняв голову от земли.

— Люди торговца Салеха, скорее всего. Не стреляйте в ответ, ради Бога, они тут каждый камень знают, их много, положат нас, не раздумывая, уйти тоже не выйдет.

Лапшин судорожно втянул воздух, прижимаясь щекой к камню, и заорал в сторону кустов.

— Салех! Салех! Люди Салеха! Это я! Доктор!

Потом он уже перешел на их язык, срываясь, повторяя имя торговца и еще какие-то слова, которых никто из нас не понимал.

Пули какое-то время продолжали выбивать искры из валунов и гальки, пока со стороны неизвестных не раздался крик, похожий на команду. После этого наступило затишье.

В нашу сторону снова стали кричать, и Лапшин тут же вступил с ними в диалог. Голос у него слегка подрагивал, но было видно, что языком он владеет вполне сносно.

— Что говорят? — спросил я доктора.

— Спрашивают, кто мы и зачем сюда пришли, — выдохнул он. — Говорю им, что бывал тут раньше, и Салех меня знает, даже лечил некоторых его людей. Вы, Андрей, не стреляйте только, Христа ради, и пока не делайте резких движений.

Я передал слова Лапшина остальным, и Чугунов, находящийся в укрытии саженях в десяти от меня, продублировал команду казакам. Выбора-то особенно и не было, мы находились на чужой земле, даже оценить количество нападающих толком сейчас не могли.

Сверху вновь послышались выкрики, и Лапшин перевел на меня взволнованный взгляд.

— Велят выйти, — сказал он. — Одному и с пустыми руками.

— Выйдешь медленно. И гляди у меня, ежели дернешься не туда, то я тебя сам пристрелю, — сказал я, подталкивая эскулапа в спину.

Лапшин кивнул, осторожно поднялся на колени, выпрямился и замер, видать, не был уверен, что сейчас в него стрелять не станут. Но огня по-прежнему не открывали. Тогда он сделал первый шаг от валуна, и пошел вперед, выставив открытые ладони в сторону неизвестных. Оружия-то мы ему и так не давали, с этим проблем не было.

Мы остались лежать по своим укрытиям, никто покуда не вскакивал.

Из-за кустов наверху вышел сухой, невысокий человек, с винтовкой в руках. Он двигался спокойно и уверенно. Наверное, это один из ближников того самого Салеха, о котором говорил Лапшин.

Доктор остановился напротив него, и они стали о чем-то беседовать. Слышны были лишь отрывки фраз, да и были они на арабском, а потому и толку от услышанного почитай и не было.

Тут я разглядел, что Лапшин дернулся чуть в сторону, словно после удара, и я уже было напрягся, хотел снять этого арабского переговорщика, но произошло то, чего никто не ожидал.

Местный перекинул винтовку за спину, сделал шаг к нашему доктору и обнял того за плечи, что-то весело выкрикивая в сторону своих.

— Узнали, кажись, дохтура, — крикнул мне Рыжий из-за камня. — Видать, и правда не брехал.

Лапшин и местный отошли чуть в сторону и стали быстро говорить. Доктор несколько раз ткнул рукой в сторону моря, где, покачиваясь на волнах, стояла канонерка, потом обвел рукой нас.

Местный, поглядывая сверху, что-то спрашивал у него. Я видел, что меж тем люди его расслабляться не собираются, и все так же держат нас под прицелом. Стоило Лапшину сейчас что-то не то сказать, и ситуация в миг бы переменилась. Вопрос лишь в том, решит ли эскулап нас продать или нет?

Наконец их переговоры закончились. Местный повернулся к своим и что-то выкрикнул. Я увидел, как на гребне стали подниматься фигуры в восточных халатах, стволы они держали наготове, но уже не целили в нас, что было хорошим сигналом.

Лапшин обернулся к нам и замахал рукой.

— Федор Николаевич! Подымайтесь, стрелять не будут, договорился!

Урядник, найдя меня взглядом и получив утвердительный кивок, дал команду вставать. Казаки с недоверием начали подыматься, отряхивать песок с черкесок. Кто-то поднимал слетевшую папаху. Я тоже наконец выпрямил спину, увидев, как ко мне уверенным шагом идет Федор Николаевич.

— Я тебе что сказал? — тихо, но с грозными нотками, процедил он, — чтоб ты с него глаз не сводил?

Я молчал.

— Ты на кой его к ним отпустил? — продолжал он. — Этот, — мотнул он головой на Лапшина, — продать нас мог за здорово живешь.

— Виноват, — сказал я, — действовал по обстоятельствам.

— Обстоятельства у него, — махнул он рукой.

Не стал ему перечить, урядник был, как и все во взвинченном состоянии. И теперь объяснять, почему именно такое решение я принял, не стал, время не подходящее.

— То-то и оно, — отрезал урядник. Перевел он взгляд на доктора, общающегося с местным. — Чего думаешь?

— Думаю, что можно постараться у них выторговать нашу доставку в Аден, а иначе мы тут в этих песках надолго застрять можем. Глядишь, с этим Салехом и удастся как-то договориться, — протянул я.

— Может быть, может быть… — буркнул Чугунов, — давай за мной, попробуем, — сказал он и стал подниматься к кустарнику.

Когда мы приблизились, Лапшин быстро обернулся, а местный окинул тяжелым взглядом, сперва Федора, потом меня, и радости от нашего появления в его глазах я не увидел. У него в руках я приметил однозарядную винтовку Снайдер-Энфилд.

— Представь нас, — сказал Федор Николаевич.

Лапшин заговорил на арабском, показывая поочередно на Федора, на меня, потом обвел рукой остальных наших, ожидающих развязки казаков.

— Это Хасан, — продолжил Лапшин. — Он здесь у Салеха за старшего. Говорит, что нам надо уходить с этого берега, и чем скорее, тем лучше. По уговору с французами они должны таких, как мы, задерживать и передавать. Но так как меня знают, да и от лягушатников не в восторге, то пока готовы закрыть глаза, но времени у нас, считай, что и нет.

Федор Николаевич выслушал, потом спросил спокойно:

— Салам Алейкум, уважаемый!

— Алейкум ас-салам, — ответил тот сразу.

— Нам нужен Салех, есть к нему важный разговор.

Хасан прищурился, услышав имя хозяина этих земель, и сразу резко что-то ответил.

— Нет, — сказал Лапшин уже по-русски. — Говорит, ничего не выйдет, нам нужно благодарить их, что до сих пор нас не пленили, и уходить туда, — махнул доктор рукой в непонятном направлении вглубь африканского континента.

— Скажи ему, что дело срочное, — повторил Федор Николаевич. — Очень выгодное для Салеха.

Лапшин перевел, но Хасан даже не дал договорить до конца, на своем тарабарском обрушившись на доктора. Взгляд Лапшина при этом заметался, он уже явно жалел, что оказался переговорщиком.

— Он не хочет и слушать, — тихо сказал Лапшин. — Говорит, Салех не станет испытывать удачу и портить отношения с французами.

Я подмигнул Федору, мол, дай я попробую, дождался от него одобрительного кивка и повернулся к Хасану.

— Скажи ему, что мы не просим укрывать нас и не просим ссориться ради нас с французами. Мы всего лишь хотим предложить прибыльное дело, или Салех не купец?

Лапшин перевел, Хасан слушал его внимательно и задумался.

— Мы пришли не с пустыми руками, у нас есть чем заплатить. Возможно, уважаемый Салех сам сможет решить, интересно ли оно ему. Если нет, то мы просто уйдем и проблем вам не доставим.

Хасан что-то сказал.

— Спрашивает, сколько человек идут к Салеху, — перевел Лапшин.

— Четверо, — ответил я сразу. — Федор Николаевич, я, Семен и ты. Остальные останутся на берегу, покажите место, где можно укрыться, чтобы в случае чего уйти от французских разъездов и с моря было не видать.

Лапшин передал, а Хасан потеребил свою бороду, еще раз окинул взглядом казаков, дожидающихся конца переговоров, и наконец что-то проговорил.

— Согласен на четверых, — перевел Лапшин. — Идем быстро, а остальные пусть вон в тот распадок спрячутся и ждут. Если их найдут французы, то это будут только их проблемы.

— Добре, — согласился Чугунов. — Я сейчас объясню нашим людям, что делать, и выдвигаемся.

Дождавшись перевода толмача и ответного кивка араба, Федор Николаевич спешно двинул к нашим.

Он стал быстро объяснять Алексею, назначив того старшим в группе, что нужно сделать. Главное, припасы укрыть, ну и самим не высовываться, пока вопрос не решится.

— Так с ними у вас договориться-то получится? — спросил Рыжий.

— Ты, Семен, с нами идешь, — бросил я другу.

Тот без разговоров накинул свой сидор, повесил винтовку на плечо и встал, ожидая.

Чугунов, поняв, что его команда принята, и оглядев сборы засуетившихся казаков, повернулся к нам:

— Идем.

Мы молча вчетвером шли за Хасаном, Лапшин бросал по сторонам тревожные взгляды, все его никак не попустило еще. А я поймал себя на мысли, что по какой-то неведомой мне привычке, вероятно вбитой в свое время на подкорку Добрецовым, начинаю запоминать дорогу. При этом сразу примечал возможные укрытия и опасные участки. К отходу в случае чего нужно быть готовым.

Тропа петляла между валунами, сухими кустами и низкими песчаными буграми. С берега моря нас уже было не видать. Хасан шел не оборачиваясь, а его люди следили краем глаза за каждым нашим шагом.

— Лапшин, спроси, сколько еще идти, — негромко сказал Федор Николаевич.

Лапшин окликнул Хасана по-арабски. Тот ответил, не сбавляя хода, после чего поднял голову вверх и резко повел подбородком вправо. Мы машинально посмотрели туда же и только теперь заметили в кустах небольшую сторожевую вышку, собранную из жердей и веток, крыша ее была покрыта пальмовыми листьями, по всему видать.

На ней показался часовой с винтовкой. Его, если не приглядываться, было почти не видно, он практически сливался с сухой листвой. Хасан что-то крикнул ему, тот ответил, и мы пошли дальше. Теперь стало понятно, как вычислили нашу высадку на берег.

— Еще минут двадцать, — перевел Лапшин. — Хасан просит, чтобы мы особо по сторонам головами не вертели, оно вроде как нам ни к чему.

Минут через десять тропа пошла между двумя скальными выступами, потом свернула к сухому руслу, и уже там впереди наконец показалось жилье. Это были какие-то строения, обнесенные довольно высокой глинобитной стеной. Крыши у всех сооружений были плоские, на них сверху виднелись циновки и связки чего-то непонятного.

У ворот нас уже встречали. Двое с ружьями стояли под навесом, еще один сидел прямиком у створок. Хасан быстро что-то им сказал и прошел дальше.

Нас впустили внутрь, настороженно разглядывая. В тени двора увидел еще двоих людей с оружием в руках, которые при нашем появлении тут же выпрямились.

Лапшин быстро поправил складки на своей рубахе, ладонью постарался расправить волосы на голове.

Из тени под навесом вышел сухощавый немолодой мужчина с жестким волевым лицом, густой черной бородой, чуть тронутой сединой. Одет он был в чистую простую одежду, которая между тем выглядела очень опрятно и добротно.

— Салам Алейкум, Салех! — почти радостно воскликнул Лапшин и шагнул вперед.

— Алейкум ас-салам!

Тот узнал его сразу. Показалось, что на лице его даже мелькнула тень улыбки. Он ответил Лапшину, и обвел взглядом меня с Чугуновым и Рыжим, после чего повернулся к доктору, задав какой-то вопрос.

Лапшин перевел не сразу. Видно было, что подбирает слова, думая, как смягчить, но Салех, поняв его намерения, добавил еще пару резких фраз. Лапшин сглотнул при этом, а хозяин дома заговорил с Хасаном, махнув рукой в сторону.

— Что он говорит? — спросил Федор Николаевич у доктора.

— Говорит, чтоб вас сейчас же вывели со двора. Французы и так злые, а если увидят, что у него на берегу с беглыми дела имеются, то беда будет уже не только у нас, но и у его семьи. Велит нам уходить.

Федор Николаевич шагнул вперед.

— Скажи ему, что нам нужна помощь.

Лапшин перевел, но Салех даже не дослушал до конца. Он снова обратился к Хасану и к самому Лапшину, уже настойчивее прежнего. Я заметил, как люди, по-видимому охрана во дворе, напряглись и изготовились.

Федор Николаевич собирался сказать что-то еще, но я, уловив это, тронул урядника за рукав. Мысль, что нужно было сейчас говорить, подсказала мне память Андрея Добрецова. Я шагнул ближе к Федору и шепнул ему на ухо:

— Скажите ему «дахиль-ак».

Федор Николаевич покосился на меня вопросительно.

— Так надо.

Он помолчал один миг, потом шагнул вперед и, глядя прямо Салеху в глаза, произнес:

— Дахиль-ак.

Салех, расслышав знакомые слова от урядника, на мгновение замер и стал более внимательно нас разглядывать. Он переводил взгляд с меня на Федора и, как мне показалось, раздражение от нашего визита постепенно сменялось настороженным удивлением.

Я знал из доставшейся мне памяти, что это не просьба и не угроза, а некая формула обычного права. Она исходит из бедуинской традиции дахиля, которая действовала в Йемене и Африканском Роге. И купец или хозяин, отказавший «дахилю», потеряет лицо. Люди здесь живут репутацией, и на Салехе это, по моему разумению, тоже должно сработать.

Федор Николаевич повторил уже медленнее:

— Дахиль-ак, Салех, выслушай нас, а потом и решение примешь, если не договоримся, то мы уйдем.

Лапшин перевел, и хозяин дома махнул рукой.

— Говорит, пройдем в дом, — перевел Лапшин и сам, кажется, не сразу поверил в то, что нас не выставили за ворота.

Когда мы прошли под навес, я сразу придвинулся ближе к Федору Николаевичу и тихо, наспех, пока никто не вслушивался в русскую речь, выдал то, что успел придумать:

— Говорите ему не про нас, а лучше про канонерку, про оружие и припасы на ней. Можно быстро снять груз, пока ее не нашли лягушатники. При случае можно все свалить на нас, а приварок останется Салеху… Должно сработать, Федор Николаевич.

Тот только заметно кивнул, и я понял, что покуда лезть в разговор не стоит.

Внутри было гораздо прохладнее, чем во дворе. Мы сели возле стены на ковры, расстеленные на земле. Нам принесли чай. Салех некоторое время просто смотрел и о чем-то напряженно думал.

Первый заговорил Федор Николаевич.

Сначала коротко рассказал, кто мы и откуда, потом так же коротко обрисовал французское судно, людей на нем, оружие, захваченные ими ящики из Сагалло и то, что времени у нас мало, потому что французы скоро поймут о пропаже канонерки, да и запертый экипаж может как-нибудь сам освободиться.

Он стал предлагать Салеху обычную сделку. Мы помогаем снять с канонерки все ценное, что ему приглянется. А Салех за это нам поможет добраться до Адена. Когда появятся французы и найдут «вычищенное» судно с командой и спросят его, то он свалит все на казаков, что, загрузив шлюпки, ушли морем, ну или что-то вроде того. Можно еще приплести, что много чего покидали за борт со злости. Нехай французы на дне свое добро разыскивают.

Салех слушал и не перебивал. Иногда что-то коротко спрашивал, уточняя число людей, сколько оружия, в каком состоянии канонерка, и не смогут ли его людей приметить французы, запертые на борту.

— Он говорит так, — переводил Лапшин, едва поспевая. — Он даст нам самбук со своими людьми, и на нем под парусом можно будет дойти до Адена, а его людям вернуться обратно. Груз при этом нужно тоже погрузить на самбук, уже на месте его люди сами с ним решать станут, то не нашего ума дело.

Разговор закончился, Салех глянул на нас, видать, поняв, что времени на восточное гостеприимство, которым хорошо бы было сделку скрепить просто, не осталось. Он отдал несколько распоряжений своим людям, и во дворе все пришло в движение. Мозги у этого араба работали как надо, он прекрасно сознавал, что нужно поторопиться, пока не показались французские корабли или, что менее вероятно, разъезды.

— Сейчас идем обратно. Мы должны будем на шлюпках вернуться на канонерку и начать готовить груз с Хасаном, тот будет следить и выбирать. Самбук подгонят сразу к борту.

— Щедрый купец, — пробурчал Сема. — И нам поможет и про приварок не запамятует.