Абиссинец 1889. Том 1

Я провел ладонью по шее коня.

— Может, так и есть, — сказал я спокойно. — Служба есть служба.

— Это да... — протянул лошадник.

Я проверил ясли, налил воды в ведро.

— И давно он, Фадей Лукич, от еды отказывается?

— Так почитай, вторые сутки пошли. Воду еще пьет помалу, и все.

Я ничего не ответил. Мысль сама пришла: может, почуял Беркут смерть хозяина. А может, и что другое в эту лошадиную башку взбрело.

Я провел рукой по холке, потом осторожно взял Беркута за недоуздок и повернул его морду к себе.

— Фадей Лукич, его бы вывести из денника хоть ненамного, да пройтись.

— Ну выводи, вона в проход, — разрешил тот. — Только аккуратно гляди.

Я взял повод и стал выводить коня из денника. Беркут сначала не понял, но потом недоверчиво сделал один шаг, другой, и мы пошли по проходу. Сделали шагов десять, может, дюжину, когда он встал будто вкопанный. Вытянул шею и повел головой.

Взгляд Беркута остановился на матросе, что поставил ведра с водой на настил. Конь громко втянул воздух и фыркнул, потянув к служивому голову.

Матрос, почуяв взгляд, перестал возиться с ведром, оглянулся и быстро отвел глаза. Я сделал вид, что не заметил его волнения, но что-то подспудно подсказало: это не случайность.

Беркут сделал еще пару шагов и уперся.

— Добре, разворачивай, — сказал я тихо и похлопал его по шее.

Ненадолго привязал его прямо в проходе, хорошенько почистил денник. Железной лопатой соскоблил застоявшуюся грязь с пола, добавил свежей соломы, засыпал в ясли овса. Потом стал заводить хозяина денника обратно. Беркут, заходя, все крутил мордой по сторонам. Вероятно, хозяина ожидал.

— Ну ступай, Андрей, к себе. Завтра после переклички жду, — отправил меня Лукич.

До своей палубы я не дошел. Дорогу перерезал дядька и кивнул в сторону закутка за ящиками.

— Поди сюда, Андрей.

Я шагнул следом.

— Значит так. У Резанова колотая рана в грудь. Удар сильный. Похоже, тонкое шило или спица какая. Крови почитай и не было, потому и обнаружили не сразу. Никаких следов борьбы, вещи на месте, на ограбление не похоже. Но это пока только со слов его помощника.

— У тебя есть что?

— Да. Возможно, покажется странным, но конь его, Беркут знак подал. Когда я его выводил по проходу, он встал в стойку на одного матроса. Мне показалось, что скотина запах знакомый учуяла. Так обычно на хозяев реагируют, дядя. Раньше подобное доводилось видать. Да и матрос странно себя повел, стушевался что ли?

— М-да, не густо, но хоть что-то. Если сможешь, разузнай, кто таков да как звать того матросика. Проверить надо.

— Сделаю, дядя.

— Все. Ступай.

На нашей палубе уже собирались казаки после дневных работ. Я прошел к углу, где за длинным столом сидели кубанцы. Первым меня заметил Егор, казак с рыжими усами.

— О, поглядите, узника нашего вернули! — улыбнулся он. — Здорово дневали, Андрей!

— Слава Богу, — ответил я и притулился на край лавки.

— Ближе давай садись, а то отощал небось за три-то дня? — сказал Егор, двигая мне миску с какой-то парящей похлебкой.

Пахла она вкусно. Да и горяченького похлебать сейчас было милое дело, так что я принялся орудовать ложкой, в прикуску с ржаным сухарем.

— Удивил ты всех, Андрюха, когда щеголю этому столичному по мордасам съездил! — продолжил Егор. Чувствовалось, что ему невтерпеж подробности узнать.

За столом засмеялись.

— Не напоминай, — сказал я. — Мне и без того хватило. А по мордасам никто никуда не ездил.

— Угу, свежо предание! — фыркнул Егор. — Трое суток в карцере тебе за просто так, значится, выписали.

Я пожал плечами. Егор наклонился ближе и уже тише сказал:

— Только знаешь, дело тут такое. Слух прошел, что убили его давеча.

Смех оборвался сразу. Несколько пар глаз скрестились на мне, ожидая реакции.

— Кого?

— Да ротмистра твоего. Кого ж еще-то.

С другого конца стола сразу отозвался Иван:

— Брехня это все. Горилки перебрал после встречи с Андрюхой, да и хворает с похмелья пару дней. Оно при качке и не такое может сделаться.

— Да тебе-то откуда, Иван, знать? — спросил Егор.

Тот лишь пожал плечами.

— То, что он выпить мастак, так про то еще в Адене понятно стало. Он за три дня ни разу трезвый на борт из города не подымался. Его же на отдельной шлюпке туда-сюда катали, все три дня. А старпом все видел да прикрывал, потому как подарки получал.

— Иван, ты сам углядел или выдумываешь? — спросил Егор, прищурившись.

— Сам-то не видел, чего врать. А вот разговоры матросни слыхал.

— Ну так, коли сам не видел, то и не баламуть тут воду, — сказал Егор. — Человека уже почитай нет в живых, а ты сплетни собираешь.

Я сделал вид, что перевариваю услышанное.

— Вот так поворот, — сказал я и перекрестился. — Ну может, про смерть-то и брехня.

— Может, и так, — пожал плечами Егор. — Ты ж, Андрюха, нам намедни про Абиссинию эту вашу обещал рассказать!

— Да чего там рассказывать, — ответил я, принимая чашку с чаем.

— Давай все рассказывай, — не успокаивался Егор.

До вчера я занимался рассказами о своем пути, от станицы Червленой в Абиссинию, а потом и в Аден. Про Домбровского умолчал, про дядьку тоже. Кой чего незначительное приукрасил, чтобы живее вышло. По крайней мере слушали все с большим интересном.

Нашлись среди переселенцев и те, кто знал лично Чугунова Федора Николаевича и Семена Бирюкова.

— Андрей? — вдруг раздалось с дальних нар.

— Чего? — ответил сидевший по правую руку от меня тезка.

— Да не ты, — прозвучало снова. — Абиссинец, который.

Все вокруг засмеялись, но по-доброму. Я только улыбнулся и развел руками.

— Ну, коли Абиссинец, то спрашивай, чего хотел?

— А бабы их там как, бабы лучше наших?

— Ну это, братцы, с какой стороны посмотреть. Вот однажды, значит, меня на пост определили. Не тот, где за морем наблюдают, а где ворота форта на дорогу выходят.

— И чего? — раздался чей-то голос.

— Ну чего-чего, это ж Африка, братцы. Стою и вижу: прямо на меня идет баба-слон.

— Чаго?

— Слон? — послышалось аж с дальних нар.

— Угу. Наши так называли некоторых местных женщин. Прям так и говорили: о, баба-слон пошла. Или, например, баба-жираф.

— Да погоди ты с жирафом. Что за слон-то, с хоботом, что ли?

— Не, Егор, это у тебя хобот. А бабу-слон так называют, потому как ей пятая точка в двери войти не дает. Будто слону.

Слушали казаки внимательно, но как услышали про хобот да задницу, заржали словно дети малые. Гогот стоял неимоверный.

— Чего раскричались? Приглушите свои иерихонские трубы, вас на первой палубе слыхать, — быстро подбежал к столу спустившийся по лестнице урядник Меркулов.

— Да погоди ты, Савва Игнатьевич, — аж приподнялся со скамьи Гаврила. — Тут Абиссинец нам про бабу-жирафа еще не поведал...

Глава 15

Проснулся от толчка, который едва не скинул меня с нар. И сразу услышал, как жалобно заскрипел корпус «Костромы». В следующий миг пароход так накренился, что я не удержался и грохнулся на пол. Рядом выругался и зашипел Егор. Он тоже слетел, да еще до кучи со второго яруса.

Послышался бабий крик, детский плач. Паника от набирающего силу шторма охватила почти всех. Кто-то пытался держаться за нары, кто-то за соседа. Димка Кошелев, напротив, никак не мог справиться со своими штанами, силясь натянуть их.

— Шторм вашу дивизию! — раздался зычный крик Гаврилы, будто остальные сами не понимали, что происходит.

В борт ударила тяжелая волна. Кажись, и верхнюю палубу она захлестнула, потому что с потолка уже в нескольких местах текло немилосердно.

Я натягивал бешмет поверх исподней, когда показался Савва Игнатьевич, уверенно державшийся за нары.

— Андрюха, в денники бегом! Лукичу помощь нужна.

— Уже бегу, Игнатьич! — крикнул я в ответ, натягивая сапоги.

Как только выбрался на палубу, меня тут же окатило водой. Волна это была или стена дождя, черт ее разберет. Ветер ревел так, что слов орущей тут и там матросни было не разобрать. Нашу многострадальную «Кострому» кидало на волнах, как щепку. Палуба то уходила из-под ног, то вдруг вставала дыбом. Где-то надо мной хлопнул сорванный брезент, и сквозь вой ветра я услышал часть петровского загиба, выданного старпомом.

Пригибаясь и держась за леера, двинул к Лукичу. Тут нога поехала, и я повис на натянутом канате, растянувшись едва ли не во весь рост.

До денников добрался сырой как лягуха. Хотелось выдохнуть облегченно, но куда там. Внутри оказалось все очень хреново.

Лошади бесновались от качки и грохота. Один конь бил копытом по настилу, другой истошно ржал, натягивая привязь и грозя порвать ее в любой миг. Стойла были обвешаны мягкой штормовой обивкой: мешками с сеном, тюками с ветошью и парусиной, чтобы коней не шарахало о голые доски. Видать, к шторму тут готовились заранее.

Фадей Лукич с Савелием Терехиным удерживали гнедого жеребца по кличке Султан. Того мотало в деннике, и он со страшной силой грудью врезался в переборку. Один мешок с правой стенки сорвало, и теперь они пытались вернуть его на место. Чуть дальше другая лошадь копытом выбила доску, и та перегораживала часть прохода.

— Савелий, выше тяни, мать перемать! — кричал Лукич. — Под брюхо заводи! Да куда ж… Не на шею же, дурья твоя башка!

Тут он заметил меня.

— Андрей! К Беркуту беги, ему там совсем худо!

Я кивнул и устремился в проход, стараясь держаться правой стороны и хватаясь за доски. Выходило, правда, не всегда. Тут я глянул и увидел старого вороного мерина. Орлик лежал на боку, почти вывалившись из своего денника и снеся загородку из досок.

Поддерживающая перевязь сорвалась, вот и шандарахнуло его, видать, несколько раз хорошенько. Он пытался подняться, но выходило только дергать ногами да жалобно отфыркиваться.

— Фадей Лукич! Тут Орлик лежит! — выкрикнул я.

— Оставь! — донеслось сквозь шум. — Он уже отходит, не помочь. К Беркуту давай, остальными сами займемся!

Пароход опять почитай лег на борт. Я ухватился за стойку, дождался, когда хоть чутка выровняется, и пошел дальше.

Наконец вот он, денник Беркута. Первым делом отметил, что привязан он на совесть. Только на левой стенке обивка сорвана, и при каждом крене «Костромы» он бился о голые доски.

— Сейчас, — сказал я, подходя ближе. — Погоди малость.

Я старался двигаться медленно и говорить спокойно, насколько это вообще было возможно в такой ситуации. Если резко дернешься, он шарахнется, а там либо меня придавит, либо себе ребра сломает.

— Тихо, братец, не дури. Бог терпел и нам велел.

Вытянул руку и осторожно коснулся шеи. Беркут дрожал, тяжело дышал, но кажется немного успокоился, почуяв поддержку.

— Во-от и добре. Стоим покуда.

Беркут вскинул голову и ткнулся мордой мне в плечо. В пяти шагах знакомый матрос раздавал мешки с набивкой своим сослуживцам и казакам, пришедшим на помощь, тот самый, про которого я дяде говорил.

— Братец, подмогни! — крикнул я ему.

Он успел перекинуть мешок Ерофею и сразу подоспел ко мне, благо тут всего несколько шагов.

— Чего у тебя, казачок?

— Мешки нужны и парусина.

Матрос кивнул, и уже скоро тащил три мешка.

— С этой стороны клади! — крикнул я, пытаясь отжать Беркута плечом. — Плотнее. Вот так! Как звать-то?

— Николай Сенцов.

— Вот и славно. Меня Андрей. Давай, Коля, я Беркута оттяну от досок, а ты вон те тюки поверх навесь.

Вдвоем управились быстро, и при следующем крене конь врезался уже в мягкую набивку.

Шторм не отпускал часа три, показавшиеся целой вечностью. Пока мы с Николаем возились у Беркута, на подмогу набежало больше дюжины казаков и матросов. Фадей Лукич сразу расставил всех подоспевших парами по денникам. Все занимались одним и тем же: крепили обивку, подтягивали ремни, следили, чтобы животные не ударялись о стены. А меня Лукич на весь шторм приставил к Беркуту.

Когда волнение немного поутихло, я выглянул в проход и посмотрел на Орлика. Он все так же лежал на боку. Два казака пытались помочь ему подняться, но ноги у мерина разъезжались, и он только хрипел, мотая мордой по настилу.

— Не тяните вы так, шею ж свернете! — раздался голос Лукича. — Подложите ему под бок мешок да покуда оставьте.

Наконец шторм пошел на убыль. Казаки, прибывшие на помощь, стали расходиться по своим делам. Остались только те, кто постоянно был закреплен за нашей плавучей конюшней.

Лукич присел рядом с Орликом, провел рукой по ноге, мерин дернулся, фыркнул и снова затих.

— Савелий! — крикнул Фадей Лукич. — Пройдись по денникам, посчитай лошадей, что не подымаются.

Потом окликнул матроса:

— Николай, сходи за судовым ветеринаром. Пущай с бумагами идет, с ним будем решать.

Он огляделся, ловя наши взгляды по очереди.

— Братцы, давай денники в порядок приводить. А как отпустит окончательно, уборкой займемся. Все, что промокло, на палубу, на сушку. И напоите скотину. Овса покуда давать не торопитесь, а то еще вывернет, хлопочи потом.

К нам спустился ветеринар в расстегнутом сером халате, из-под которого выглядывал темно-синий сюртук с позолоченными пуговицами Доброфлота. Фуражку с темным околышем он придерживал рукой, во второй нес потертый кожаный саквояж. Бородка клинышком, пенсне на носу.

— Здорово был, Иннокентий Викторович.

— И вам не хворать, Фадей Лукич, — ответил ветеринар, оглядываясь. — Что же вы опять не углядели за скотиной?

Фадей Лукич прищурился.

— Я, Иннокентий Викторович, в небесной канцелярии шторм не заказывал, знаешь ли. Благо из помощников никого не задавило. Кого из лошадок могли на подвесах удержать, те оклемаются. Но… — Лукич тяжело вздохнул. — Не все, батенька, не все.

— Почитай, четверых не подымем, Фадей Лукич. Худые больно они, — подоспел Савелий.

— Ну, энто сейчас Иннокентий Викторович решит. Ему лучше знать, — сухо сказал он.

— А вы, батенька, не ерничайте, — ответил ветеринар. — Поглядим. Вот только если все так, то почитай с Одессы в вашем хозяйстве мы уже восемь голов не досчитаемся. Вынужден буду о том рапортовать.

— Так-то оно так, — сказал лошадник. — Да только я еще при первой проверке на погрузке говорил, что голов двадцать переход не сдюжат. Не довезем. Больно уж старых много. На кой ляд их вообще в такую даль было тащить? Оне ведь, даже если и дойдут, то год, много два прослужат.

— Тут уж извольте, — развел руками ветеринар. — Каков был запрос, такое и поголовье грузили. За это уж и я не отвечаю.

Ветеринар присел возле Орлика, поставил саквояж, ощупал ноги, бока, оттянул веко и почти сразу поднялся.

— Этого за борт, — сказал он сухо. — Ничем ему уже не помочь, переломало знатно.

Фадей Лукич только сжал губы.

Ветеринар сделал пометку и двинул к следующей лошади, уткнувшейся мордой в переборку. Задняя нога у нее висела неестественно.

— Под списание, — констатировал ветеринар.

Он осмотрел старую серую кобылу и снова сделал отметку.

— Эта тоже не жилец.

— Хоть пощупайте толком, авось очухается, — не выдержал Фадей Лукич.

— Понимаю… Но у нас тут не богадельня для старых калечных кляч, а перевозка казенного поголовья, которому на службу поступать.

— Вот именно, казенного, — сказал Лукич. — А казенное, выходит, можно сразу списывать?

Ветеринар прикрыл тетрадь ладонью.

— Но-но-но, попрошу осторожнее.

— Куда уж тут осторожнее. Мы тут бились, с ними как с родными, а сейчас за борт да за борт.

Они помолчали. Ветеринар первым отвел взгляд.

— Ладно, эту оставим до вечера. Ежели к ночи не подымется…

Лукич кивнул. Четвертый мерин лежал неподвижно в дальнем деннике, лишь грудь неровно вздымалась.

— Списывать. Тут все сразу ясно, — сказал ветеринар, сделал отметку и, захлопнув тетрадь, повернулся к Лукичу. — Сегодня ко мне зайдите. Документы приготовлю, кого актировать будем сразу. А по кобыле той завтра поглядим. Дальше сами разберетесь?

— Разберемся, — нахмурившись, ответил Фадей Лукич. — Не впервой.

Ветеринар поднял саквояж и уже хотел было идти, но остановился и посмотрел на меня.

— А это кто у вас?

— Андрей Громов, — ответил Фадей Лукич. — Он за Беркутом ходит.

— Ах да, — чуть прищурился ветеринар. — Смотрите, юноша, за этим конем глаз да глаз нужен.

Я кивнул в ответ.

— Завтра станем общий осмотр поголовья проводить, — сказал Иннокентий Викторович уже у выхода. — Распорядитесь, чтобы денники после шторма привели в порядок.

— Будет, — вздохнул Фадей Лукич.

Я занялся починкой денника Беркута. Пришлось заменить пару выбитых досок, молотком помахать. Когда с плотницкими делами закончил, выскоблил настил да свежей соломы подкинул.

— Все, Андрей, иди уж отдыхай.

— Беркуту воды дать?

— Дадим и сами. Ты на ногах еле стоишь, еще под копыта свалишься.

Спорить не стал. Погладил коня по морде и выбрался наружу.

Времени в минувшем хаосе, оказывается, прошло немало. Солнце уже приближалось к зениту. Матросы приводили палубу в порядок: стучали молотками, меняли канаты, закрепляли что-то, укрывали брезентом.

— Здорово дневали, Андрей. Как там у Лукича? — встретил меня урядник Меркулов.

— Слава Богу, Савва Игнатьич, только кишка к кишке липнет. Даже не завтракали. Люди все живы, а вот три лошадки того…

— Еще три? — нахмурился урядник. — Что же за напасть-то такая. Ладно, с Фадеем сам потолкую. Ступай поснедай да отдыхать иди.

— Добре, — кивнул я.

Но он задержал меня рукой.

— Исмаил заходил. Просил зайти, как освободишься.

Я спустился и умылся. Видок у меня, конечно, был тот еще.

— Постираться бы тебе, Андрюха, — глянул на меня Егор.

— Есть такое, — вздохнул я.

— На вот, держи, — протянул он мне чистую исподнюю рубаху да светло-серый бешмет. — Запасные, энто у меня. Как свои состирнешь, потом верни.

— Благодарствую, — ответил я и стал одеваться.

В денники ночью я побежал, не надев свою черкеску, так что она была более или менее в порядке. Бешмет Егора оказался великоват, но под черкеской не особо-то и заметно.

— Абиссинец, давай к столу! — крикнул Митяй.

Он сегодня у нас дежурил по камбузу и ставил на общий стол большой бак с каким-то варевом. На краю уже лежала гора жестяных мисок и мешок с сухарями.

— А пахнет-то как… — протянул я. — Давненько щи не едал. Из фиников щей не наваришь.

Савва Игнатьевич прочел молитву и перекрестил стол. Митяй разлил щи, и мы застучали ложками. Знатный горячий супец хорошо так согрел. Правда, сонливость навалилась с новой силой, но спать будем позже. Пока надо было с дядей Аркадием встретиться.

— А, Андрей, заходи, — сказал он, увидев меня на пороге.

Каюта у дяди была тесноватая, но зато отдельная. После скученности на нашей палубе казалась она почитай барской. К стене притулился небольшой столик, заваленный бумагами. Там же стоял стакан с давно остывшим чаем, в котором плавала дохлая муха. По всему видать, дядька тоже тут не баклуши бил, и присесть за эту бешеную ночь ему толком не удалось.

Он закрыл дверь, прислушался, убедился, что нас никто не пасет снаружи.

— Тяжко ночью в денниках пришлось? Лица на тебе нет.

— Есть малехо, — ответил я, садясь на край койки. — Ничего, не сахарный. Отоспаться успею.

— Добре. Удалось чего узнать?

Я пересказал ему все, что показалось важным. Дядя выслушал внимательно, пару раз скривившись.

— Про пьянство и про коня Резанова мне тоже стало известно, — сказал он. — Записку по этому делу капитану кто-то подсунул, без подписи. Но мы проверили, и подтвердилось лишь, что он и правда выиграл того коня в карты у херсонского помещика Скараманги. О том и расписка имеется, заверенная стряпчим. И квитанция об уплате портового сбора за подъем на борт «Костромы» тоже в наличии. А вот остальное…

— Чего остальное?

— Про пьянство зачем-то набрехали. Резанов офицер хоть и с гонором, но дело свое знал, службу нес исправно. А в Аден и правда ходил не раз, но отнюдь не прохлаждаться. Он по особому указанию от своего начальства сверял накладные на бункеровку углем. Нашего брата англичане дурят, да и свои подворовывать могут, тебе ли не знать. А вот пьяным его никто не видел.

Дядя Аркадий постучал пальцем по столу.

— Резанов шел во Владивосток ревизором по материальной части. Ведал расходами и закупками. Узнал я о том только вчера вечером, после осмотра его бумаг. Уголь проверил отдельно, там по накладным все ровно выходит, да и мне самому про то ведомо, он же частью и мою работу проверял. Значит, казнокрадство он в другом искал.

— А слушок, что старпом от него подарки принимал?

— Пустяки. Там безделушки с Аденского базара, и то по заказу самого старпома покупал.

— Выходит, его пытались под арест подвести?

— Именно так. Но не вышло, и кто-то решил, что мертвый ревизор уж наверняка лучше живого.

Я потер лицо ладонью.

— Дядя, меня еще кой-чего насторожило. Сегодня во время шторма некоторых лошадей шибко поломало. Судовой ветеринар глянул быстро и троих сразу пустил под списание. Да и четвертую кобылу хотел, но Фадей Лукич покуда ее отстоял. Они даже чутка повздорили.

— С Одессы, говорят, почитай семь или восемь голов уже не досчитались, — продолжал я. — А еще путь не близкий пройти надо. Иннокентий Викторович собирается рапорт писать на Фадея Лукича, мол, недосмотр за конским составом по его части имеется.

— А Фадей чего?

— Взъелся. Сказал ему, что еще в Одессе на приемке предупреждал. Мол, старых много, и они переход не сдюжат.

Аркадий Игнатьевич встал из-за стола. Видимо, по привычке хотел пройтись, но куда уж тут ходить. Потому задумался и снова вернулся на место.

— Вот, Андрей, а говоришь, что ничего не накопал.

— Не понял?

— Чего тут непонятного? Дельце верное и не больно мудреное. В Адене арабы с англичанами похожее проворачивали, не раз слыхал. Они, значит, лошадей в Индию грузили. За деньги, конечно. Так вот деньги брали как за строевых крепких лошадей, а на погрузке часть старых кляч подсовывали. Тех, что не дойдут почитай с гарантией. Ну и во время пути их под списание, а деньги казенные в карман. Ловкачи, одно слово!

— И гляди, до Владивостока путь не близкий. Десяток таких кляч легко списать, они и сами не дойдут. А хорошая строевая лошадь, какую и должны были привезти, может на сотню, а то и на две сотни рублей дороже старой клячи стоить. Улавливаешь?

— Угу. Выходит, десяток под списание, а в карман тыщу-другую положили.

— Фадей Лукич за этим один не уследит. Ему накладную дали, он подписал да по денникам развел. А потом качка, болезни, недосмотр или вон шторм, как у нас. И во Владивостоке примут уже меньше.

— Ловко придумали! — сказал я.

— Ой, Андрей, я тебя умоляю. Знал бы ты, как у нас из казны воруют. Почитай каждый первый, у кого руки дотягиваются, так что это совсем не новость, — сказал дядя и продолжил размышлять вслух. — Думаю, тут сговор нескольких человек. Сначала тот, кто отвечает за погрузку в Одессе. Потом приемщик во Владивостоке. Ну и кто-то на судне. В нашем случае это, скорее всего, ветеринар и есть. А может, еще и у того помощники имеются.

— Фадей Лукич сегодня должен к Иннокентию Викторовичу идти, бумаги по списанным лошадям подписывать.

— Вот и ладно, — сказал дядька. — Заодно посмотрим, кто еще подписывать станет, окромя ветеринара. Там же какая-никакая комиссия должна быть. Деньги-то казенные, порядок есть порядок.

— Мне с вами?

— Нет. Сами разберемся. Ты ступай отдыхай!

Когда я приложил голову к своему тюфяку, все уже почитай спали. Егор рядом выдавал носом рулады, но после такой усталости они не помешали мне моментально вырубиться.

***

Наутро на палубе было непривычно много народу. Почитай всех переселенцев построили, да и свободную от вахты команду тоже. Даже тесновато стало.

Перед строем появился капитан. Чуть сбоку от него держался второй помощник, Преображенский, кажись, с бумагами в руках. В стороне я заметил и дядю Аркадия с красными глазами.

Капитан оглядел палубу и кивнул второму помощнику. Преображенский сделал шаг и начал читать.

— Команда и партия переселенцев, слушать приказ!

Голоса на палубе стихли.

— Приказ по пароходу Добровольного флота «Кострома» от 20 февраля 1889 года.

— 18 февраля сего года в своей каюте был убит ротмистр гвардейской кавалерии Алексей Николаевич Резанов. При проведении расследования открылись обстоятельства махинаций, касающихся перевозки казенных лошадей, принятых на борт в порту Одессы для нужд Приамурского военного округа. В махинациях подозреваются старший помощник капитана Леонид Николаевич Туренев и судовой ветеринарный врач Иннокентий Викторович Градов. Они допустили подлог в ведомостях, воспользовавшись служебным положением.

По строю прошел едва слышный шорох.