Сокровища Смольного

— Так я ж уже всё рассказал!

Дядя Андрей хмыкнул.

Митрич пробурчал что-то вроде:

— Вот шельма — и дал две копейки.

Мальчишка ловко поймал их на лету, отскочил от колеса — и вдруг заглянул внутрь экипажа. Прямо на Аню. Аня тоже посмотрела на него.

Мальчишка расправил плечи так важно, будто был не газетчиком, а как минимум молодым дипломатом.

— Смолянка? Bonjour, mademoiselle. Je suis Antoine, à bientôt, — сказал он вдруг по-французски. — Я — Антуан. И мы ещё увидимся.

Маменька резко повернулась к окну.

— Упаси Господь.

— Пошёл вон! — рявкнул дядя Андрей.

Аня почему-то улыбнулась.

И тут же перестала. Смолянке ведь, наверное, не полагается улыбаться уличным мальчишкам. Маменька заметила её лицо и тихо вздохнула, но ничего не сказала.

Антуан уже исчез в толпе. Только крик его ещё какое-то время прыгал по улице вместе с другими голосами:

— Сенсация! Сенсация!

— В Петербурге даже разносчики газет говорят по-французски? — спросила Аня.

Маменька снова поджала губы.

— И совершенно напрасно.

Дядя Андрей усмехнулся.

— В Петербурге все друг перед другом выпендриваются. Мальчишки — перед барышнями, коллежские советники — перед статскими, купцы — перед дворянами

— Да, — сказала мама, — видишь, он и сам в мундире. Это чтобы в Смольном сразу поняли, с кем имеют дело.

Митрич закашлялся от смеха. Дядя Андрей деловито поправил воротник мундира.

— Да на этом половина империи держится, — сказал он.

Экипаж наконец тронулся.

И Петербург — шумный, дымный, пахнущий углём, лошадьми и рекой — вдруг начал заканчиваться.

XVII.

— Уже почти приехали, — сказал Митрич.

Впереди над деревьями вдруг поднялись белые стены.

Сначала Аня увидела купола — голубые, с золотыми звёздами. Потом — огромный белый фасад с колоннами. Здание казалось слишком большим для школы.

— Это церковь? — тихо спросила она.

— Это монастырь. Тоже Смольный называется. Главное сейчас не перепутать, — улыбнулся дядя.

— Андрей! — строго сказала маменька. — Не пугай Аню.

Каменные корпуса тянулись вдоль дороги, двор был ограждён решётками, а у ворот стояли люди в форменных сюртуках. Институт не был похож на обычное здание. Скорее

как будто возле Петербурга построили ещё один Петербург поменьше. Для государственных нужд.

Лошади замедлили ход.

Экипаж свернул к воротам института.

Митричу даже не дали спуститься со своей скамьи. Подбежали люди в форме — не в военной, но в похожей, — открыли двери экипажа. Увидели дядю Андрея в мундире, выпрямились, поприветствовали.

— Новую воспитанницу привезли

Тут же достали сумки с вещами. Аня даже не задумывалась о том, где они были в экипаже. Сзади, что ли, примотаны?

Маменька вышла, дядя Андрей вышел и помог выйти Ане.

Митрич спустился.

Служанка на крыльце поздоровалась, сказала:

— Доложу о вас госпоже начальнице, — и убежала в здание.

Вещи уже унесли.

— Василий Дмитриевич, — сказала Аня, — вы же умеете читать. Зачем вы сказали мальчишке-газетчику, что не умеете?

— Так то книги, барышня. Их я читать умею. А дурных газет за две копейки — не умею. И Вам не советую. Разве что как сувенир!

Митрич протянул ей «Северный листок». Аня забрала газету, сложила и убрала в сумочку.

На миг Ане показалось, что хранить большую газету в маленькой сумочке — очень расточительное использование пространства.

С другой стороны, там обокрали какого-то изобретателя. И у него была механическая заводная крыса. Если между занятиями будет скучно — можно будет чем-то себя занять.

Только сейчас Аня осмотрелась.

Они стояли перед настоящим дворцом. Три этажа, высоченные окна, толстые белые колонны, а над центральным входом — гигантский, выше человека, двуглавый орёл.

От кремовых стен веяло одновременно и суровостью, и каким-то трудноуловимым государственничеством. По сторонам тянулись длинные корпуса, образуя широкий двор. Всё было строго, симметрично и немного пугающе.

За зданием поднимались купола собора — голубые, как весеннее небо, усыпанные золотыми звёздами. Там монастырь, — подумала Аня, — и там живут те, кто посвятил себя Богу. А кому посвящают себя те, кто живёт в Институте?

— Здесь живут все? — спросила Аня.

— Здесь живут, учатся и воспитываются, — сказал дядя Андрей.

— И вот ещё, барышня, — Митрич протянул Ане маленькую иконку, — образ святого Сергия. В учёбе помогает. Спрячьте, там нельзя лишнего.

— Нельзя образ?

— Образ можно. Лишнего нельзя.

Ане показалось неправильным, что икона будет лежать в сумочке возле газеты, которую Митрич не умел читать. Но если так того требуют правила — то пусть.

— Ну что, пошли? — дядя Андрей осмотрелся. — Митрич, ты с нами.

— А мне можно разве?

— Скорее всего, без дела нельзя. На вот, — Андрей Петрович протянул Митричу свою шляпу, — держи и храни. Теперь у тебя есть дело.

Митрич с восторгом пошёл вперёд быстрее и хотел было открыть дверь для господ но его опередили служители.

— Эво, какие прыткие, — слегка обиженно буркнул Митрич.

XVIII.

— Фамилия? — сухо сказал усатый привратник Института благородных девиц.

Усы у него были огромные, пышные, почти как у царя.

Когда Аня уезжала из деревни, она думала, что в Петербурге можно будет увидеть Императора. Но город оказался таким большим, что никакой Император не сможет объехать его и показаться всем даже за неделю.

Да и запах в Петербурге такой, что если бы Аня сама была царицей, она бы уехала жить куда-нибудь подальше. Возможно, обратно в Псковскую губернию. Наверное, и Император иногда уезжает из Петербурга не по делам, а просто подышать воздухом. А кто ему запретит? Он же царь.

Но портреты Императора Александра Николаевича висели везде: у дяди Андрея дома, в лавках, в магазинчиках и даже иногда просто на улице.

У Императора были огромные усищи — пышные, уходящие из-под носа вниз по щекам и переходящие в бакенбарды, а потом и в волосы на голове.

Глупо, если подумать, когда у тебя усы превращаются в волосы на голове, подумала Аня.

Она чуть улыбнулась — и тут же испугалась.

Нельзя же думать, что Император выглядит глупо.

Так вот, у привратника института были почти такие же усы. Только седые. И мундир у Императора, конечно, был не потрёпанным. А у привратника — был.

И сейчас этот усатый привратник что-то спросил. Аня засмотрелась на его усы и уже забыла что.

— Селиванова, — сказал дядя Андрей и протянул бумаги.

— Уже докладывают, ваше — привратник оценил мундир дяди Андрея, — высокоблагородие.

Аня стояла между маменькой и дядей Андреем и старалась не вертеть головой. Внутри института было тихо — как в церкви. Только где-то далеко звякнула посуда и сразу стихла.

В воздухе пахло воском, крахмалом и чем-то ещё — может быть, еловыми ветвями. В деревне так пахло только в церкви зимой.

По коридору послышались быстрые шаги.

Сначала показался тёмный подол платья, потом сама дама.

Она шла быстро, почти не глядя по сторонам, словно мысленно ещё оставалась в другом разговоре.

— Простите, — сказала она привратнику, чуть кивнув. — Совещание затянулось.

Потом повернулась к Андрею и Софье.

— Дарья Ивановна, классная дама синих платьев, — представилась она, делая аккуратный поклон.

Голос у неё был спокойный и ровный.

Она перевела взгляд на Аню.

— Вы, должно быть, Анна Селиванова.

Это прозвучало не как вопрос.

Аня кивнула.

Дарья Ивановна внимательно посмотрела на её платье, на фартук, на аккуратно заплетённые косы.

Осмотр длился всего секунду.

— Всё в порядке, — сказала она.

Потом обратилась к Софье:

— Вы удивительно вовремя: воспитанницы сейчас пойдут на завтрак, за это время мы как раз познакомимся. Через полчаса уже начнутся занятия.

Она говорила мягко, но в голосе чувствовалась привычка распоряжаться.

— Девица будет учиться в моём классе.