Сокровища Смольного

Интересно, а можно такую машину в дом? Ну, только чтобы поменьше. Тогда не придётся мыть пол. Но дыма наверное будет — замучаешься проветривать.

— Пойдёмте, господа, — тощий нацепил на голову цилиндр и взмахом руки указал направление.

Они начали идти, а собор, который было видно за крышами домов

не приближался.

Как гора, которая кажется вот уже рядом, а на самом деле до неё ехать несколько дней.

Аня не видела гор, но читала в книгах.

Это же какого он тогда размера?

XII.

Когда вышли на площадь, Аня ахнула.

Люди возле собора казались игрушечными. Словно его строили не для людей, а для великанов. И строили не люди, а великаны.

Она хотела сосчитать ступени, но сбилась.

Внутри оказалось ещё страннее.

Всё привычно пахло воском и ладаном. Но людей было так много, что шёпот каждого превращался в непрерывный гул. А сотни, если не тысячи, свечей отражались в золоте, в иконах, в полированном камне, и казалось, что всё светится изнутри.

Аня подняла голову и сразу пожалела. Потолок был так высоко, что закружилась голова.

Аня пошатнулась.

— Что с тобой? — спросила мама.

— Всё хорошо, — ответила она.

Но взрослые тут же решили, что, во-первых, ребёнку душно. А во-вторых, после похорон отца она ещё не отошла. И поэтому ей срочно нужно стоять на улице и ждать там.

Вообще-то в соборе было интереснее. Но спорить было бессмысленно.

На ступеньках сидели нищие. И этим Исаакиевский собор не отличался от других церквей, что видела Аня. И от городских, и от деревенских.

А ниже, чуть сбоку, стоял мужчина с каким-то очередным странным аппаратом.

— Мгновенная фотография! Раз — и ваше изображение на стекле. Машинка рисует сама, лучше любого художника!

Аппарат, который он использовал для своей «мгновенной фотографии», представлял собой деревянный ящик на трёх тонких ножках.

Спереди — блестящая круглая трубка. Сзади — чёрная ткань. Рядом стоял маленький столик с какими-то склянками, металлическими пластинками и рамками для стекла. Всё это выглядело не как художественное ремесло, а как опыт по химии.

Какой-то солидный мужчина в дорогом фраке попросил сфотографировать его на фоне собора.

— Стойте и не двигайтесь тридцать секунд, — сказал фотограф и зачем-то полез под тряпку.

Прошло какое-то время.

— Всё, — фотограф вылез из-под тряпки.

— И правда, мгновенная. Раньше по пять минут надо было сидеть.

— Да, — фотограф назвал цену и получил монеты, — забрать фотокарточку можно каждый день с двух до трёх тут или в мастерской, вот адрес.

Мужчина забрал визитку с адресом мастерской.

Следом к фотографу подошла старушка.

Спросила, можно ли забрать фото сына.

Фотограф порылся на столе и нашёл. На стеклянной пластине был нарисован молодой солдат. Совсем как живой!

Ну, то есть он и был, наверное, живой, раз его несколько дней назад сфотографировали. Но он был где-то, а изображение было тут. И ни один художник, как бы талантлив он ни был, не смог бы нарисовать портрет с такой точностью.

Старушка любовалась фотокарточкой. Посмотрела вблизи. Посмотрела под углом. Посмотрела на вытянутых руках. Поставила на мостовую и даже сделала несколько шагов назад, чтобы посмотреть совсем издали.

— Ну, хоть на стенку вешай, — сказала она.

Мимо проходил мужик. Удивился. Сказал:

— Что ж ты сына-то, угробить решила?

— С чего это? — удивилась старушка.

— Так машинка его знаешь как работает?

— Как?

— Душу крадёт!

— Как это?

— Через вот эту дырку.

— Нет же, — вмешался фотограф, — чистая физика и химия. Никакой кражи душ.

— А говорят, один барин сделал фотографию и ослеп. Точно говорю, душу крадёт.

— Так если б аппарат души крал — как бы я мог одного человека два раза сфотографировать?

— А он по частям! — сказал мужик.

— Ладно, — выдохнул фотограф, — возле такого-то храма, большого и красивого, Господь не позволил бы машинке души красть!

И вот это, внезапно, стало доводом.

— И то верно.

Старушка перекрестилась:

— Ну, слава Богу

Она повернулась к тому месту, где только что лежала фотокарточка

а фотокарточки не было.

Зато была идеально начищенная мостовая. И подметальная машина уехала уже почти за поворот.

— Ой! Украли! Похитилииии!

Старушка завопила так, будто машина съела не портрет её сына, а вот прям его самого. Пережевала и теперь переваривает.

Фотограф схватился за голову. Он и хотел бы побежать, но боялся оставить стол и свой аппарат.

— Он в подметальной машине! — крикнула Аня. — Стойте тут!

Аня побежала за машинкой.

— Подождите!

Дворник не сразу понял, что Аня кричит именно ему.

Он сидел на подметальной машине и был весь увлечён процессом.

Наверное, очень интересная работа.

— Подождите!

А как в городе обращаются к дворнику? Господин дворник? Уважаемый оператор подметальной машины? А как бы обратилась мама?

Мама бы не бежала за дворником.

А дядя Андрей? Он отправил бы Митрича.

А Митрич?

Аня набрала в грудь побольше воздуха и крикнула:

— Стооой!

Самым низким голосом, на который только была способна.

Дворник дёрнул за какой-то рычаг, и машина остановилась.

— Что стряслося, сударыня? — спросил он.

— Ваша машинка съела фотокарточку.

— Кого съела?

— Портрет солдата. На мостовой лежал. Вы можете его достать?

Служитель подметальной машины задумался.

— Могу Токма енто надо до дворницкой ехать.

— А мы сейчас можем поехать? А то там мама солдата ждёт

— Ну залазьте, сударыня. Раз солдат-то, значит, государево дело.

Аня залезла на подметальную машину.

— Впервые вижу, чтоб столичные барышни так ловко

— Я не столичная, — сказала Аня.

— Ну тогда готовьтесь! — дворник дёрнул за какой-то рычаг — щётки приподнялись, дёрнул за второй — внутри машины что-то громко щёлкнуло, зашипело и застучало.

— Пошла, родимая! — крикнул дворник и ударил ладонью по металлическому боку.

Подметальная понеслась по улицам Петербурга как санки на Масленицу.

XIII.

Машину трясло на мостовой так, что Ане пришлось вцепиться обеими руками в железный борт. Пар шипел где-то совсем рядом, щётки грохотали внизу, а прохожие шарахались в стороны.

Аня никогда ещё не ехала так быстро!

Ветер бил в лицо, из трубы валил горячий пар, а позади между домами то появлялся, то исчезал золотой купол Исаакия.

Машина свернула так резко, что Аня чуть не слетела с сиденья, и дворник довольно расхохотался, перекрикивая лязг шестерёнок:

— Вот енто, сударыня, и называется технический прогресс!

Дворник остановил свою машину в каком-то маленьком и неуютном дворе. Дома стояли друг к другу так близко, что из окна можно было увидеть, что творится в окне напротив.

Зато, наверное, можно с соседями чай пить и болтать, оставаясь каждый в своей квартире.

Подметальная машина заняла этот двор почти целиком.

— Обождите, сударыня, — сказал дворник и скрылся за маленькой дверью с облупившейся краской.

Через минуту он вернулся с инструментами: тяжёлым ключом, молотком и жестяным ящиком с гайками и болтами. Поставил всё прямо на мостовую, присел возле машины и начал что-то откручивать. Металл звякал о металл.

В этот момент во двор вошёл студент. Он был очень красив — с прекрасными тёмными глазами, темно-русый, ростом выше среднего, тонкий и стройный. Впрочем, он был до того худо одет, что иной, даже и привычный человек, постыдился бы днём выходить в таких лохмотьях на улицу.

Даже дворник на его фоне выглядел купцом первой гильдии.

Студент остановился.

— Простите, — сказал он, — я не могу пройти домой.

Дворник даже не обернулся.

— Это куда ж?

— Домой.

— Так двор-то большой. Обойдёте.

Студент помолчал. Потом подошёл ближе и показал пальцем куда-то вниз.

— Вот сюда.

Аня проследила взглядом за его рукой.

Между стеной и огромным колесом подметальной машины действительно виднелась маленькая дверь. Настолько маленькая и неприметная, что Аня сначала приняла её за дверцу в подвал.

Дворник перестал крутить гайку.

— Эт тут живут?

— Да.

Дворник посмотрел на дверь ещё раз.

— И кто тут живёт? — спросил он недоверчиво.

— Я! — ответил студент.

Дворник почесал затылок.

— Ну, тут надо подождааааать.

И продолжил ковыряться в своей машине.

Дворник наконец вытащил фотографию. Стеклянная пластинка была вся в пыли, но солдат на ней всё ещё смотрел куда-то мимо зрителя с очень серьёзным видом.

— Ну вот, — сказал дворник, осторожно протирая фотографию рукавом, — целёхонький ваш солдат.

— Спасибо! — Аня прижала пластинку к груди, — там мама ждёт. То есть не моя мама. То есть солдатова.

— Понимаю, — серьёзно кивнул дворник.

Студент всё это время стоял рядом, наблюдая за машиной. Потом всё-таки не выдержал:

— И как оно внутри устроено?

Дворник сразу оживился.

— Паровой двигатель. Вот тут котёл, тут поршни, а отсюда уже на колёса идёт. Щётки через передачу крутятся.

— И не ломается?

Дворник посмотрел на разобранную машину, потом на груду гаек возле своих ног.

— Ломается, — признал он. — Но енто ж прогресс.

Студент задумчиво кивнул.

— А почему курьеры ими не пользуются? И ямщики?

— Ента дура проехать может полторы версты всего, — фыркнул дворник, закручивая гайку, — а потом надо воду заливать. Вот токма для уборки улиц и годится.

Подметальная машина зашипела. Где-то внутри снова тяжело застучало железо.

— Ну, бывайте, — сказал дворник.

Студент кивнул ему и исчез за своей маленькой дверью.

Машина выехала со двора.

Стало совсем-совсем тихо.

И тут Аня поняла, что не имеет ни малейшего понятия, где она.

XIV.

Дворы были одинаковыми.

Первый, второй, третий.

Или это ещё второй?

Каждый из них соединялся арками с несколькими другими. И над каждым из них был маленький-маленький кусочек равномерно серого петербургского неба.

Пройдя даже не зная сколько дворов, Аня вышла на набережную.

На набережной стоял шум.

Несколько женщин полоскали бельё прямо в реке. Белые простыни тянулись между столбами и окнами, как паруса. Рядом дымил огромный чан с кипятком, а какая-то странная машина с ремнями и железным колесом медленно крутила деревянные валики для отжима. Машина скрипела, фыркала паром и выглядела так, словно хочет съесть чью-нибудь юбку.

— Не суй туда руки! — крикнула одна из прачек девочке лет шести. — Хочешь как Митька без пальцев остаться?!

Девочка показала машине язык.

Аня посмотрела по сторонам. Исаакия видно не было. Только вода, мосты и ещё дома.

Она развернулась и пошла обратно во дворы.

Ведь если идти не туда — значит, можно попасть обратно. Так?

Через какое-то время дворы закончились.

Оказалось, что не так. С другой стороны тоже была набережная.

Тут пахло не мылом и кипятком, а дёгтем, мокрым деревом и угольным дымом.

Грузчики таскали какие-то ящики, а несколько механиков возились вокруг огромного медного водолазного шлема. Рядом стоял насос с маховиком, трубами и какими-то стрелочками. Два механика крутили рукоятки, и машина шумно качала воздух.

Рядом стоял водолаз. Огромный, в тяжёлом прорезиненном костюме, похожий не на человека, а на подводного рыцаря. Механики помогли ему закручивать болты на медном шлеме.

— И чего там на дне? — спросил кто-то из грузчиков.

— Якорь искать будет, — ответил другой. — Или пушку. Или утопленника. Он, поди, сам ещё не решил.

Грузчики заржали.

Водолаз поднял руку в толстой перчатке и глухо прогудел из шлема:

— Если опять шланг лопнет — я лично вас утоплю.

— Не утопишь, ваше благородие, — ответили с насоса. — Ты ж под водой будешь!

И все снова засмеялись, будто человек в железной голове, уходящий на дно реки, был в Петербурге самым обычным делом.

Аня решила вернуться во дворы и повернуть

Налево или направо? Дворник, кажется, сворачивал налево. Значит, сейчас надо повернуть направо. И тогда можно будет выйти на улицу, по которой можно дойти до площади.

Настоящий лабиринт!

Через несколько дворов Аня услышала впереди металлический грохот и голоса.

В очередной арке четверо рабочих тащили длинную железную балку. Даже вдвоём такую поднять было бы тяжело, а тут она ещё всё время норовила зацепиться за стены.

— Левее бери! Левее!

— Сам бери, я тут сейчас сдохну.

Балка со скрежетом ударилась о кирпич. Один из рабочих выругался.

— Осторожнее, — сказал самый старший, с седыми бакенбардами, — а то опять кого-нибудь придавит.

Рабочие хмыкнули. Не весело хмыкнули, а как люди, которые слишком устали, чтобы сказать что-то членораздельное.

— Его ж предупреждали, чтоб под котёл не лез.

— Ага. Только кто тогда крепление чинить будет? Инженер, что ли?

— Инженер после того раза вообще на леса не поднимается.

Балка снова застряла в арке.

— Да поднимай ты выше!

— Куда выше?! Тут потолок!

Внизу седой тихо шепнул:

— Вот так Семёну голову и расплющило. Думать надо было, что потолок.

Они всё-таки протащили балку дальше и скрылись в следующем дворе, продолжая ругаться уже где-то вдалеке.

Аня стояла молча.

Такой Петербург совсем не походил на столицу Империи с почтовых карточек.

На секунду ей подумалось, что она теперь будет блуждать в этих лабиринтах, пока ей или пальцы машинкой не оторвёт, или она не утонет, или балкой не расплющит голову.

Невозможно же жить, когда дома одинаковые, дворы одинаковые, и в каждом какая-то техническая ерундовина пытается тебя убить!

Однако тут жили люди. Настоящие, живые. И каждый из них находил какие-то свои причины оставаться в этом гигантском городе. И все они вместе делали Петербург тем, чем он являлся.

Столицей огромной империи, от Варшавы и до Аляски.

Аня остановилась и попыталась подумать, у кого спросить дорогу.

И потом где-то ударил колокол.

***

Аня вышла на набережную и по колокольному звону дошла до собора.

Сколько она блуждала по дворам — было неясно. Бабушка и фотограф всё ещё ждали её, но вокруг уже собрались несколько прохожих.

— Сказала, говорит, барыня побежала за фотокарточкой. И пропала, — говорил один.

— Да не барыня, а барышня. Девочка совсем, — сказал второй, — прыгнула на подметальную машину и унеслась!

— А была ли девочка-то? — спросил третий. — Может, девочки-то никакой и не было?

Аня отдала фотографию, а старушка рассыпалась в благодарностях.

Через минуту Аня увидела, как из собора выходят люди. И побежала встречать маму, дядю Андрея и Митрича.

День выдался настолько странным, что рассказывать о нём взрослым совершенно не хотелось. Да и как объяснить, что тебя катал по Петербургу дворник на паровой подметальной машине, а потом ты заблудилась среди дворов, водолазов и людей, которых всё время чуть не убивает техника?

Но когда Аня подбежала к маме, она вдруг поняла одну очень важную вещь.

Если уж она не потерялась в огромном Петербурге — значит, и со Смольным как-нибудь справится тоже.

XV.

Генриетта Фогт, классная дама старших воспитанниц Императорского Смольного института благородных девиц, просыпалась в шесть утра безо всяких будильных машин.

Привычка к распорядку — чрезвычайно надёжная вещь.

В спальне было холодно, но терпимо.

Фогт откинула тяжёлое одеяло и сразу встала. Ноги привычно нашли туфли, чтобы не касаться ледяного пола. Сорочка легла на плечи. Потом первый подъюбник. Второй. Тяжёлое платье — строго по уставу.

Воротник сидел плотно. Чепец — симметрично. Зеркало существовало не для красоты. Только для проверки: всё соответствует форме.

На столике лежала Библия. Генриетта раскрыла её без закладки.

— Herr Gott, himmlischer Vater — негромко начала она.

На середине молитвы Фогт вдруг остановилась. И закрыла книгу. Молитва постепенно тоже превращалась в часть распорядка, и это ей не нравилось.

Надо будет зайти в церковь Святой Анны. Но не сейчас. Сейчас нужно приниматься за работу.

Фогт мысленно перечислила дела на день: обход дортуаров, проверка формы, распоряжения служанкам, подготовка к визиту Её Высочества.

Ничего из этого не требовало чувств. Она сняла с крючка плащ, но тут же повесила обратно.

Холодно, но не сезон. А значит, плащ нельзя.

В коридоре ещё сильнее захотелось накинуть плащ. Стены за ночь словно напитались сыростью. Каблуки стучали громче обычного. Что-то липко скрипнуло под подошвой.

Служанки вчера плохо счистили воск. Надо будет обратить внимание.

Из дортуара синих платьев донёсся смех. Слишком ранний. Слишком громкий. Фогт даже не повернула головы. Дарья Ивановна опять недоглядела. Надо будет вечером проверить спальни синих платьев лично.

Генриетта вошла в дортуар старшего разряда. Шторы были раскрыты только наполовину. Дежурная ленится.

Фогт решительно распахнула их одну за другой.

Комнату залил холодный утренний свет.

Потом открыла форточку. Проветривание — обязательная часть распорядка. Температура значения не имеет.

— Доброе утро, барышни, — произнесла она своим ровным голосом.

Воспитанницы встрепенулись.

— Доброе утро, госпожа Фогт, — ответили старшие девочки.

— Шесть часов. Через двадцать минут жду всех в коридоре.

Кто-то тихо прошептал:

— Но холодно ведь

Фогт не обернулась.

— Значит, стоит двигаться быстрее, — сказала она. — Это лучший способ согреться.

Это была не жестокость. Это была логика. Фогт вышла в коридор, слыша за спиной шёпот:

— Сегодня она как будто не очень злая

— А она вообще мёрзнет?

— Как можно жить без жалости?..

Фогт не замедлила шаг.

По коридорам расходились голоса, топот, ворчание воспитанниц и звон тазов из умывальных.

Смольный проснулся.

***

В кабинет начальницы института Генриетта вошла первой из классных дам. Как обычно. Всё-таки у руководства старшими девочками есть свои плюсы. Например, они способны самостоятельно дойти от церкви до столовой.

А у окна сидел инспектор классов Иван Карлович. Он просматривал бумаги.

— Доброе утро, госпожа Фогт, — сказал он, не поднимая головы.

В кабинете пахло хвоей. К приезду высоких гостей всегда ставили сосновые ветви и цветы — так воздух становился свежее и торжественнее.

Фогт встала у стены. Ровно так, как требовал этикет. Дверь открылась почти бесшумно.

— Доброе утро! — сказала начальница института Мария Павловна Леонтьева. — Опять вы первая, госпожа Фогт. Как ваши девочки?

— Без происшествий, — ответила Генриетта.

Следом вошла Дарья Ивановна. Чуть быстрее, чем позволяли правила. И сразу стало понятно: её утро прошло гораздо беспокойнее. Фогт неожиданно отметила, что это даже приятно.

Не то чтоб её радовали чужие неприятности. Просто приятно понимать, что порядок не возникает сам, и кто-то правда прикладывает к этому большие усилия.

— А ваши девочки как, Дарья Ивановна? — спросила Леонтьева.

— Уже успела разнять Оболенскую и Якушину. Чуть не подрались из-за одеяла, — ответила та. — Пока без наказаний. И сегодня ждём новую воспитанницу. Дочь покойного штабс-капитана Селиванова, кажется.

Леонтьева едва заметно кивнула и посмотрела бумаги:

— Да, Селиванова, — прочитала она фамилию.

В кабинет вошли остальные классные дамы, учителя и даже несколько служителей из старших.

Кто-то сел. Кто-то остался стоять.

— Доброе утро всем, — начала начальница. — Послезавтра нас посетит Её Высочество. Визит непарадный, так что без концертов. Прогулка, смотр занятий, проверка документов, беседа с воспитанницами и церемониальный подарок.

Фогт быстро оценила объём работы. Привести разряды к единообразию. Проверить форму. Уточнить расписание. Ничего сложного.

— План понятен, — сказала она.

В коридоре послышалось быстрое цоканье каблуков. Потом служанка осторожно заглянула в кабинет.

— Госпожа Леонтьева к воротам подъехала карета. Говорят, новая для синих платьев.

Леонтьева посмотрела на Дарью Ивановну. Та сразу поднялась.

— Сейчас посмотрю, — она поклонилась и быстро вышла.

Топот каблуков растворился в коридоре.

— Есть ли что-то ещё, что я должна знать? — спросила начальница института.

— Никак нет, — торопливо ответил инспектор.

Все поклонились и разошлись.

XVI.

В экипаже сидели трое.

Дядя Андрей — в служебном мундире.

Маменька — в траурном платье, положенном для вдовы штабс-капитана.

Аня — в синем форменном платье.

— Ещё не выехали, а уже видно — смолянка, — сказал Митрич утром, увидев её в платье в первый раз.

Сам он тоже оделся по-официальному, в кучерский сюртук.

За неделю в Петербурге Аня перестала ему удивляться.

В деревне крепостные не читали книг, не спорили с господами и не имели мнения по важным государственным вопросам.

А Митрич был совсем не таким.

Вся его напускная мужицкая простота, кажется, была чем-то вроде этикета. Чтобы господа вокруг не почувствовали себя дураками.

Он числился кучером при министерстве, получал жалованье и постоянно читал какие-то толстые книги. Иногда спорил с дядей Андреем. Иногда давал советы.

И почему-то почти всегда оказывался прав.

Сейчас Митрич сидел на облучке и уверенно вёл экипаж через шумные петербургские улицы.

Аня вдруг поняла, что очень к нему привязалась. И от этого стало не по себе. Потому что скоро всё закончится.

Не будет рядом ни маменьки, ни дяди Андрея, ни Митрича. Только воспитанницы и воспитательницы.

Хотя воспитательницы ведь тоже должны быть добрыми?

Аня вспомнила ту, которую она испачкала мороженым в Летнем саду.

Вряд ли можно назвать её доброй.

***

Экипаж остановился.

— Что стоим? — спросил дядя Андрей.

Он выглянул в окно.

— Все стоят — и мы стоим, барин, — ответил Митрич.

Мимо пробежал мальчишка с газетами. Кудрявый, темноволосый, в потрёпанной куртке и слишком больших сапогах. На ходу он размахивал пачкой газет и выкрикивал:

— Сенсация от «Северного листка»! Обокрали изобретателя Чебышева! Соседи говорят — украли заводную крысу!

— Ишь ты — заинтересовался Митрич. — А что ещё говорят?

Мальчишка моментально подскочил к экипажу.

— Ещё говорят, что раньше у него по ночам что-то шуршало, а теперь не шуршит! Соседи выражают тайному похитителю письменную благодарность! Вот, на третьей странице.

Маменька неодобрительно поджала губы. Митрич фыркнул от смеха.

— Две копейки! — тут же заявил мальчишка.

— Так я ж читать не умею, — сказал Митрич, заталкивая свою книжку поглубже в карман.

Мальчишка даже не смутился.