Сокровища Смольного

Через секунду Аня пришла в себя и увидела, что весь строй смолянок глядит на неё.

Вернее, на неё и на строгую воспитательницу, с ног до головы теперь измазанную Аниным мороженым.

Смолянки. Смотрели. С ужасом.

— Я нечаянно — сказала Аня.

Госпожа Фогт посмотрела на неё не сразу.

Сначала — на испачканное платье. Потом — на мороженое на камнях. Потом — на руки Ани.

— Nichts ist zufällig, — сказала она тихо по-немецки. — Ничто не бывает случайно.

Слова были чужие и холодные. Как у армейского командира. Аня не видела, но даже Митрича поведение воспитательницы заставило выпрямиться, как в строю.

— Нечаянно, — повторила Фогт уже по-русски. — Это когда человек не знает правил. Или знает, но считает, что они для других.

Она слегка выпрямилась.

— Как вас зовут?

— Аня.

— Анна, — сказала Фогт, будто поправив её, — слушайте внимательно, Анна.

Она говорила спокойно. Даже вежливо. И от этого становилось хуже.

— В публичных местах не едят на ходу. В воротах не задерживаются. Перед строем не останавливаются.

Каждую фразу она отделяла паузой. Не для Ани — для девочек за спиной.

— Вы нарушили все эти правила одновременно, — сказала Фогт. — И мы сразу увидели последствия.

Смолянки стояли неподвижно. Ни одна не подняла глаз. Даже молодая воспитательница, стоявшая возле девочек в серых платьях.

— Вы не моя воспитанница, — продолжила Фогт. — Следовательно, я не имею права вас наказывать

Аня вздрогнула. Фогт сделала короткую паузу.

— Зато имею право объяснить.

Фогт снова посмотрела на Аню.

— Анна, вы из Петербурга?

— Нет, — Ане почему-то стало стыдно, что она не из Петербурга. Будто это было задание, с которым она не справилась: родиться в столице.

— То, что вы не из Петербурга, объясняет вашу неловкость. Объясняет, но не оправдывает Здесь в полдень стреляют из пушки. К этому можно привыкнуть. Впредь старайтесь

За спиной у Ани кашлянул Митрич. Воспитательница на миг взглянула на него и предусмотрительно сделала шаг назад.

— Впредь старайтесь быть аккуратнее, — закончила госпожа Фогт, — хорошего Вам дня.

— И Вам — сказала Аня и тут же посмотрела на смолянок.

Одна из них, перепуганная чуть меньше других, глядя Ане в глаза, слегка качнула головой и чуть присела. Аня поняла этот молчаливый совет и сделала книксен перед воспитательницей.

— И всё? — шепнула одна из смолянок.

Госпожа Фогт, удовлетворённая прощанием, развернулась к воспитанницам. Несмотря на испачканное платье, держалась она безумно уверенно. Словно так и должно быть.

— Прошу считать сказанное общим правилом, — сказала она. — Дарья Ивановна, — обратилась она к молодой воспитательнице, — девочки остаются под вашим руководством, пока я не приведу себя в порядок. Будьте аккуратнее с с прохожими.

Госпожа Фогт развернулась и, подняв свой тонкий немецкий нос, быстро зашагала из сада.

Одна из смолянок в синем посмотрела на Аню. На конопатом лице виднелась ухмылка.

— Знаешь, тебе повезло, что ты не одна из нас, — сказала девочка. — Была бы ты настоящей смолянкой, так легко бы не отделалась.

Аня не понимала, что ей делать. Дышать? Не дышать? Убегать? А куда? Хотелось перестать существовать. Исчезнуть — и всё. Не насовсем, но хотя бы на пару минут. И оказаться потом в деревне.

— Не слушай её, — к Ане подошла одна из старших, высокая блондинка в сером платье.

Она присела так, чтобы смотреть Ане в глаза, и тихо шепнула:

— Пока фрау Фогт нет, открою тайну, — услышав про тайну, Аня нагнулась к старшей смолянке, — ты исполнила мечту половины института. Это правда стоило тарелки мороженого.

VII.

Митрич тронул Аню за плечо.

— Пойдёмте, барышня. Тут дальше на воду выходят.

Они пошли вдоль аллеи, подальше от смолянок и страшной немки. За спиной ещё слышались шаги, голоса и хруст гравия, но постепенно всё это смешалось с шумом сада.

Когда вышли к набережной, стало просторнее.

Аня сразу остановилась. Река была огромная. Не как речка возле их имения. Не как пруд, из которого крестьяне черпали воду. Не как что-то, через что можно быстро перебраться.

По реке медленно двигались лодки и баржи. Где-то далеко стоял огромный фрегат с белоснежными парусами.

На другом берегу поднимались стены и башни.

— А что это был за грохот? — спросила Аня. — Правда пушка?

Митрич кивнул.

— Из крепости стреляют. Император Пётр ещё приказал.

Он показал рукой.

— Видите башню? Вот там рядом пушка. Каждый день ровно в полдень.

Аня поёжилась.

— А зачем?

Митрич задумался.

— Чтобы все знали, что время идёт, — сказал он наконец, — и что его не остановить.

Это прозвучало слишком серьёзно для обычной пушки.

— А ядро куда летит? В море?

— Никуда. Ядра там нет.

Аня нахмурилась.

— Как это?

— Холостой выстрел. Шуму много, вреда никакого.

Он облокотился на перила.

— Бахнет, дым пойдёт — и всё. А город узнаёт, что уже полдень.

Аня посмотрела на Неву. И вдруг подумала, что в столице империи вообще всё работает по заранее написанным правилам.

Даже пушка стреляет не для войны, а по часам.

— Василий Дмитриевич — тихо спросила она. — А меня теперь точно возьмут в Смольный?

— Не переживайте, барышня. Здесь людей столько, что всех не упомнишь. Немка эта ваше лицо через день забудет.

— Сколько людей?

— Много, — уклончиво сказал Митрич. — Больше, чем в десяти Псковах.

Аня попыталась представить четыре Пскова сразу и не смогла.

Митрич вдруг оттолкнулся от перил.

— Пойдёмте.

— Куда?

— На вокзал.

Аня не сразу поняла слово.

— Это где поезда?

— Это где всё приезжает и всё уезжает, — пояснил Митрич. — В Петербурге, барышня, даже встречи и расставания происходят по расписанию.

И Аня пошла смотреть, сколько в Петербурге людей.

VIII.

На следующий день Аню повели к портному.

Мастерская пахла паром, мылом и чем-то ещё — будто здесь варили ткань. Вдоль стен стояли манекены на деревянных подставках: одни — в недошитых платьях, другие — голые, с булавками в боках. Казалось, они дремлют и только ждут приказа начать танцевать.

Когда Аня вошла, маленький портной в жилете и золотых очках сразу поднял голову.

— А, вот и барышня. Куда платье шьём?

— В Смольный, — сказала маменька. — Второй разряд.

Портной уважительно кивнул.

— Сделаем. Будете там самой строгой, барышня. Смольный любит аккуратных.

Маменька слегка подтолкнула Аню вперёд. Та встала на низкую деревянную подставку.

— Не двигайтесь, — предупредил портной. — У меня рука быстрая, а булавка острая.

Он вытащил из кармана мерную ленту и начал работать.

Двигался портной так быстро, будто снимал мерки по сто раз в день.

— Рост хороший Плечи узкие, но это кроем поправим Талия — вот тут Ага

Он говорил почти шёпотом, но так, чтобы все слышали.

Холодная лента коснулась шеи, потом плеча, потом спины. Хотелось вздохнуть, но нельзя — платье потом будет сидеть криво.

— В Смольном всё строго, — продолжал портной. — Коричневый цвет — для самых маленьких. Синий — для средних. Серый — для старших. Белый — для выпускниц. Вам достанется синий. Но красивый синий.

Он отошёл на шаг и прищурился.

— Волосы — ровнее. Спину — прямее.

Аня тут же выпрямилась ещё сильнее.

— Вот. Уже лучше, — одобрил портной. — Смольный вас окончательно выпрямит. Вот уж что там умеют — так это держать спину. Настоящей фрейлиной выйдете. Но до этого ещё синее платье, потом серое, потом белое Вы учитесь — я работаю. Так и живём.

Аня не помнила, что значит «фрейлина». Кажется, так называют дам из императорской свиты.

Портной снова подошёл, приложил ткань и быстро отметил что-то мелом.

— Рукав — такой длины, чтобы кисти были свободны для письма и рукоделия. Юбка — до пола. Но не так, чтобы этот пол подметать. Для этого там специальные люди есть.

Маменька слушала молча. Когда портной говорил об осанке, лицо у неё смягчалось. Когда о строгости и порядке — снова становилось тревожным.

— В Смольный не берут просто так, барышня, — продолжал портной. — Если вас сразу определяют во второй разряд — значит, доверяют. И платье должно быть соответствующее.

Он легонько коснулся ткани, будто проверяя, уважает ли она будущую хозяйку.

— По уставу украшений на форме быть не должно. Но мы схитрим. Сделаем внутри маленькую вышивку. Только для вас. Чтобы вы помнили: платье ваше, даже если всё остальное станет общим.

Портной подмигнул.

Аня решила, что в ответ нужно улыбнуться.

Он захлопнул блокнот.

— Ну вот и всё! Через три дня приходите на примерку. А пока запомните: лучшая булочная возле учебных рядов в Апраксином дворе — «У Трёх Калачей».

Аня и маменька переглянулись.

— Все, кто у меня форму заказывает — и смолянкам, и гимназистам, — потом едут на Апрашку: кто за нотными тетрадями, кто за бумагой для чистописания. А у меня там брат пекарню держит. Лучшие бублики в Петербурге. Скажете, что от меня, — к любому заказу подарок получите.

Аня спустилась с подставки.

Перспектива ещё несколько часов ходить по торговым рядам ей совсем не нравилась.

А вот бесплатный бублик — другое дело.

IX.

Митрич сидел на облучке городского экипажа дяди Андрея и читал толстую книгу, водя пальцем по строчкам. Увидев своих, сразу оживился.

— Ну что, Софья Михайловна, куда теперь?

— Апраксин двор, — сказала мама.

Митрич захлопнул книгу и убрал её в огромный карман сюртука.

— Интересная? — спросила Аня, забираясь в экипаж.

— Очень, — серьёзно ответил Митрич. — Там чиновник на шинель копит. Мучается, мёрзнет и страдает. Стало быть, хорошая книга. Жизненная.

Экипаж тронулся, и за окнами снова поплыли петербургские улицы.

К третьему дню город уже не казался Ане совсем чужим. Шумные фабрики, хитрые механизмы, толпы людей — всё это перестало удивлять и начало нравиться.

Ане совсем не хотелось обратно в деревню. Здесь каждый человек будто был частью огромного механизма. У всех — своё дело, своё место, своё движение.

И если для работы этой огромной машины нужно, чтобы она сидела в Смольном, училась и видела маму только по праздникам

Что ж.

Митрич вдруг резко натянул вожжи.

Экипаж остановился.

— Что там? — сразу спросила мама.

Митрич приподнялся на облучке и прищурился.

— Фонарь рванул. Давненько их не меняли

Аня увидела мостовую, усыпанную стеклом.

Возле столба валялась металлическая корона фонаря. Чёрная сажа расползлась по камням неровной звездой. Рядом на боку лежала карета.

Лошади бились в оглоблях, фыркали и пытались вырваться. Несколько мужчин удерживали их, кто-то ругался, кто-то дёргал дверцу кареты.

— Господи — тихо сказала мама.

У Ани похолодели руки.

Только что город казался огромным механизмом. И вдруг одна маленькая поломка перевернула карету.

— Да не бойтесь, — сказал Митрич, хотя сам держал вожжи жёстче обычного. — Вроде никто не пострадал. Просто перепугались.

Но Аня не могла отвести взгляд.

В деревне всё ломалось спокойно. Телега треснет, печь задымит, забор перекосится. Всегда находился кто-нибудь рукастый: крестьянин, кузнец, плотник.

А здесь

Здесь всё жило на огне, давлении, рычагах и цепях. И одна ошибка могла устроить беду посреди улицы.

Экипаж осторожно объехал толпу и поехал дальше.

Карета осталась позади.

А город — нет.

Булочные работали. Люди спешили. Где-то вдали снова загремели колёса. Петербург даже не подумал остановиться.

Это одновременно успокаивало и пугало. Как будто город был слишком большим, чтобы замечать отдельные несчастья.

Экипаж вдруг сильно тряхнуло. Потом ещё раз. Дома и церкви за окном подпрыгнули. Аня вцепилась в сиденье. Но через секунду колёса снова покатились ровно. Никто даже не обратил внимания.

— Добрались! — объявил наконец Митрич.

И в этот момент заиграла музыка. Сразу.

Будто где-то неподалёку одновременно начали играть десять флейт. Аня обернулась. Мама тоже. Даже Митрич спрыгнул с облучка посмотреть, что происходит.

На этот раз — никаких фонарей и карет.

X.

Вывеска была такая: «Капитан Приборовъ: починка часовъ, шарманокъ, музыкальныхъ шкатулокъ и иныхъ механизмовъ».

А возле входа в мастерскую стоял мужчина и играл на шарманке.

Вернее, ногой он нажимал на педаль, а руками одновременно чинил какой-то механизм. Педаль ремнём соединялась с шарманкой, так что музыка играла сама собой, пока он работал.

Аня даже остановилась.

Это выглядело как фокус.

Шарманщик был одет в яркий кафтан. На голове — слишком высокий цилиндр, почти цирковой. Из-под него выбивались длинные тёмные волосы с редкой сединой, собранные в хвост.

Лицо у него было гладко выбритое и очень бледное.

И почему-то в нескольких местах — в мелких царапинах.

Отведя взгляд от механизма, шарманщик вдруг заметил Аню, маму и Митрича.

И замер.

Всего на полсекунды.

Но Аня успела заметить.

Будто он их узнал. Или испугался.

Музыка резко оборвалась.

Шарманщик несколько раз глубоко вдохнул, потом вдруг широко улыбнулся и заговорил так громко, будто выступал на сцене:

— Уникальные механизмы! Музыкальная шкатулка поёт перед дождём! Шарманка меняет мелодии! Часы бьют тогда, когда вам удобно!

Он говорил слишком весело. Слишком быстро. Будто пытался заделать весельем какие-то очень грустные дыры в душе.

Аня посмотрела на маму.

Мама — на Аню.

Потом на Митрича.

Потом — на бесконечные ряды Апраксина двора.

— Барышне, думаю, всяко интереснее тут, чем по лавкам ходить, — осторожно сказал Митрич.

Маменька едва заметно кивнула.

— Ступайте. Так я хотя бы буду знать, где вы находитесь.

Шарманщик снова улыбнулся.

Но теперь Ане почему-то показалось, что смотрит он вовсе не на неё.

Шарманщик улыбнулся и жестом пригласил их зайти.

В мастерской было странно. Не грязно. И не пыльно. Просто казалось, что вещи здесь не лежат, а ждут.

На столах громоздились механизмы: медные шестерёнки, пружины, колёса с зубцами — большие и совсем крошечные, будто от игрушек. На полке мигало что-то похожее то ли на фонарь, то ли на клетку для светляков.

В углу тикали сразу трое часов. И каждые — в своём ритме.

От этого тиканья воздух будто слегка дрожал.

Шарманщик всё ещё улыбался. Он подошёл к шкафу, достал круглый бронзовый прибор с двумя колокольчиками сверху и поставил на стол.

На циферблате было четыре стрелки.

— Будильная машина. Из Парижа. Бьёт не каждый час, а когда хозяин захочет.

Он повернул ключ. Внутри что-то мягко зазвенело, словно механизм проснулся.

— Через пятнадцать минут сработает. А пока знаете, что это?

Шарманщик достал несколько плотных полосок с ровными рядами дырочек. Не бумага. Не картон. Что-то похожее, но чуть более плотное.

— Я знаю, — сказал Митрич. — Такие карточки на фабриках используют. Для станков.

Шарманщик довольно кивнул.

— Верно говорите. На ткацких машинах всё просто: где дырка — там нитка и проходит. Так станок понимает, какой узор делать. А здесь вместо узора — музыка.

— Так не бывает, — сразу сказала Аня.

Карточки совсем не походили ни на ноты, ни вообще на что-то музыкальное.

Митрич тоже усмехнулся:

— Ишь ты. Музыка в дырках.

— Не верите? Тогда прошу!

Шарманщик вставил карточку в механизм и подвинул ручку к Ане.

Она осторожно начала крутить. Оказалось тяжело. Те, кто целыми днями играют на шарманках, должны быть очень сильными людьми.

Механизм внутри защёлкал. И вдруг заиграла мелодия. Аня остановилась.

Шарманщик тут же вытащил карточку.

— А теперь — Преображенский марш. Знаете такой?

Аня кивнула. Митрич — тоже. Карточка сменилась. Шарманка действительно заиграла Преображенский марш. Это было уже почти колдовство.

— Но такие шарманки есть не только у меня, — сказал мастер, — поэтому я ещё покажу вещь, которой вы точно нигде больше не увидите.

Он наклонился к низкой тумбе, выдвинул широкий ящик и поставил перед Аней. Внутри лежал лист бумаги.

Сбоку торчал карандаш в металлическом держателе, а от него тянулся тонкий провод ко второй коробке.

Почти такой же, но пустой.

— Это что? — спросила Аня.

— Координатный телеграф, — буднично ответил шарманщик. — Машина для передачи рисунков на расстояние.

— Рисунков?

— Рисуете здесь — он указал на первый лист, — а машина повторяет там.

Аня моргнула.

— Проверим?

Шарманщик осторожно закрепил её карандаш в металлическом рычаге.

— Ведите линию. Медленно.

Аня повела карандаш вниз. Потом вправо. Внутри машины отчётливо застучало.

И вдруг карандаш во второй коробке дёрнулся.

И повторил её движение.

Не идеально, но почти.

На бумаге появилась такая же линия. Аня ахнула и чуть не дёрнула рукой слишком резко.

Митрич тихо присвистнул.

— Как?..

Шарманщик пожал плечами с видом человека, показывающего детям фокус:

— Две рейки. Два контакта. Один провод. И двадцать четыре идеально сбалансированных рычага. Машина честно повторяет то, что делает человеческая рука.

Аня нарисовала дугу. На втором листе появилась такая же. Потом она нарисовала маленький домик с крышей. Машина, поскрипывая, повторила рисунок.

— Всякий телеграф передаёт сигналы, — сказал шарманщик. — Можно точки и тире. А можно — линии и координаты. Что прикажете, то и передаст.

Он показал на домик.

— Нарисуете звезду — получится звезда. Напишете имя — получится имя. Ну почти имя. Мелкие детали пока теряются.

Аня не могла оторваться. Это было как зеркало, только

Только зеркало, которое думало секунду перед тем, как тебя повторить.

— А в армии знают? — вдруг спросил Митрич.

Шарманщик сразу посмотрел на него внимательнее.

— Для армии и делали. Карты передавать. Но пока точности не хватает.

Он указал на линию над домиком — та ушла чуть криво.

В этот момент будильная машина вдруг громко зазвенела. Звук разрезал мастерскую так резко, что Аня вздрогнула.

— Пятнадцать минут! — довольно объявил шарманщик. — Точно по часам. Потому что это и есть часы. Просто хитрые.

Он повернулся к Митричу и протянул руку:

— Если часы дома сломаются — теперь знаете, к кому обращаться.

Митрич пожал руку.

— Солидно, — признал он. — Будем иметь в виду.

Маменька уже стояла в дверях. Будто пришла на звон будильной машины.

Ане ужасно хотелось остаться в мастерской ещё хотя бы на полчаса. Посмотреть другие механизмы. Потрогать карточки с музыкой. Понять, как машинка рисует на расстоянии.

Но Смольный уже будто тянул её за рукав. Требовал порядка, спокойствия, прямой спины.

Аня выпрямилась, как велел портной, и пошла к двери вслед за маменькой. Она ещё даже не поступила, а Смольный уже командовал её жизнью.

И это было странно.

Но почему-то казалось правильным.

До начала учёбы оставалось пять дней. Нужно было сходить к доктору — так требовал устав. Потом в церковь — потому что важные дела без божьей помощи не делаются. Потом на примерку платья. Подготовить бумагу, чернильницы, вещи.

Хотя вещей, как говорили, почти не понадобится, — там почти всё выдавали, — дел оказалось неожиданно много.

И все они требовали одного и того же: спокойствия, порядка, ровной спины.

Аня снова выпрямилась. На этот раз уже не специально. Будто сама стала механизмом. Как шарманка на карточках или координатный телеграф.

XI.

Церкви, церкви, церкви, церкви.

Перед каждым важным делом все всегда шли в церковь. И поскольку поступление в Смольный — дело, несомненно, важное, дядя Андрей настоял на том, чтобы идти в самую большую и красивую церковь в Петербурге. И обязательно поставить свечку Сергию Радонежскому. Чтобы в учёбе помогал.

Но вот по поводу учёбы Аня как раз не переживала. Ей было страшно совсем другое. Что она останется в Смольном, а мама уедет домой. Что спать придётся среди чужих девочек. Что если ночью станет страшно — никто не придёт и не скажет, что всё хорошо. И что теперь, кажется, всю оставшуюся жизнь придётся жить не дома, а в огромном чужом Петербурге.

Аня пыталась отвлечься разговорами с Митричем.

— А правда, что этот собор больше полувека строили?

— Да, барышня, ещё при позапрошлом императоре начали. При Александре Павловиче строили, при Николае Павловиче строили А в этом году только службы стали вести.

Возле церкви дядю Андрея ждали сослуживцы по министерству госимуществ.

— Поход в храм — важный акт социального взаимодействия, — сказал он перед выходом.

Сослуживцы ждали и разглядывали

Аня даже не сразу поняла, что.

Сначала показалось, что просто телега. Но телега эта была какая-то неправильная: обитая металлическими листами, с железными шестернями, пружинами, трубами и огромным котлом сзади. Из трубы поднимался дым, как от паровоза.

— Подметальная машина! — с гордостью объяснил им дворник.

— Ого! Чудо техники! — сказал один из чиновников, тощий.

— Даааа, — протянул дворник, с гордостью осматривая механизм, — при Николае-то Павловиче метлой мели. А теперь, при новом анператоре, — вот! Говорят, через пять лет всю Россию такими оснастят. А пока только в Петербурге семь. И ещё в Варшаве одна.

— По всей России, — сказал второй чиновник, потолще, — сначала надо дороги замостить. А то подметалка твоя утонет в грязи.

Чиновники расхохотались.

Андрей представил сослуживцев, но Аня не запомнила их имён. Да и зачем? Один тощий, второй толстый — и так вроде всё понятно.

— Ого, — сказал толстый, — так это и есть ваша смолянка?

Смольный, Смольный, Смольный, Смольный.

Где бы ни оказывалась Аня, теперь всегда говорили о нём.

Смолянки должны то, смолянки должны это. В институте учат тому, в институте учат сему. И причём никогда не говорили ничего конкретного. То спину держать, то платье не пачкать. Как будто без института нельзя платье в чистоте держать.

— Зато благодаря вам, Анна Петровна, — обратился тощий, — теперь у вашего дядюшки карьера расти будет!

Чиновники засмеялись. Маменька посмотрела на них достаточно строго, чтобы это вмиг прекратилось. И так же взглядом, она, кажется, потребовала объяснить.

— Чтобы получить должность получше или чин повыше, — объяснил толстый, — надо семейным человеком быть. Раньше-то он совсем по бумагам пропащим числился: ни детей, ни жены. А теперь — сирота на попечительстве. Да ещё и в Смольном!

— Хватит дурачиться, — отрезал дядя, — а то сейчас Софья решит, что я её дочь с корыстным умыслом в институт устроил

Дальше Аня не слушала.

Наблюдать за подметальной машиной было куда интереснее.

Внизу, оказывается, были щётки. Они крутились вместе с колёсами и закидывали всё в что-то вроде совка. А потом, видимо, всё содержимое совка попадало в огромный мусорный бак.