Сокровища Смольного

Александр Рыженков

Сокровища Смольного

I.

Сколько весит папа в гробу?

Мысль, конечно, постыдная. И уж точно не достойная порядочной барышни.

Однако после нескольких дней умопомрачительного одиночества и почти полного молчания в голову лезло всякое.

Наверное, как мамин дорожный сундук. Значит, нужно как минимум трое крепостных, чтобы его поднять.

Папы не было дома семь лет. Аня знала, что папа служит где-то далеко на Кавказе. Совершает подвиги и бьёт басурман. А ещё Аня знала, что имение живёт не за счёт крестьян, а за счёт его жалованья. Так всегда говорила матушка.

А теперь вот гроб.

Все эти люди, которые сейчас наполняли церковь, вели себя так, будто были папе закадычными друзьями. И, конечно, видели его буквально позавчера.

Все.

Вот прям каждый из этой огромной толпы.

Тут были крестьяне из соседних деревень, бородатый купец, дворяне в приличных костюмах, четверо батюшек. Отставные солдаты в поношенной рваной форме. В такой явно не ходят на войну.

У одного не было ноги.

По идее, герои войны должны восхищать. А этот — пугал.

— Это кто? — тихо спросила Аня у матери.

Мать не сразу поняла, о ком речь.

— Где?

— Вон тот, — Аня аккуратно кивнула.

Мать посмотрела и быстро отвела взгляд.

— Сослуживец твоего отца.

— Он страшный.

— Аня.

— Ну правда же.

— Не говори так. Он герой и ветеран. И ногу потерял на поле боя!

Будто нельзя одновременно потерять ногу в бою и быть страшным.

Папа лежал в гробу в парадном мундире, а сверху положили что-то вроде покрывала с крестами. Аня хотела поправить отцу воротник, но знала, что нельзя.

А страшный одноногий ветеран стоял в углу и наблюдал.

За спиной Ани шептались две старушки. Они вроде как говорили ровно то, что видели, но в их словах всё равно не было ни капельки правды.

— Молодой ещё вроде был...

Да нет, вон он седой уже совсем.

— Говорят, самоходная пушка взорвалась. Экспериментальная!

Кажется, никаких самоходных пушек не существует.

— А девочка-то как на него похожа...

Совсем не похожа. Тёмно-русые волосы, карие глаза. Едва курносая. Все всегда говорили, что Аня больше похожа на маму.

Священник вышел медленно. Он говорил слова, которые Аня слышала и раньше — на праздниках и службах, — но сейчас они звучали иначе: длиннее и как будто тяжелее. Некоторые слова она знала, а некоторые нет, но спрашивать не хотелось.

Да и нельзя.

Люди подходили к гробу по одному. Мужчины кланялись и крестились. Женщины вздыхали и говорили что-то шёпотом. Солдаты тоже подходили. И каждый что-то да говорил.

— Ну вот и всё, Пётр Петрович, — тихо сказал один, — а ты всё говорил, что не от пули помрёшь, а от водки.

— Тихон... — попытались его остановить.

— Да что «Тихон»? — буркнул солдат. — Он бы сам посмеялся.

От пули. Значит, и правда дело не в самоходной пушке. Солдату-то виднее.

А страшный одноногий ветеран держался в стороне.

Для вида подошёл.

Перекрестился.

И никому ничего не сказал.

— Иди, Анечка, — матушка подтолкнула её вперёд.

Аня подошла, посмотрела на отца и не знала, что делать дальше. Поцеловать? Где? Лоб? Руку? Она видела, как это делают другие, но всё равно боялась сделать не так.

Старушки у Ани за спиной продолжали шептаться.

— Дочку подвели.

Вообще-то подтолкнули только. А так — сама подошла.

— Маленькая ещё.

Ну это спорно: уже одиннадцать.

— Барышня-то сирота теперь...

Сирота — это когда ни мамы, ни папы. А мама — здесь и, слава богу, жива.

Аня так и не решила, как попрощаться с отцом. Она быстро наклонилась и коснулась губами края покрывала.

Покрывало было скользкое.

И пахло чем-то церковным.

Священник теперь читал по бумажке:

— Раб Божий Пётр Петрович Селиванов...

Потом прозвучало слово «новопреставленный», и ей это не понравилось.

Куда преставленный? К кому? Так бы и сказали, что мёртвый.

Грустно не было. Наверное, если бы она знала отца лучше и видела чаще — было бы. Но не было. И от этого становилось немножко страшно. Словно с ней что-то не так.

Когда служба закончилась, взрослые сразу заговорили громче. Кто-то обсуждал дорогу, кто-то морозы, кто-то службу на Кавказе.

— Хороший был офицер.

— Да-а... таких теперь мало.

— А ведь мог в штаб перевестись.

— Не захотел.

А страшный одноногий ветеран никому ничего не говорил.

А прямо за церковной оградой крестьянские дети прыгали с ветки дуба в сугроб.

— Гляди! Гляди, как я могу!

— А ну выше лезь!

— Дурак, провалишься!

Один прыгнул особенно неудачно и ушёл в снег почти целиком. Только голова торчала из сугроба.

Мальчишки захохотали.

Аня смотрела, как заколачивают крышку гроба её отца.

И в этот момент ей больше всего на свете хотелось прыгнуть с дуба в сугроб.

II.

Поминки показались Ане очень странной традицией. Почти как именины: все пьют, едят и нахваливают одного человека.

Только здесь говорили «был». И почему-то все знали про её отца больше, чем она сама.

Людей на поминки осталось меньше, чем было в церкви. Но всё равно почти все — незнакомые. Аня знала только матушку, приехавшего из Петербурга дядю Андрея и его единственного слугу Василия Дмитриевича.

Ну и парочку соседей, конечно же.

— ...а вы прям думаете, ребёнку тут интересно? — вдруг услышала Аня слова дяди Андрея. И все почему-то посмотрели на неё.

А потом на матушку. Матушка едва заметно кивнула.

Слава богу.

Аня правда чувствовала себя тут лишней. Гораздо интереснее сидеть в кабинете и читать какую-нибудь книгу. Гулливер ведь уже добрался до летающего острова, жители которого умели строить удивительные машины. И было безумно интересно, как там устроена жизнь.

Аня зашла в комнату отца. Когда-то это был кабинет: отец отвечал тут на письма, разбирал бумаги. Потом комнату просто использовали для хранения книг и документов. Иногда здесь работали маменька или приказчик.

— Ой!

Возле отцовского стола сидел солдат. Тот самый — одноногий, с густой бородой.

— Здравствуйте, барышня, — сказал он и попытался встать.

Ане показалось странным, что он сидит тут. И что встаёт так тяжело — ведь ещё несколько часов назад она заметила, как быстро он ходит на своей...

Палке? Подставке? Ножке от табурета? Как это правильно называется?

Намного быстрее, чем ожидается от человека без ноги.

— Извините, что сижу в кабинете вашего отца, — сказал солдат. — Просто тут тихо. А мне после контузии тяжело, когда шумно.

Он говорил спокойно. Даже слишком спокойно. Не как крестьяне в деревне. И не как городские господа. По-другому.

Солдат медленно пошёл к двери.

Уже возле выхода он вдруг остановился.

Обернулся.

Посмотрел на часы над столом.

Старые часы с потемневшим циферблатом давно не ходили — Аня это точно знала.

Солдат подошёл ближе и поднял руку. Сначала Ане показалось, что он хочет посмотреть время.

Но он не смотрел. Он слушал.

Потом осторожно нажал куда-то сбоку корпуса. Раздался тихий щелчок. Солдат замер на секунду, будто проверяя что-то, потом кивнул самому себе.

— Тут бывает заедает, — негромко сказал он. — Если долго не открывать.

И вышел. Дверь закрылась. Несколько секунд ничего не происходило.

Тик-так, тик-так, тик-так.

Аня подняла голову.

Часы, которые молчали уже несколько лет, вдруг пошли. И правда, починил.

Она медленно села за стол. Ровно так, как когда-то сидел здесь отец.

И в этот момент с полки упала книга.

Аня вздрогнула, подняла её и машинально поставила обратно. Книга вошла слишком легко. Странно. Раньше свободного места на полках не было. Может, это страшный одноногий ветеран что-то забрал?

Нет. Глупости. Зачем ему воровать книги? Наверное, маменька или приказчик унесли какие-то бумаги. В конце концов, солдат только выглядит пугающе. А на самом деле он ногу на войне потерял. И тоже, как папа, герой войны.

И может быть, даже совсем не страшный.

III.

После похорон стало правда тяжелее.

Маменька всё время говорила про деньги. Не прямо при Ане, конечно. Но взрослые всегда думают, что дети ничего не слышат.

Говорили, что оброк не приносит никаких доходов. И что в этом году траты надо будет сократить. А в следующем обязательно придумать, что делать с имением. Либо изыскать где-то средства, либо продать.

— На первое время хватит, — сказал дядя Андрей.

— А потом? — тихо спросила мама.

Дядя Андрей ничего не ответил.

Аня, конечно же, не хотела, чтобы имение продавали. Но её, конечно же, никто не спрашивал.

Потом дядя уехал. Сказал, что сначала в Петербург, потом зачем-то в Тверскую губернию, потом снова в Петербург. Перед отъездом наклонился к Ане и сказал:

— Вернусь с новостями.

Но новости приходили и без него. И только плохие.

Сначала уволили гувернантку. Без скандала. Даже почти ласково. Она собрала вещи, поцеловала Аню в макушку и сказала:

— Анна Петровна, вы уже большая. Вы со всем справитесь.

Аня не очень поняла, с чем именно должна справляться большая Анна Петровна, но всё равно кивнула.

Потом стали отменять занятия.

Сначала закончился французский.

— Потому что не с кем заниматься, — объяснила мама.

Потом арифметика.

— Ты и так всё знаешь.

Чтение оставили исключительно то, которое для души, а не то, которое положено. Но и книг новых дома не появлялось.

Именины прошли тише обычного.

У Ани и раньше не было много гостей на праздники. Очень трудно, знаете ли, завести друзей, когда ты единственная маленькая дворянка на всю округу. Не с крестьянскими же мальчишками дружить. Они, во-первых, опасные, а во-вторых, нельзя.

— Ничего, — сказала матушка, — камерные мероприятия — самые тёплые.

Ане подарили не игрушку или книгу, а новые туфли. Хорошие, настоящие, городские, с блестящими носами и металлическими пуговицами по бокам.

Но всё равно — новые туфли надо покупать, когда старые прохудились. А на именины дарить что-то по-настоящему интересное.

Дядя Андрей вернулся только в конце июля. И привёз из своего Петербурга две новости.

Во-первых, он договорился с друзьями, которые разбираются в экономике, помочь с имением.

А во-вторых, Аню определили куда-то для девочек.

— Это для сирот? — спросила она.

— Нет, ты что!

Взрослые рассказали, что это не для сирот, а наоборот — для представительниц самых благородных родов империи. И что дяде Андрею пришлось потрудиться, чтобы Аню, как дочь покойного героя войны, устроить туда за казённый счёт.

А называлось это учреждение Императорский Смольный институт благородных девиц.

А это значило, что и Ане, и матушке надо ехать в Санкт-Петербург.

IV.

Дорога заняла почти неделю.

За окнами экипажей мелькали одни и те же пейзажи. Берёзки, деревня, кладбище.

Василий Дмитриевич периодически что-то кричал деревенским мужикам.

— Далеко ли до Пскова?

— Да вёрст тридцать! — ответили мужики.

И опять: берёзки, деревня, кладбище.

Аня ждала Петербург, будто Рождества.

— А это уже Петербург?

— Нет, это Псков.

Постоялые дворы тоже походили друг на друга.

Те же лавки. Те же кружки. Те же разговоры.

— Ну как дорога?

— Да слава Богу.

— А у вас?

— Да слава Богу.

И почему-то люди беседовали, как старые знакомые. Хотя люди явно видели друг друга первый раз в жизни.

— А это уже Петербург?

— Нет, это Новгород.

Берёзки, деревни, кладбища.

А потом начала меняться дорога. Она стала шире. Ровнее. Экипажей стало слишком много, и никто никому не уступал. Потом появился шум. Не отдельные звуки, а постоянный гул, будто где-то рядом работала огромная машина.

А потом — запах.

Сначала Аня подумала, что где-то в кустах за дорогой сдохла кошка.

Запах становился сильнее. Сырость. Дым. Навоз. Гнилая вода. Уголь. Рыба. И ещё что-то непонятное, тяжёлое и городское.

Аннушка поморщилась.

— Чем тут пахнет?

Василий Дмитриевич хмыкнул.

— Столицей.

Аня уже не спрашивала, Петербург это или нет.

Она и так поняла.

Дядя Андрей глубоко вдохнул, даже не поморщившись. Так, наверное, вдыхают запах дома, когда оказываются в нём после долгой дороги.

Наверное, надо быть очень странным человеком, чтобы дышать в этом городе полной грудью. Приспособившимся, что ли.

— Вот теперь Петербург.

***

Экипажи грохотали со всех сторон.

Наверное, если встать посреди дороги — тебя затопчут, переедут и не заметят.

— Сколько же тут всего — тихо сказала Аня.

Они проехали один мост. Потом второй. Потом ещё.

Некоторые были каменные. Некоторые — железные, с тяжёлыми клёпаными фермами и сигнальными фонарями на башнях.

Внизу была тёмная вода. Не деревенская речка, а какая-то серьёзная, тяжёлая. Государственная.

У одного из мостов как раз звонил предупреждающий колокол.

Снизу, из-под пролётов, с шипением вырывался пар. Несколько рабочих в промасленных куртках крутили огромные колёса механизма.

— А зачем? — не поняла Аня.

— Разводить будут, — сказал дядя Андрей. — Ночью баржи пойдут.

Аня вытянула шею.

Она, конечно, слышала о разводных мостах. Но не могла представить, что конкретно вот этот мост — большой и тяжёлый, — по которому только что ехали экипажи, вдруг оживёт и разделится на две части. Так не бывает.

После набережной свернули. По обе стороны теперь тянулись дома.

Высокие. Ровные. С одинаковыми окнами. Дома тут стояли впритык, и по центру каждого чернела арка, ведущая во двор. Где-то вверх уходили лестницы. Где-то под крышами тянулись железные трубы.

— Тут можно заблудиться, — сказала Аня.

— Можно, — согласилась мама. — Поэтому в городе ты не будешь гулять одна.

В деревне можно было гулять где угодно. Но там было пусто, что ли.

А тут было сразу много всего.

Извозчики кричали друг на друга. Где-то звонил колокол. Где-то стучали молотки. Где-то за кирпичной стеной тяжело работала паровая машина — размеренно, как огромное железное сердце.

Иногда над улицей вдруг раздавался короткий свист, и из медных труб вырывался пар.

Аня почувствовала себя чужой.

В деревне пахло навозом, сеном или печкой. А здесь всё смешалось сразу: дым, сырые каналы, уголь, лошади, гнилая вода и ещё что-то металлическое. Будто сам воздух тёрли напильником.

— Фу, — не выдержала она.

Василий Дмитриевич усмехнулся:

— Это ещё ветер хороший.

Аня никогда в жизни не видела столько людей одновременно. Даже на ярмарке.

А тут все бегут, всё работает, шумит, едет.

V.

— Ну-ка, Митрич, надевай свой самый парадный сюртук!

Василий Дмитриевич был очень странным крепостным. У него было несколько комплектов одежды на все случаи жизни. Свободное время он коротал за книгами. И Аня была уверена, что однажды даже видела, как он ест по-дворянски: ножом и вилкой.

Матушка и дядя Андрей занимались своими взрослыми делами: ходили по салонам и разговаривали со знающими людьми о том, как спасти имение. А Ане в гувернёры определили Василия Дмитрича и отправили гулять.

Зато можно было ходить по городу и спокойно всё разглядывать.

Булыжники под ногами лежали ровно, плотно, почти без грязи. И по начищенной до блеска мостовой летали экипажи.

Лошади фыркали. Кучера орали друг на друга так, будто ругаться — часть городской работы.

Никто не стоял просто так.

Даже разговаривали здесь на ходу.

Из открытых лавок тянуло хлебом, кожей, дымом и чем-то сладким. Где-то звякнуло стекло. Потом резко заскрипел металл.

Аня вздрогнула и обернулась.

Вдоль стены медленно поднимался металлический поднос с ящиками. Сам по себе. Конструкция скрипела, кряхтела и дёргалась, но работала.

Наверху открылась дверь балкона.

Женщина забрала груз и крикнула вниз:

— Спасибо!

— Приятного аппетита! — донеслось с улицы.

Аня несколько секунд молча смотрела на механизм.

— Что это?

Митрич тоже посмотрел вверх.

— Какой-то механизм. Внутри шестерёнки, цепи ещё что-нибудь такое. Вот и ездит.

Сказал он это так, будто механизмы сами собой вырастают в Петербурге из мостовой.

Потом махнул рукой:

— Но это булочная. А нам нужна кондитерская. Андрей Петрович приказал угостить тебя десертом, которого в Псковской губернии не бывает.

В кондитерской было прохладно, как в погребе.

За стеклом стояли блестящие формы, металлические крышки и какие-то странные ящики. Всё выглядело очень аккуратно и немного подозрительно.

Митрич подошёл к прилавку и уверенно произнёс:

— Мороженое для барышни.

Продавец кивнул и исчез за дверцей. Оттуда сразу потянуло холодом. Настоящим. Будто зимой открыли окно.

— Мороженое что? — тихо спросила Аня.

Митрич задумался. Очень серьёзно. Как будто у него самого в голове были шестерёнки, цепи и ещё что-нибудь такое.

— Не знаю, — признался он наконец. — Но барин велел угостить.

— Оно холодное?

— А какое ж ещё, — удивился Митрич. — По названию если судить.

Продавец вернулся и поставил перед ними маленькую чашку.

Внутри лежало что-то белое, гладкое и блестящее. Аня посмотрела с подозрением.

— Это точно едят?

— Абсолютно точно, — сказал Митрич, — своими глазами видел.

Ложка оказалась холодной ещё до мороженого.

Аня осторожно попробовала.

И сразу вздрогнула.

Холод ударил в зубы, язык будто на секунду перестал понимать, что происходит. А потом появился вкус.

Очень чистый.

Как будто ешь снег, который почему-то ещё и сладкий. И жирный.

— Ну? — спросил Митрич.

Аня подумала.

— Интересно.

— В Петербурге много чего интересного, — философски заметил Митрич.

С мороженым они вышли обратно на улицу. Там оно сразу стало мягче, и Аня начала есть уже смелее.

Так, с чашкой в руках, они дошли до Летнего сада.

За оградой стало тише. Шум города будто отодвинули подальше. Аллеи тянулись ровно, деревья стояли аккуратно, а гравий под ногами хрустел спокойно и размеренно.

— Тут можно идти медленно, — сказал Митрич. — Город не обидится.

Аня кивнула и съела ещё ложку мороженого.

VI.

В парк вошли девочки.

Много.

Сначала Аня заметила платья.

Синие. Глубокого тёмного цвета, как море в шторм. Аня видела такое на картинах.

Эти девочки шли первыми, и сразу было видно, как трудно им идти спокойно. Одна чуть подпрыгивала на ходу, другая всё время оборачивалась к подружкам, кто-то едва сдерживал смех.

Они старались держаться парами, но постоянно сбивались.

— Как воробьи, — тихо сказала Аня.

— Ага, — согласился Митрич. — Дорогие императорские воробьи. Это смолянки, барышня. Ровно то, что ожидает и вас.

Следом шли девочки в сером. Постарше.

Эти уже двигались ровнее, хотя тоже не совсем идеально. Одна быстро шепнула что-то соседке, прикрыв рот ладонью. Молодая воспитательница рядом сделала вид, что не заметила, но уголки губ у неё дрогнули.

Девочки тут же выпрямились. Будто вспомнили, что они воспитанные.

А потом появились белые платья.

И Аня невольно замолчала.

Они были совсем другими. Спокойными. Светлыми. Шли медленно, будто вокруг них время текло по какому-то своему графику. Осторожнее, чем другие.

Солнце скользило по ткани, и на секунду казалось, что платья сами светятся.

Почти как в сказке.

— Какие красивые — очень тихо сказала Аня.

В этот момент раздался резкий голос:

— Госпожа Данилевич, не задерживайтесь в воротах!

Голос был сухой, чёткий и какой-то слишком правильный. Будто каждое слово сначала измерили линейкой.

Аня сразу посмотрела туда.

Перед строем стояла женщина. Высокая. Очень прямая. На ней было тёмное платье, совсем не похожее на остальные. Строгое. Узкое. Без единой лишней складки. Лицо бледное. Глаза внимательные и холодные. И длинный немецкий нос, из-за которого она казалась похожей на сердитую птицу.

Девушка в сером платье, к которой обратилась сердитая птица, вздрогнула, шагнула назад и быстро сделала книксен.

— Простите, госпожа Фогт! — сказала она торопливо.

Немка-воспитательница сурово оглядела строй.

Женщина медленно прошла взглядом по строю.

— Госпожа Оболенская, у вас на рукаве пыль.

Высокая девушка в белом тут же опустила глаза на рукав и быстро стряхнула невидимую пылинку.

— Смолянка должна выглядеть аккуратно до такой степени, — сухо сказала женщина, — чтобы выделяться этим в любом обществе, какое только можно вообразить.

Она сделала ещё шаг.

— Госпожа Румянцева, лента перекручена.

— Простите, госпожа Фогт.

Теперь Аня заметила, что девочки действительно всё время следят за платьями. Кто-то украдкой поправлял складки, кто-то проверял манжеты, кто-то стряхивал с юбки несуществующую грязь.

Даже белые платья каким-то образом оставались белыми.

Это казалось невозможным.

— И ещё раз напоминаю, — продолжила госпожа Фогт, — скамейки в Летнем саду существуют не для того, чтобы на них карабкаться ногами. Вы не гимназисты!

Строгая воспитательница, которую называли госпожой Фогт, едва заметно кашлянула в кулак, и девочки вытянулись.

— Фрайцайт, то есть время для прогулки в Летнем саду, должно начаться ровно в полдень. Но я думаю, если мы начнём раньше на несколько минут, ничего страшного не произойдёт. Особенно если госпожа Данилевич не будет пытаться доказать обратное.

Пара старших девочек в белых платьях с недоверием посмотрели на ту, которая минуту назад замешкалась в воротах.

Госпожа Фогт развернулась и сделала несколько шагов вперёд: она словно показала, что начался фрайцайт.

Аня тоже сделала несколько шагов, оказавшись возле начальницы смолянок

БАХ!

Вдруг раздался грохот.

Такой, который слышишь не ушами, а всем телом.

Ане показалось, что кто-то толкнул её в грудь изнутри. Воздух ударил в рёбра. Сердце дёрнулось и на мгновение сбилось, будто пропустило шаг.

Только потом она услышала звук.

Он был огромный и короткий одновременно — не громкий, а тяжёлый.

Такой, от которого не закрывают уши, потому что не успевают. Звук прошёл сквозь неё целиком, от макушки до пяток.

В животе стало пусто и холодно. Колени на секунду ослабли, как будто она резко встала после долгого сидения. Пальцы сами сжались вокруг чашки — она выскользнула из рук. В ушах зазвенело тонко и неприятно, будто кто-то натянул внутри тонкую проволоку.