Криминальные истории. Магазин у дороги

— Картина именно такая, — кивнула Марина. — Я не люблю забегать вперёд, но факты складываются однозначно. Власова — или того, кто тут был на его месте, — после драки вытолкнули в окно. Живого или мёртвого — пока сказать не могу. Крови в купе мало, значит, в купе его, скорее всего, не убили. Оглушили, ранили — да. А добило его, вероятнее всего, падение. Или то, что было после падения.

Завьялов отошёл от окна, сел обратно на полку и потёр лицо ладонями.

— Хорошо. Драка, окно, кровь. Это мотив насилия. Теперь — кто. Отпечатки сняла?

— Сняла. — Ковалёва оживилась, достала планшет. — И тут второй подарок. В купе масса отпечатков — что естественно, тут ехало четверо плюс проводница. Но я выделила свежие, оставленные явно в ночь происшествия. На столе, на оконной раме, на дверной ручке. И вот что вышло. Часть отпечатков — это сам Власов, я сверила с теми, что на его личных вещах, на бритвенном приборе из несессера, на телефоне — телефон, кстати, остался в чемодане, без зарядки, разряжен в ноль. А вторая часть свежих отпечатков — чужие. Крупные, мужские. И они везде: на столе, на раме окна, особенно много — на раме. Тот, кто открывал окно и толкал через него, держался за раму. Эти отпечатки я уже прогнала по базе.

— И? — Завьялов подался вперёд.

— И есть совпадение. — Марина повернула планшет к следователю. — Только вот фамилия не Терёхин. Совпадение в базе — на некоего Корнева Дмитрия Павловича. Ранее судим. Дважды. Первый раз — за грабёж, второй — за разбой с причинением вреда здоровью. Освободился полтора года назад. Вот его фото из дела.

Завьялов вгляделся в экран. С фотографии смотрел мужчина лет под сорок — резкие черты лица, тяжёлый взгляд, короткая стрижка. Лицо человека, которому не привыкать брать чужое силой.

— Терёхин Олег Николаевич, — медленно проговорил следователь. — А отпечатки — Корнева Дмитрия Павловича. Значит, наш «сосед по купе» ехал по чужим документам. По поддельному билету или по краденому паспорту. Грамотно. Купил билет на левое имя, чтобы по ведомости его потом не нашли. А отпечатки-то стереть не сообразил. Или не успел.

— Или был уверен, что тело не найдут, а без тела и дела нет, — заметила Марина. — Многие так думают. И многие на этом горят.

— Это точно. — Завьялов поднялся, прошёлся по тесному купе. — Так. Личность установлена. Корнев, рецидивист, грабитель. Едет по чужим документам в одном купе с состоятельным Власовым. Ночью между ними драка. Власова выбрасывают в окно. Корнев-«Терёхин» утром первым сходит с поезда, пряча лицо, с большой серой сумкой, и тут же бежит на электричку прочь из города. Картина проясняется. Осталось понять — из-за чего. Что не поделили? Чемодан Власова на месте, пальто на месте. Грабитель не взял дорогие вещи?

— А вот тут, Кирилл Дмитриевич, и кроется разгадка мотива. — Ковалёва присела у вскрытого чемодана, который стоял теперь на нижней полке распахнутым. — Я чемодан осмотрела. Дорогие вещи — костюм, рубашки, часы в футляре, ноутбук. Всё на месте. Грабитель ничего этого не тронул. Странный грабитель, согласитесь. Зачем убивать человека и оставлять часы и ноутбук?

— Незачем, — кивнул следователь. — Если только он не искал что-то конкретное. Что-то, что стоило дороже часов и ноутбука вместе взятых.

— Именно. — Марина извлекла из чемодана плоский кожаный портфель — тот самый, который, по словам проводницы, Власов не выпускал из рук. — Вот этот портфель проводница описывала. Власов с ним не расставался. Сейчас он пустой. Совершенно. Ни единой бумажки, ни документа. Только вот это. — Она раскрыла портфель и показала внутреннее отделение. — Видите? Внутри — следы. Прямоугольные вмятины на коже, потёртости. Будто тут лежали плотные пачки чего-то. Стопками. Ровными, увесистыми стопками. И ещё — вот, зацепилась за подкладку.

Она поднесла к свету пинцет. В зажиме желтела узкая бумажная полоска — банковская банкнотная лента, какими перетягивают пачки купюр.

— Деньги, — выдохнул Завьялов. — В портфеле были деньги. Много денег. Пачками, перетянутыми лентой.

— Похоже на то, — подтвердила эксперт. — Судя по вмятинам — портфель был набит плотно. Если это были крупные купюры... сумма серьёзная. Очень серьёзная. И вот её-то и нет. Ни денег, ни портфельного содержимого. Чемодан с барахлом грабитель бросил, а деньги забрал. Те самые деньги, что теперь, надо думать, едут в серой спортивной сумке в сторону Сосновки.

Завьялов медленно опустился на полку, сложил руки и задумался. Картина обретала чёткость, как проявляемая фотография. Состоятельный человек, Власов, везёт в портфеле крупную сумму наличными. Зачем? Куда? К конечной станции, в Заозёрск. Едет ночным поездом, бережёт портфель пуще глаза. А в соседях у него — рецидивист, грабитель, путешествующий по чужим документам. Случайность ли? Или Корнев знал о деньгах заранее, вычислил жертву, специально взял билет в это купе?

— Марина, ты понимаешь, что это меняет дело, — произнёс он наконец. — Это уже не пьяная ссора попутчиков. Это спланированное ограбление. Корнев либо знал про деньги, либо узнал в дороге — может, Власов проговорился, может, портфель приоткрылся. Дождался ночи, когда студенты сошли и они остались вдвоём. Напал. Завязалась драка — Власов сопротивлялся, защищал портфель. Корнев его одолел, оглушил, выпотрошил портфель. А чтобы избавиться от свидетеля и от тела — выбросил в окно. На ходу. В темноту. В расчёте, что тело не скоро найдут, а к тому времени он будет уже далеко, да ещё и под чужим именем.

— Складно, — согласилась Ковалёва. — И улики все в строку. Отпечатки Корнева на раме окна. Кровь Власова снаружи. Опустошённый портфель с банковской лентой. Бегство на электричке. Чужие документы. Не хватает двух вещей, Кирилл Дмитриевич. Самого Корнева — с деньгами и сумкой. И самого Власова — чтобы понять, жив он или мёртв, и подтвердить картину.

— Корнева возьмём, — твёрдо сказал Завьялов. — Лапин уже сел ему на хвост, электричку встретят. А вот Власов... — Он покосился на тёмное окно, за которым лил дождь и сгущались сумерки. — Власова надо найти раньше, чем его найдут вороны да лисы. Если он жив — каждый час на счету. Осенняя ночь, раненый человек под насыпью, без сознания, без помощи. Это смертный приговор сам по себе, даже без падения.

В этот момент в кармане у следователя завибрировал телефон. Он глянул на экран — Лапин. Поднёс трубку к уху.

— Слушаю, Игорь.

— Кирилл Дмитриевич! — голос оперативника звенел от возбуждения. — Электричку на Сосновку наши перехватили на станции Берёзовая! Терёхин-Корнев там! Сидит в третьем вагоне, серая сумка при нём, на коленях держит, не выпускает. Наряд его пасёт, как вы велели, — не трогают пока, только глаз не спускают. Брать?

Завьялов сжал телефон. Вот она, развязка, — близко, в руках. Но он усилием воли заставил себя не торопиться.

— Не брать пока. Пусть ведут. Доедет до Сосновки — там и встретим, тихо, без шума, чтоб не дёрнулся и сумку не сбросил. Мне эта сумка нужна целой, с содержимым. Я выезжаю в Сосновку. Игорь, и вот ещё что — срочно подними всё на Власова Артёма Сергеевича. Кто такой, чем занимается, откуда деньги, к кому ехал в Заозёрск. Мне нужно знать, зачем человек вёз полный портфель наличных через полстраны. Понял? Это ключ ко всему.

— Понял, Кирилл Дмитриевич! Уже копаю!

Завьялов убрал телефон и повернулся к Ковалёвой, которая аккуратно упаковывала пустой портфель в пакет для вещдоков.

— Корнева ведут до Сосновки. Деньги при нём, в сумке. — Следователь накинул ещё влажную куртку. — А я туда выезжаю. Ты тут заканчивай — кровь, отпечатки, ниточки, всё в лабораторию, заключение мне нужно официальное. И группу крови Власова установи обязательно — чтоб сличить с тем мазком на раме снаружи. Если совпадёт — а оно совпадёт — петля на шее Корнева затянется намертво.

— Сделаю, — кивнула Марина. — Кирилл Дмитриевич, а как думаете — жив Власов?

Завьялов задержался в дверях купе, оглядел напоследок место преступления — смятую полку, перевёрнутый стол, опустевший портфель, распахнутое в осеннюю тьму окно, через которое минувшей ночью вытолкнули человека.

— Не знаю, Марина, — честно ответил он. — Выпасть из поезда на ходу — это почти верная смерть. Почти. Но я двадцать лет в розыске, и поверь — люди иногда выживают там, где, кажется, выжить невозможно. Цепляются за жизнь зубами. Будем искать. И будем надеяться. А Корнев нам про эту ночь всё расскажет. До последней минуты. До последнего удара. Я ему такой возможности не упущу.

Он вышел из вагона в сырые сумерки. Дождь не унимался, и где-то там, в темноте, под мокрой насыпью, всё ещё ждал своего часа человек по фамилии Власов — живой или мёртвый. А в электричке, ползущей сквозь дождь к станции Сосновка, сидел убийца, прижимая к груди серую спортивную сумку, набитую чужими деньгами, и не знал ещё, что петля вокруг него уже затянута и каждый стук колёс приближает его не к спасению, а к расплате.

Глава 3. Попутчики

Станция Сосновка встретила Завьялова тем же промозглым дождём, что и весь этот бесконечный день. Маленький деревянный вокзальчик, тусклые фонари, лужи на разбитом перроне. Электричка из Берёзовой прибыла по расписанию, и брать Корнева решили чисто, без суеты, как и задумали. Двое оперативников в штатском вошли в третий вагон с обоих концов, ещё двое перекрыли выход на перрон. Корнев — он же по документам Терёхин — сидел у окна, прижимая к груди серую спортивную сумку, и нервно поглядывал в темноту за стеклом. Когда крепкие руки легли ему на плечи, он дёрнулся, рванулся было, но поздно: щелчок наручников оборвал его свободу.

— Не дёргайся, Дмитрий Павлович, — спокойно сказал Завьялов, подходя. — Или тебе привычнее Олег Николаевич? Будем разбираться, кто ты на самом деле. И что у тебя в сумочке.

Корнев побледнел, услышав своё настоящее имя, и сразу как-то сник, обмяк. Сумку у него аккуратно изъяли, при понятых, под протокол — её Завьялов вскрывать на перроне не стал, отложил до возвращения, чтобы всё было по закону, чтоб ни один адвокат потом не подкопался. Задержанного увезли в изолятор, а следователь, едва переведя дух, развернулся обратно — в Заозёрск. Дело только набирало обороты, и теперь, когда главный подозреваемый был в руках, требовалось укрепить картину свидетельскими показаниями. Корнев пока молчал, как партизан, твердил одно: «Ничего не знаю, спал всю ночь, ваш Власов сам куда-то делся». Значит, нужно было прижать его фактами.

А факты давали попутчики.

К утру следующего дня Игорь Лапин разыскал и доставил в ЦКР всех, кто минувшей ночью ехал в восьмом вагоне «Северной стрелы» и мог хоть что-то видеть или слышать. Завьялов разместился в кабинете и принялся вызывать их по одному.

Первой вошла та самая молодая пара — студенты, занимавшие верхние полки в четвёртом купе, прямо над Власовым и Корневым. Сошли они, как помнила проводница, на станции Кедровая, среди ночи. Парень, худощавый, в очках, по имени Антон, и девушка, Лиза, тоненькая, испуганная, держались за руки и явно робели.

— Расскажите, что помните, — мягко начал Завьялов. — Вы ехали в одном купе с Власовым и его соседом. Что между ними происходило? О чём говорили?

Антон откашлялся.

— Мы сели в Москве, как и они. Поначалу всё мирно было. Этот, на нижней полке, ну, сосед, который, — он сразу к Власову подсел, разговорился. Общительный такой, навязчивый даже. Всё расспрашивал: куда едете, по делам или как, далеко ли. А Власов... он сдержанный был. Отвечал коротко. И портфель свой всё к себе прижимал, под подушку даже пытался засунуть.

— Сосед интересовался портфелем? — насторожился следователь.

— Да, — кивнула Лиза тихо. — Я заметила. Он так... поглядывал на этот портфель. Раза два спросил, мол, что везёте, не золото ли. Шутил вроде. А Власов отшутился, сказал — документы рабочие. Но видно было, что нервничает. Прижимал портфель крепче.

— А ссоры не было? Когда вы сходили?

— При нас — нет, — сказал Антон. — Мы в Кедровой вышли, это часа в два ночи. Они оба не спали. Сосед чай предлагал Власову, бутылку какую-то доставал из сумки, выпить звал. А Власов отказывался. Напряжённо как-то было. Мы, честно, рады были выйти — неуютно в купе сделалось. Будто гроза собиралась.

Завьялов отпустил студентов, поблагодарив. Картина обрастала деталями: Корнев с самого начала «пас» жертву, интересовался портфелем, спаивал — видимо, рассчитывал, что захмелевшего Власова легче будет одолеть. Не вышло — Власов пить отказался.

Следующим вошёл пассажир из соседнего, третьего купе — грузный мужчина средних лет, командировочный по фамилии Зыков, ехавший в Заозёрск на завод. Этот был говорлив и держался уверенно, со своей версией наготове.

— Я вам так скажу, товарищ следователь, — заявил он, усаживаясь. — Слышал я ночью шум. Стенка-то между купе тонкая. Возня была, удар такой глухой, будто упало что тяжёлое. Я ещё проснулся, подумал — чемодан с полки свалился. А потом — голоса. Приглушённые. Один вроде вскрикнул. Я, грешным делом, решил — пьяные дебоширят. У нас же как: сядут мужики, нальют, потом и до драки. Я постучал в стенку, чтоб угомонились. Шум и стих. Я и заснул опять.

— Во сколько это было? — быстро спросил Завьялов.

Зыков задумался.

— Да часа в три, в начале четвёртого. Точно сказать не могу, на часы не глядел. Но уже после того, как поезд Кедровую прошёл, — мы как раз тогда стоянку имели, я от толчка проснулся, а потом снова задремал, и вот эта возня.

— А что за версия у вас, вы сказали? — уточнил следователь.

— Так пьянка же! — уверенно заявил Зыков. — Перепились, повздорили, подрались. Может, один другого и пырнул сгоряча, а потом протрезвел, испугался да сбежал. Знаю я эти поездные истории. Сколько раз бывало.

Завьялов кивнул, не разубеждая. Но про себя отметил главное: время. Около трёх ночи, вскоре после Кедровой, где сошли студенты. Глухой удар — падение тела на полку? — и приглушённый вскрик. Всё сходилось.

Третьей вызвали женщину из пятого купе, нервную особу лет сорока по фамилии Грачёва, ехавшую с маленькой собачкой. У неё была своя, совершенно иная версия.

— Я вам вот что скажу, — зашептала она доверительно, наклонившись через стол. — Не было никакой драки. Это всё инсценировка. Я как раз ночью в туалет выходила, мимо четвёртого купе шла. И слышала — там разговор был спокойный. Деловой такой. Один другому говорил что-то про деньги, про то, что «вернуть надо», про «расписку». Никто не дрался! А утром гляжу — одного нет. Я думаю, они сговорились! Власов этот сам сбежал, спрятался, чтоб от долгов уйти или страховку получить. А соседа подставил. Сейчас такое сплошь и рядом — инсценируют гибель, а сами с деньгами скрываются.

— Вы слышали слово «расписка»? — переспросил Завьялов, насторожившись. — И про деньги, про долг? Точно?

— Точно-точно! — закивала Грачёва. — «Долг», «вернуть», «расписка» — вот эти слова. Спокойно говорили, без крика. Потому я и думаю — сговор у них был.

Завьялов поблагодарил и её. Версия о добровольном исчезновении звучала наивно — кровь, следы борьбы, ободранная рама окна никак не вязались с мирным побегом должника. Но вот обрывок разговора, который уловила нервная пассажирка, был на вес золота. Деньги. Долг. Расписка. Это объясняло содержимое портфеля — крупную сумму наличными. Власов вёз кому-то деньги. Возвращал долг. Или, наоборот, ему возвращали.

Последним в кабинет привели проводницу, Раису Степановну, — её Завьялов оставил напоследок, чтобы свести воедино все нити.

— Раиса Степановна, припомните ещё раз вечер, — попросил он. — Когда вы чай разносили. О чём Власов с соседом говорили? Может, что про деньги слышали, про долг?

Проводница пожевала губами, припоминая.

— Да я мимоходом только... Власов, когда я чай подавала, по телефону как раз говорил. Я слышала краем уха, он кому-то сказал: «Не волнуйся, везу всё, до копейки. Завтра к обеду буду, рассчитаюсь, и квиты». Вот так примерно. Я внимания не обратила тогда, мало ли. А сосед его, этот, в это время на полке лежал, вроде дремал. Но я теперь думаю — не дремал он. Слушал. Глаза прикрыл, а сам слушал. Уж больно резко он глаза-то открыл, когда Власов про деньги говорил.

Завьялов медленно откинулся на спинку стула. Вот оно. Последний фрагмент мозаики встал на место. Власов вёз крупную сумму — «всё, до копейки», чтобы «рассчитаться» и быть «квиты». Долг. И Корнев это услышал. Лежал на полке, притворяясь спящим, и слушал, как состоятельный сосед говорит по телефону о деньгах, которые везёт в портфеле. Вот когда у рецидивиста вспыхнул в глазах хищный огонёк. Вот когда созрел план.

— Спасибо, Раиса Степановна, — проговорил следователь. — Вы очень помогли. Очень.

Когда проводница ушла, в кабинет заглянул Лапин — взъерошенный, с папкой в руках.

— Кирилл Дмитриевич, я по Власову нарыл! Слушайте. Артём Сергеевич Власов, сорок шесть лет, предприниматель из Москвы. Небольшая строительная фирма. И вот что важно: полгода назад он брал крупный займ — не в банке, а у частного лица, у некоего Гордеева, делового партнёра из Заозёрска. Под расписку. Сумма солидная. Срок возврата — как раз эти дни. Я с Гордеевым связался по телефону — тот подтвердил: ждал Власова со дня на день, тот звонил, обещал привезти всю сумму наличными, вернуть долг лично, из рук в руки, и забрать расписку.

— Вот и долг, вот и расписка, — удовлетворённо кивнул Завьялов. — Всё, как пассажирка из пятого купе слышала. Власов вёз деньги Гордееву — вернуть займ. Полный портфель наличных. Через всю страну, ночным поездом. И на свою беду оказался в одном купе с Корневым.

— А Гордеев? — спросил Лапин. — Может, он подстроил? Чтоб и долг не возвращать, и деньги получить?

— Проверим и Гордеева, — кивнул следователь. — Версию отрабатывать надо до конца, всех. Но пока всё указывает на Корнева. Отпечатки его на раме окна. Бегство по чужим документам. Серая сумка, которую он от себя не отрывал. Думаю, в этой сумке мы и найдём ответ. Едем вскрывать.

Он поднялся. Картина сложилась почти полностью: состоятельный должник везёт крупную сумму для возврата займа, рецидивист-сосед подслушивает разговор о деньгах, дожидается, когда схлынут лишние свидетели — студенты сходят в Кедровой, — и под покровом ночи нападает. Драка, удар, ограбление, выброшенное в окно тело. Оставалось последнее — открыть серую сумку и сличить то, что внутри, с пустым портфелем Власова. И найти самого Власова — живого или мёртвого.

— А ниточки, Кирилл Дмитриевич, — добавил Лапин, листая бумаги, — те, с оконной рамы, Марина пробила. Синтетика, тёмно-серая, с ветровки. И волокна совпадают с тканью куртки Корнева — той, что на нём при задержании была. Эксперт уже образец взяла.

Завьялов усмехнулся уголком рта. Петля затягивалась всё туже. Волокна с куртки на раме окна, через которое выбросили человека. Отпечатки на той же раме. Чужие документы. Бегство. И серая сумка, ждущая своего часа в комнате вещдоков.

— Хорошо работаешь, Игорь, — похвалил он. — Теперь — к сумке. И к Корневу. Пора этому «спящему попутчику» рассказать нам, что же на самом деле случилось в четвёртом купе минувшей ночью. А заодно — куда именно он вытолкнул Власова. Потому что человек всё ещё там, под насыпью. И я очень хочу успеть.

За окном кабинета по-прежнему моросил дождь. Где-то на сотнях километров стальной колеи между Кедровой и Заозёрском, среди мокрой осенней травы, лежал человек, вёзший чужие деньги, чтобы честно расплатиться по долгам. И только два человека на свете знали точно, где именно: один — мёртвый или умирающий, под насыпью. А второй — живой, в наручниках, в холодной камере изолятора, упрямо твердящий, что всю ночь спал и ничего не видел.

Завьялов накинул куртку и шагнул к двери. Молчание Корнева скоро будет сломлено — фактами, уликами, показаниями попутчиков. А самое главное доказательство дожидалось в серой спортивной сумке. Развязка была близка, и следователь чувствовал её, как охотник чует близкого зверя, — каждой жилкой, каждым нервом.

Глава 4. Долг

Комната для хранения вещественных доказательств в Заозёрском отделе ЦКР была тесной, без окон, с металлическими стеллажами вдоль стен и одним-единственным столом под яркой лампой. Сюда Завьялов и доставил серую спортивную сумку, изъятую у Корнева. Вскрывать её следовало по всем правилам — при понятых, при эксперте, под протокол и видеозапись, — чтобы ни одна буква впоследствии не вызвала сомнений в суде. Марина Ковалёва, успевшая к этому часу вернуться из вагона, натянула перчатки и взялась за молнию.

— Открываю, — объявила она негромко, для протокола, и потянула бегунок.

Молния разошлась с долгим хрустом. Завьялов наклонился над столом. Сверху, прикрывая содержимое, лежала та самая тёмная ветровка, скомканная наспех, — и на её рукаве, у манжеты, темнело бурое пятно. Марина осторожно извлекла куртку, развернула, осмотрела.

— Кровь, Кирилл Дмитриевич, — сказала она, указывая пинцетом. — На манжете и на правом рукаве. Брызги и мазок. Возьму на анализ — но, думаю, и тут совпадёт с группой Власова.

Под ветровкой обнаружилась смена белья, бритвенные принадлежности, початая бутылка коньяка — та самая, которой Корнев, видимо, пытался поить Власова. А на самом дне, завёрнутые в полиэтиленовый пакет, лежали они. Деньги.

Марина извлекала пачку за пачкой, выкладывая на стол ровными рядами. Плотные, перетянутые банковскими лентами, крупные купюры. Понятые — двое сотрудников вокзала — переглядывались, не скрывая изумления. Завьялов молча считал глазами. Сумма выходила внушительная — несколько миллионов, как он и предполагал.

— Вот они, — тихо произнёс следователь. — Долг Власова. Те самые деньги, что он вёз Гордееву.

— И смотрите, Кирилл Дмитриевич. — Ковалёва аккуратно повернула одну из пачек. — Банковские ленты. Точно такие же, как обрывок, что я нашла в портфеле. И номера на лентах последовательные. Если поднять, в каком банке Власов снимал наличные, — а это легко, — ленты совпадут до цифры. Это намертво привяжет деньги из сумки Корнева к опустошённому портфелю Власова.

— А вот это, — Завьялов указал на тонкую сложенную бумагу, торчавшую между пачками, — что такое?

Марина осторожно развернула лист. Это оказалась расписка — пожелтевшая, с печатями, заполненная от руки. Завьялов наклонился, прочёл вслух:

— «Я, Власов Артём Сергеевич, получил от Гордеева в долг сумму…» — Он поднял глаза. — Та самая расписка. Долговая. Которую Власов вёз, чтобы забрать у Гордеева после возврата денег. Чтобы порвать, погасить долг.

— А лежала в портфеле, вместе с деньгами, — задумчиво проговорила Ковалёва. — Логично. Власов вёз и наличные, и расписку — приехать, отдать деньги, получить расписку обратно, уничтожить. Стандартная схема при частном займе. Только вот расписку забрать должен был Гордеев — это его документ. А она оказалась здесь, в сумке Корнева.

Завьялов задумался. Что-то не складывалось в мелочи, и это «что-то» цепляло опытного следователя, как заусенец.

— Стоп, Марина. Расписку обычно держит у себя кредитор — тот, кто дал в долг. То есть Гордеев. А должник, Власов, везёт деньги, чтобы вернуть. Зачем же расписка оказалась у Власова, в его портфеле, по дороге к Гордееву?

Ковалёва пожала плечами.

— Может, Гордеев заранее переслал её Власову? Или они так договорились — Власов привезёт и деньги, и расписку, чтоб при встрече сразу всё закрыть, на месте порвать?

— Возможно, — кивнул Завьялов, но морщинка на его лбу не разгладилась. — А возможно, и нет. Эту деталь надо прояснить. С Гордеевым. Лично. Игорь!

Лапин, дежуривший у двери, заглянул в комнату.

— Гордеев в городе? — спросил следователь.

— В городе, Кирилл Дмитриевич. Я его ещё вчера предупредил, чтоб никуда не отлучался. Готов хоть сейчас приехать.

— Вези. Хочу с ним потолковать. И заодно проверить — а не он ли всё это устроил.

Час спустя в кабинете Завьялова сидел Гордеев — солидный, грузный мужчина лет пятидесяти, в дорогом костюме, с тяжёлым перстнем на пальце и настороженным взглядом. Держался он уверенно, но следователь отметил: пальцы нервно теребят край стола, а на вопросы человек отвечает чуть быстрее, чем следовало бы.

— Расскажите, как вы давали Власову в долг, — начал Завьялов без обиняков.

— Да чего там рассказывать. — Гордеев развёл руками. — Старый знакомый, партнёр. У него фирма строительная подвисла, кассовый разрыв, как это называется. Попросил выручить. Я и выручил, под расписку, по-человечески, без процентов почти. Полгода назад. Срок возврата — эта неделя. Он позвонил, сказал — везу всё наличными, лично, поездом. Я ждал. А он… вон оно как вышло.

— Расписка у кого хранилась? — Завьялов смотрел в упор.

— У меня, само собой, — без запинки ответил Гордеев. — Я ж кредитор. Расписка у меня лежала, в сейфе.

— В сейфе, — повторил следователь медленно. — А вот это любопытно, Сергей Аркадьевич. Потому что расписку мы нашли не у вас в сейфе. Мы нашли её в сумке у человека, который ограбил Власова в поезде. Вместе с деньгами. Как, по-вашему, расписка из вашего сейфа попала в портфель Власова, а оттуда — в руки грабителю?