Криминальные истории. Магазин у дороги

— Именно! — Денис щёлкнул пальцами. — Кто владеет спуском — тот владеет озером. Лодка, рыбалка, купание, да хоть лодочную станцию открывай. А места там, я узнавал, рыбные, и дачников полно — желающих к воде попасть хоть отбавляй. Корчагин, видать, давно положил глаз на этот спуск. Может, и впрямь хотел дело какое замутить, деньги делать. А Седов — поперёк дороги.

Горецкий перевернул очередной лист — заключение землеустроительной экспертизы. Пробежал глазами казённые формулировки и поднял брови.

— Так. А вот это любопытно. Суд назначил независимую экспертизу. И что она показала?

— А вот тут-то собака и зарыта, — торжествующе сказал Кораблёв. — Эксперты подняли старые документы, генеральный план посёлка ещё советских времён, замерили всё по-новой. И вынесли вердикт: граница проходит ровно там, где и стоял забор Седова все эти годы. То есть спуск к воде — законная, неоспоримая собственность Седова. А притязания Корчагина — пустые. Землемер его, как выяснилось, намерил с ошибками, не то по злому умыслу, не то по неграмотности. Короче, Корчагин дело вчистую проиграл.

— Когда вынесли решение? — быстро спросил Горецкий.

Денис сверился с записями, и лицо его сделалось значительным.

— А вот тут, Артём Вадимович, у меня прямо мурашки. Решение суда вступило в законную силу… три дня назад. За двое суток до убийства.

В кабинете повисло молчание. Горецкий медленно откинулся на спинку стула и забарабанил пальцами по столу. Картина складывалась с пугающей чёткостью — последний кусочек мозаики встал на место, и теперь было ясно видно, ради чего человек поднял весло на соседа.

— Вот тебе и корень, — тихо проговорил следователь. — Корчагин два года сутяжничал, нанимал землемеров, адвокатов, тратил деньги, нервы, мечтал прибрать к рукам этот спуск. И за двое суток до того, как окончательно всё проиграть… вернее, уже проиграв окончательно, без права обжалования… он встречает Седова на рассвете у воды. На той самой земле, которую суд только что навсегда закрепил за покойным. Представляешь, что у него в голове творилось?

— Злоба, — подсказал Денис. — Бессилие. Два года псу под хвост.

— Хуже, — покачал головой Горецкий. — Унижение. Седов теперь хозяин. Полный, законный, с печатью суда. И, зная характер покойного — а соседи в один голос твердят, что мужик он был не сахар, ершистый, — представь, что он сказал Корчагину в то утро. Стоят они у воды, на спорном спуске. И Седов так, с усмешечкой: «Ну что, Виталий, отсудил землицу? Чего ж ты тут топчешься, на моём-то берегу? А ну пошёл вон со своей рожей, чтоб духу твоего тут не было». Что-нибудь в этом роде.

— А у Корчагина — весло в руках, — мрачно закончил Кораблёв. — Он же лодку, видать, как раз с воды загонял или, наоборот, спускал. И не выдержал. Размахнулся — да по затылку.

— Похоже на правду, — кивнул следователь. — Но это пока наши с тобой фантазии. Красивые, складные, а доказательств — кот наплакал. Мотив есть, теперь железный. Угрозы свидетели слышали. Следы городской обуви на берегу. Лодка с кровью и чужими отпечатками. Тина на штанах у вернувшегося домой Корчагина. Но всё это — косвенное. В суде хороший адвокат это по косточкам разнесёт. Нужны прямые улики. Нужны отпечатки Корчагина, чтоб сличить с теми, что на борту. Нужно то самое второе весло.

Он захлопнул папку и поднялся.

— Едем. Хватит с него отсиживаться в своей берлоге.

К дачному посёлку Тихие Зори подъезжали уже в сумерках. Длинные тени от сосен ложились на пыльную дорогу, в окнах дач кое-где зажигался свет, пахло дымом и поспевающими яблоками. Идиллия, да и только. Если бы не белый уазик участкового, притаившийся в кустах напротив дома с зелёной крышей.

Лейтенант Пшеничный выскочил навстречу, едва Горецкий выбрался из машины.

— Товарищ майор! Никуда не выходил. Сидит. Я глаз не спускал. Свет вон только что в одном окошке зажёг.

— Молодец, лейтенант. — Горецкий оглядел дом. Добротный, двухэтажный, с резными наличниками — видно, что хозяин человек небедный и хозяйственный. — Денис, готовь всё для дактилоскопии. Будем брать отпечатки. Пшеничный, со мной. Заходим спокойно, без резких движений. Он пока ни в чём официально не обвиняется. Просто беседа.

Они подошли к калитке. Горецкий толкнул её — заперта изнутри на щеколду. Постучал.

— Виталий Корчагин! Откройте. Центр криминалистических расследований. Хотим с вами поговорить.

За забором послышалась возня, потом тишина. Свет в окошке погас.

— Корчагин, не усугубляйте! — повысил голос следователь. — Мы знаем, что вы дома. Не заставляйте нас ломать дверь. Откройте по-хорошему, и поговорим как люди.

Снова тишина. А потом из глубины двора донёсся хриплый, надломленный голос:

— Чего вам надо? Я ничего не сделал. Уходите.

— Тогда вам нечего бояться, — спокойно ответил Горецкий. — Откройте, и через десять минут мы уйдём. Если вы и правда ни при чём.

Долгая, мучительная пауза. Горецкий и Пшеничный переглянулись. Следователь уже прикидывал, не пора ли действовать решительнее, когда щеколда наконец лязгнула, и калитка приоткрылась.

На пороге стоял мужчина лет сорока пяти — грузный, обрюзгший, с лицом серым, как пепел, и глазами, в которых плескался затравленный, животный страх. Одет он был в мятую футболку и спортивные штаны, и Горецкий сразу, цепким взглядом профессионала, отметил главное: штанины были застираны, но по краю, у самого низа, остались бурые разводы и присохшие зеленоватые частицы. Тина. Озёрная тина, которую он пытался отмыть, да не дочиста.

— Виталий Корчагин? — уточнил следователь, шагнув ближе.

— Ну я, — буркнул тот, не глядя в глаза. — И чего?

— Майор Горецкий, ЦКР. — Следователь предъявил удостоверение. — Расследую гибель вашего соседа, Павла Седова. Где вы были сегодня утром, между четырьмя и пятью часами?

При имени Седова Корчагина передёрнуло. Он судорожно сглотнул, переступил с ноги на ногу.

— Спал я. Дома спал. Утром встал, по делам уехал.

— На машине?

— На машине.

— А вернулись пешком, — мягко заметил Горецкий, не сводя с него глаз. — В обед. Грязный, в тине по колено. Соседи видели. Где же ваша машина, Виталий? И откуда тина, если вы, как утверждаете, на берег и не спускались?

Лицо Корчагина пошло пятнами. Он открыл рот, закрыл, снова открыл, явно лихорадочно соображая, что соврать. Руки его, висевшие вдоль тела, мелко подрагивали — и Горецкий отметил, что на тыльной стороне правой ладони багровеет свежая ссадина.

— Я… я машину в сервис отогнал, — выдавил наконец Корчагин. — Сломалась. Пешком и шёл. А тина… тина — это я, это… за грибами в лес ходил, через болотину.

— За грибами. В тине по колено. С озёрной ряской на штанах, — без выражения повторил следователь. — Любопытные у вас грибные места, Виталий. Прямо на дне Соснового озера растут, не иначе.

Корчагин побледнел ещё сильнее и попятился вглубь двора.

— Что вам от меня надо?! — почти выкрикнул он. — Утонул Седов, сам утонул! Допился, оступился и утонул! Все знают, что он пил! Я тут ни при чём! Уходите, у вас на меня ничего нет!

— А вот это мы сейчас проверим, — спокойно сказал Горецкий и кивнул Денису, который уже доставал из чемоданчика всё необходимое. — Виталий, нам нужны ваши отпечатки пальцев. Дело добровольное, но, если откажетесь — оформим принудительно, через суд, что в вашем положении выглядит, прямо скажем, скверно. На лодке покойного — той самой, что кто-то спрятал в камышах, — обнаружены чужие отпечатки и человеческая кровь. Если они не ваши — вы свободны, и мы извинимся. Если ваши — будем разговаривать всерьёз.

Слова про лодку и кровь подействовали на Корчагина как удар тока. Он отшатнулся, врезавшись спиной в стену сарая, и затравленно заозирался — как зверь, угодивший в капкан и ищущий, куда бежать. Но бежать было некуда: впереди — следователь, сбоку — крепкий Пшеничный, у калитки — Денис с дактилоскопической картой.

— Вы… вы не имеете права… — пролепетал он.

— Имеем, Виталий. Имеем полное право. — Горецкий шагнул ещё ближе и заговорил негромко, почти доверительно. — Послушайте меня. Я двадцать лет ловлю убийц. И я вижу человека насквозь. Вы не злодей. Вы не хотели этого. Я понимаю — два года тяжбы, проигранный суд, обида, унижение. Седов вас задирал, насмехался. Вы сорвались. С каждым может случиться. Но чем дольше вы запираетесь, тем хуже себе делаете. Расскажите, как было. Облегчите душу. Я же вижу — вас изнутри это жжёт со вчерашнего дня. Вы спать не можете, в окно глядите, ждёте, когда за вами придут. Так вот — мы пришли.

Корчагин стоял, вжавшись в стену, и плечи его начали мелко трястись. По серому, обрюзгшему лицу покатились слёзы — крупные, грязные, прокладывая дорожки сквозь дневную щетину. Железная маска отрицания дала трещину.

— Я не хотел… — прошептал он едва слышно. — Богом клянусь, я не хотел его убивать…

Горецкий замер. Он узнавал этот момент — момент, когда человек ломается, когда правда, которую он держал в себе, рвётся наружу, не в силах больше оставаться внутри. Самое важное было — не спугнуть.

— Я знаю, — мягко сказал следователь. — Расскажите. С самого начала.

Но Корчагин, словно опомнившись, мотнул головой, утёр лицо рукавом и хрипло выдавил:

— Нет. Не здесь. И не так. Я… мне надо сесть. Дайте воды.

— Конечно. — Горецкий кивнул Пшеничному, и тот придержал калитку. — Пройдёмте в дом. Денис, отпечатки снимем там же. И, Виталий… — следователь сделал паузу, — то весло. Второе. Где оно? Лучше отдайте сами. Это зачтётся.

Корчагин вздрогнул всем телом, бросил быстрый, испуганный взгляд в сторону сарая — и Горецкий мгновенно понял, где спрятано орудие убийства. Но виду не подал. Пусть скажет сам. Пусть выложит всё — про спор о земле, про роковое утро на берегу, про удар, после которого тихие воды Соснового озера навсегда сомкнулись над головой рыбака Павла Седова.

Развязка была близка. И следователь Артём Горецкий чувствовал её приближение всем своим существом — как чувствуют грозу за миг до первого раската грома.

Глава 4. Лодка

Дом Корчагина изнутри оказался под стать хозяину — добротный, но запущенный, со следами былого достатка и нынешнего запустения. В большой комнате на первом этаже пахло прокисшим, нежилым духом, в раковине громоздилась немытая посуда, на столе валялись пустые бутылки. Видно было, что человек последние дни жил тут как в берлоге, не заботясь ни о чём.

Горецкий усадил хозяина на табурет посреди комнаты, сам опустился напротив, на стул. Пшеничный встал у двери, перекрывая выход. А Денис Кораблёв, не теряя времени, расстелил на углу стола свою дактилоскопическую карту, разложил валик, краску, салфетки.

— Виталий, давайте руку, — деловито сказал криминалист. — Сейчас откатаем пальчики, и всё станет ясно.

Корчагин затравленно глянул на свои ладони, будто они принадлежали не ему, а какому-то чужому, враждебному существу. Потом медленно, как во сне, протянул правую руку. Денис ухватил её, прижал к валику с краской и принялся аккуратно прокатывать палец за пальцем по бумаге — большой, указательный, средний.

— Так-так, — бормотал он себе под нос, разглядывая отпечатки через лупу. — Завитки, петельки… ну-ка, ну-ка.

Он достал планшет, на экране которого светились снимки отпечатков, снятых с борта лодки и с уцелевшего весла. Положил рядом свежую дактокарту Корчагина. Принялся сличать — узор за узором, линию за линией. Горецкий молча наблюдал. Корчагин сидел не дыша, уставившись в одну точку, и крупная капля пота сползала у него по виску.

Минуты тянулись мучительно. Наконец Денис поднял голову, и по лицу его всё было ясно ещё до слов.

— Совпадение, Артём Вадимович. Полное. — Он постучал пальцем по экрану. — Вот этот, с борта лодки, — большой палец правой руки Корчагина. Двенадцать совпадающих признаков, тут и спорить не о чем. И на весле — его же, указательный и средний. Он держался за эту лодку. Хватался за борт. Руками, которые, судя по бурым следам рядом, были в крови.

В комнате повисла тяжёлая, давящая тишина. Корчагин издал какой-то сдавленный звук — не то стон, не то всхлип — и обхватил голову руками.

— Ну вот, Виталий, — негромко произнёс Горецкий. — Теперь это уже не мои фантазии и не болтовня соседей. Это наука. Ваши отпечатки на лодке убитого. Ваша рука хваталась за борт. И кровь Седова — а это, не сомневайтесь, его кровь, экспертиза подтвердит группу — там же, рядом с вашими пальцами. Объясните мне, как так вышло, что вы цеплялись за лодку человека, которого, по вашим же словам, и в глаза этим утром не видели?

Корчагин молчал, раскачиваясь на табурете.

— Денис, — продолжал следователь, не сводя глаз с хозяина дома, — а что там по крови на весле? По тому, что в лодке осталось?

— Кровь на оставшемся весле тоже есть, — отозвался Кораблёв. — Немного, у самой лопасти. Но смазанная. Похоже, этим веслом не били — оно просто лежало рядом, на него брызнуло. А вот то, которым ударили, второе, — оно исчезло. И на нём, я уверен, крови куда больше. И щепка, что Вероника из раны достала, — она именно от такого весла, по краске и по дереву сходится один в один.

Горецкий медленно поднялся, прошёлся по комнате и остановился у окна, выходящего на тёмный двор и угадывающийся за ним силуэт сарая.

— То весло, Виталий, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы спрятали его в сарае. Я видел, как вы туда глянули. Лучше скажите сами и отдайте. Каждый шаг навстречу следствию вам сейчас в плюс. А каждая попытка спрятать, соврать, выкрутиться — в минус. Подумайте.

Плечи Корчагина опустились. Он долго молчал, глядя в пол, а потом глухо, обречённо проговорил:

— В сарае. Под верстаком. Завернул в мешковину… смыть кровь хотел, да руки не дошли. Думал, ночью в лес отнесу, закопаю. — Он поднял на следователя пустые, выгоревшие глаза. — Не отнёс. Сил не было. Сидел тут и ждал. Знал ведь, что придёте. Всё знал.

Горецкий кивнул Пшеничному.

— Лейтенант, с Денисом — в сарай. Изъять весло по всем правилам, с понятыми, с протоколом. Сфотографировать, как лежит, упаковать. Это главная улика, чтоб ни одна соринка не потерялась.

Пшеничный и Кораблёв вышли. Через несколько минут со двора донеслись их приглушённые голоса, скрип двери сарая, щелчки фотоаппарата. А Горецкий остался наедине с Корчагиным — и это было именно то, чего он добивался. Когда человек сломлен, когда улики легли неопровержимой грудой, самые честные слова он говорит вот так — без свидетелей, без протокола, глаза в глаза.

— Расскажите, Виталий, — мягко сказал следователь, снова садясь напротив. — Как было на самом деле. Не для протокола пока. Для себя. Я же вижу, вы не закоренелый убийца. Вас это грызёт.

Корчагин судорожно вздохнул, отёр лицо ладонью.

— Грызёт, — выдохнул он. — Со вчерашнего утра места себе не нахожу. Глаза закрою — а он на меня смотрит, Пашка-то. Из воды смотрит.

— С самого начала, — повторил Горецкий. — Зачем вы пошли к озеру на рассвете?

— А я и не к нему шёл, — Корчагин криво усмехнулся. — Я к лодке его шёл. К казанке. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Понимаете… проиграл я суд. Вчистую проиграл. Два года бился за этот спуск, за берег. Деньги вложил, землемеру платил, адвокату платил. Мечтал — поставлю лодочную станцию, дачников катать буду, рыбакам лодки в аренду. Дело верное, озеро рыбное, народ повалит. А выходило бы всё через тот пологий спуск, через седовскую землю. Без него — никак, у меня-то берег обрывистый, не подойти. И вот суд решил: спуск — Пашкин. Навсегда. Всё, конец мечте.

— И вы решили насолить ему, — подсказал следователь.

— Решил. — Корчагин опустил голову. — Глупо, по-детски. Но обида душила. Думаю: ладно, землю отсудил — а лодку твою я попорчу. Угоню да утоплю в дальних камышах, у болота. Будешь без лодки куковать, рыбак хренов. Хоть так досажу. Встал затемно, пошёл к воде, к его мосткам, где казанка привязана была. Отвязал, столкнул, грести начал к тому берегу, к осоке. А тут…

Он осёкся, и лицо его исказилось.

— А тут — он, — глухо закончил Корчагин. — Пашка. Вышел на берег с удочкой, на зорьку, как всегда. Увидел, что я его лодку угоняю. И давай орать на весь посёлок: «Стой, ворюга! Куда лодку потащил?! Я тебя посажу! Мало тебе земли, ты ещё и красть удумал?!» И — в воду, за мной. Догнал, за борт ухватился, лодку к берегу тянет. А сам кроет меня на чём свет стоит. И про суд, и про то, что я нищеброд, неудачник, что он меня по миру пустит, в тюрьму упечёт за угон.

Горецкий слушал, не перебивая, лишь изредка кивая. Картина, которую он мысленно нарисовал ещё в морге, обретала живые, страшные подробности.

— Мы боролись за эту лодку, — продолжал Корчагин, и голос его дрожал. — Он за один борт тянет, я за другой держусь. Вода по грудь, холодная. Он сильнее меня, здоровее. И всё орёт, орёт, слюной брызжет, грозит. А у меня в голове помутилось. Два года унижений, и вот опять он надо мной измывается, опять победитель, опять я — никто. И весло… весло в руках было, я ж грёб. Я и сам не понял, как. Размахнулся — и по голове ему. Сзади, по затылку. Думал — отпугнуть, чтоб отстал, чтоб отцепился. А он… он сразу обмяк. Без звука. И — под воду.

Корчагин закрыл лицо руками, плечи его затряслись.

— Я перепугался. Стал его звать, тормошить — а он не отзывается, лежит лицом вниз, покачивается. Я понял — конец. Убил. — Он всхлипнул. — И тут, вместо того, чтоб на помощь звать, чтоб людей будить, — струсил я. Подло струсил. Думаю: скажут — я убил, из-за земли, из-за лодки, все ж знают, как мы враждовали. Посадят. И вот, вместо того, чтоб спасать… я лодку угнал в камыши, спрятал. Весло окровавленное — с собой. Думал, концы в воду, скажут — сам утоп по пьяни. А следы-то остались. И на лодке, и на весле, и на штанах моих эта тина проклятая.

Он поднял на Горецкого мокрое, измученное лицо.

— Не хотел я его убивать. Богом клянусь, гражданин следователь. Попугать хотел, отбиться. А вышло… вышло вон как. Одним ударом всю жизнь себе сломал. И ему — отнял.

Горецкий молчал. За окном слышались шаги возвращающихся Пшеничного и Кораблёва. Денис нёс длинный свёрток в мешковине — то самое второе весло, орудие убийства, на котором, вне всякого сомнения, экспертиза найдёт и кровь Седова, и отпечатки Корчагина, и недостающую щепку, что войдёт в скол на лопасти, как ключ в замок.

— Знаете, Виталий, — наконец заговорил следователь, и в голосе его не было ни торжества, ни злорадства — одна усталая горечь. — Вот что я вам скажу. Если бы вы тогда, в воде, поняв, что натворили, кинулись его спасать, звать людей, — может, врачи бы и откачали. Он ведь не от удара умер. Он захлебнулся. Потому что вы, испугавшись за свою шкуру, бросили оглушённого человека тонуть. И угнали лодку, вместо того, чтоб вытащить его на берег. Вот это, Виталий, и есть самое страшное в вашей истории. Не удар сгоряча. А то, что было после.

Корчагин затрясся всем телом и зарыдал — некрасиво, в голос, размазывая слёзы по серому лицу. Горецкий поднялся, отошёл к окну. Он повидал на своём веку немало убийц — расчётливых, хладнокровных, жестоких. Этот был не из таких. Этот был слабым, завистливым, трусливым человеком, которого собственная мелочная злоба и минутный страх превратили в убийцу. И от этого было ещё тоскливее.

Денис вошёл в комнату, осторожно положил свёрток на стол, развернул мешковину. В свете лампы тускло блеснуло деревянное весло, выкрашенное серовато-голубой влагостойкой эмалью. У самой лопасти, по ребру, темнели бурые потёки, а сбоку белел свежий скол — то самое место, от которого откололась щепка, застрявшая в ране несчастного Седова.

— Вот оно, Артём Вадимович, — тихо сказал криминалист. — Орудие. Кровь на лопасти, на ребре. И скол. Вероника обрадуется — щепочка её прямо сюда ляжет, я уже вижу.

Горецкий кивнул, не отрывая взгляда от весла.

— Оформляй изъятие до конца. И вызывай конвой. — Он повернулся к Корчагину, который всё ещё всхлипывал на табурете. — Виталий Корчагин, вы задержаны по подозрению в убийстве Павла Седова. Сейчас вам зачитают права, и мы поедем. Там вы дадите показания уже официально, под протокол, в присутствии адвоката. Всё, что вы рассказали мне сейчас, повторите следователю — и, поверьте, чистосердечное признание и помощь следствию суд учтёт. Это единственное, что вам теперь осталось.

Корчагин медленно поднялся, протянул вперёд дрожащие руки — будто сам подставлял их под наручники. На лице его, мокром от слёз, проступило странное, почти облегчённое выражение. Так выглядит человек, с плеч которого сняли непосильную ношу. Двое суток он метался по этому дому, гонимый страхом, прислушиваясь к каждому шороху, ожидая стука в дверь. И вот стук раздался — и всё кончилось. Прятаться больше не нужно. Бежать некуда. Игра окончена.

— Я всё расскажу, — прошептал он. — Всё, как было. Устал я. Так устал.

Пшеничный защёлкнул наручники, зачитал задержанному его права. Денис заканчивал упаковывать весло, фотографировал, описывал. А Горецкий стоял у окна и смотрел в темноту, туда, где за деревьями и крышами дач лежало невидимое сейчас Сосновое озеро — тихое, гладкое, хранящее под своей зеркальной гладью отголоски разыгравшейся на рассвете трагедии.

Дело было раскрыто. Улики сложились в неопровержимую цепь: рана от весла и щепка в ней, спрятанная лодка с отпечатками и кровью, тина на одежде, мотив, выросший из двухлетней тяжбы, угрозы при свидетелях и, наконец, само орудие убийства да полное признание. Ни один адвокат теперь не вытащит Корчагина из этой паутины фактов.

Но радости Горецкий не чувствовал. Он редко её чувствовал в такие минуты. Один человек был мёртв, другой — сломал себе жизнь, и всё это — из-за клочка песчаного берега у тихого лесного озера да из-за неумения двух соседей жить в мире.

— Тихие воды, — пробормотал следователь себе под нос, глядя в ночь.

Завтра будет суд, экспертизы, протоколы, долгая казённая процедура. А сегодня над дачным посёлком Тихие Зори висела тёплая августовская ночь, стрекотали кузнечики, пахло яблоками и дымом, и ничто больше не нарушало покоя — кроме тихих рыданий человека, которого уводили в наручниках из дома с зелёной крышей.

Глава 5. Удар веслом

Кабинет для допросов в Центре криминалистических расследований был тесным, безликим помещением с привинченным к полу столом, двумя стульями да забранной в металлическую сетку лампой под потолком. Здесь, в этих голых стенах, заканчивались сотни человеческих историй — здесь сознавались, отпирались, лгали и каялись. Сюда наутро после задержания и привели Виталия Корчагина — уже не того затравленного зверя, что метался по своей даче, а человека пустого, выгоревшего изнутри, с лицом серым и неподвижным, как у гипсового слепка.

Горецкий вошёл, держа под мышкой папку с делом, и сел напротив. Рядом, у стены, пристроился молоденький адвокат по назначению — суетливый, с бегающими глазами, явно тяготившийся безнадёжностью своего подзащитного. В углу за маленьким столиком устроилась секретарь-машинистка для протокола.

— Итак, Виталий Андреевич, — следователь раскрыл папку, разложил перед собой бумаги. — Сегодня мы запишем ваши показания официально, под протокол. Вчера вечером вы признались мне в содеянном. Готовы ли вы повторить признание сейчас, в присутствии вашего адвоката, понимая, что эти слова будут зафиксированы и использованы в суде?

Корчагин медленно поднял глаза. Под ними залегли тёмные, набрякшие мешки — видно, ночь в камере он провёл без сна.

— Готов, — глухо проговорил он. — Чего уж теперь. Запутался я. Совсем запутался.

Адвокат дёрнулся было, наклонился к подзащитному, зашептал что-то про право не свидетельствовать против себя, но Корчагин только устало отмахнулся.

— Оставьте, молодой человек. Поздно мне в молчанку играть. На душе тошно. Хочу выговориться, чтоб хоть чуточку полегчало. — Он повернулся к Горецкому. — Спрашивайте, гражданин следователь. Я всё как на духу.

Горецкий кивнул машинистке, и та застучала по клавишам.

— Начнём с самого начала. Расскажите про то утро. День, время, что вы делали.

Корчагин облизнул пересохшие губы и заговорил — медленно, тяжело, будто каждое слово давалось ему с болью.

— Позавчера это было. На рассвете. Я и не спал почти в ту ночь — какой сон, когда суд проигран? Два года жизни коту под хвост. Всё про этот спуск думал, про лодочную станцию свою, которой теперь не бывать. Ворочался, ворочался, а часа в четыре встал. Темно ещё, чуть сереет. И такая во мне злоба поднялась на Пашку — словами не передать. Думаю: ладно, землю ты у меня отнял по бумажке. А я тебе тоже досажу. Лодку твою угоню да утоплю к чёртовой матери. Будешь знать.

— Вы заранее это задумали? — уточнил Горецкий, не поднимая глаз от протокола. — Или решение пришло в ту ночь?

— В ту ночь и пришло. Сгоряча. — Корчагин покачал головой. — Я ж не убивать шёл, поймите. И в мыслях не было. Лодку попортить — да, было. Мелко, гадко, по-бабьи, теперь сам вижу. Но не убивать.